Зори на просеках

ПРИЗВАНИЕ

Передо мной сидел молодой худощавый человек в светло-коричневом костюме и рассказывал о себе.

Постукивали колеса поезда, отсчитывая метр за метром пройденный путь. А за окном мелькали березы, погруженные в утреннюю дрему, сверкала роса на траве, дымился пар на озерах.

На остановках полусонный проводник выходил в тамбур, отворял дверь, в вагон шумно вваливались, внося утреннюю прохладу, новые пассажиры с рюкзаками за спиной, с чемоданами в руках, с корзинами помидоров, грибов. Все это пассажиры местные, «пригородные», и едут они в областной центр. Народ шумный, веселый.

Мой собеседник прерывал рассказ, хмурился, а когда все рассаживались по своим местам и поезд трогался, продолжал.

…Так вот, у каждого из нас есть на земле такой уголок, куда нас влечет. Сначала я не понимал, что же там, куда я и сейчас еду, для меня дорого: извилистая, заросшая тальником речка, перелески с тетеревиными токовищами, журавлиные песни на заболоченных озерах или люди, работа?

На полустанке меня обычно ожидала подвода. Место кучера в ходке занимала Вера, дочь колхозного пчеловода, смуглая, черноглазая девушка, с длинной и тугой косой за плечами. Такую косу сейчас редко увидишь. Вера сухо бросала мне: «Здравствуйте. Садитесь», — и, натягивая вожжи, умело сдерживала горячего жеребца.

Я усаживался рядом с Верой в коробе, отбирал у нее вожжи, и мы ехали через овраги и перелески на пасеку, куда вели кривые заросшие проселочные дорожки. Там работал отец Веры, Арсентий Фомич.

Когда полустанок скрывался за лесом, Вера оживала, начинала петь песни, оживленно что-то рассказывать. Эти то грустные, то веселые песни всегда звучат в моем сердце.

Отец Веры хотел, чтобы его дочь стала инженером. Он считал, что инженер превыше всех. Агроном, врач, учитель в его понимании были на голову ниже инженера.

Он выбрал для дочери по совету друга институт железнодорожного транспорта и осенью отправил ее учиться.

Для меня заветным городом стал Новосибирск. Там жила Вера, оттуда я получал ее письма.

Когда я по работе приезжал к Арсентию Фомичу, он неторопливо вынимал из шкафа папку с письмами, бросал на стол.

— На, читай. Все от нее. Не забывает стариков.

Вера писала об институте, преподавателях, студентах. Но в каждом письме сквозила тоска по родному дому. Ее угнетала городская сутолока, каменные громады домов, грохот машин на улицах. Арсентий Фомич уверен был, что все это пройдет и что со временем ее за уши не вытянешь из города. Там все условия. О дровах, о воде и думать не приходится. Рай, а не жизнь.

— Ну, как? — спрашивал он меня, когда я отрывался от писем.

— Грустит.

— Пустяки. Привыкнет.

Мотая седеющей головой, как бы удивляясь девичьему легкомыслию, он, притворно вздыхая, говорил:

— Заметил: о тебе — ни слова, варначка этакая. Ну, ясно: там столько студентов, что ей некогда думать о нас. Но пусть знает, что, пока я жив, замуж пойдет только с моего разрешения. Думаю, что зять тоже инженер будет. Это как пить дать. Вот так: не было ни шиша, да вдруг два гроша. Наша родовая должна перейти в городскую сословию.

И он как-то смешно задирал голову и прищуривался, как будто хотел рассмотреть среди замысловатых узоров расписного потолка воображаемого зятя-инженера.

— Ну, а ты? Не женился еще? Пора, пора! Тебе, конечно, надо подыскать поскромнее, попроще: агрономшу, учителку.

Я благодарил его за совет.

Фомич, вероятно, и сам рассчитывал перебраться в город. Он охладел к работе, в ульи заглядывал редко. В пасечном домике где попало были разбросаны рамки с сотами, воск валялся прямо на полу, медогонка не вымыта. Мухи прямо-таки одолели.

Картина неприятная. Я сердился и пробирал Арсентия Фомича.

Он отмалчивался, сознавая, что я прав и что с Верой ему было легче работать. Но вообще говоря, считал, что о пчеле, собственно, знать нечего, и столько, сколько надо, он уже давно знает. Поучения его только раздражали, дескать, яйцо курицу не учит.

Летом домой на каникулы приехала Вера. Я, как и прежде, отправлялся на утреннем поезде до полустанка с огромными тополями, а там в ходке меня ждала Верочка… И снова — извилистые дороги между перелесками, поля и луга, снова улыбки, песни, разговоры, счастье без меры. И мы боялись: не лишку ли… Когда человек полон счастья, то он боится потерять его.

Верочка работала на пасеке, помогала отцу, а вернее сказать, наоборот, отец помогал ей. Она хорошо знала пчеловодство, любила это дело, и Арсентий Фомич добровольно становился ее помощником.

С приездом дочери старик как бы подобрел, потакал ее прихотям, молчал, когда Вера делала не так, как он бы делал. Даже со мной был мягче.

— Ну, как теперь на пасеке? Что ж не придираешься к молодому пчеловоду? Аль у нее спорятся дела лучше, чем у меня?

— Не хуже, Арсентий Фомич.

— Ну, ну. Пусть потешит душу. А то скоро возьмется за большую работу, станет казенным человеком, одним словом, транспортом будет заворачивать. Коль пойдет все на лад, так и в министерство попасть может, — подмигивал он мне. — Бывают же женщины министрами. А?

— Бывают.

— Вот то-то и оно. А, поди, не лучше Верки?

Если Вера слышала такой разговор, то кричала:

— Папа! Принеси стамеску, разожги дымарь. Будешь ли ты мне помогать? Вот пожалуюсь председателю колхоза, он снимет тебя с работы, а в помощники я возьму Сережу.

— Ну, тогда у вас пойдут дела.

— Конечно. Согласен, Сережа?

Еще бы! Я пошел бы к ней в помощники, честное слово!

Как-то тайком от Веры Арсентий Фомич вынул из ее сумки зачетную книжку, протянул мне.

— Давай-ка провизируем, проверим, как она старается.

Вера училась хорошо, ни одной тройки.

— Молодец, но еще не полностью. Не хватает у нее моей настойчивости, — делал он заключение. — Стонет все. Институт не нравится. Лучше бы в сельскохозяйственный… Вон какая!

Вера навела на пасеке порядок. Около каждого улья срезала дернину, насыпала песку, побелила пасечный домик, выставила окна и затянула их марлей, чтобы не залетали пчелы. Вокруг старых яблонь вскопала землю. Она не сидела ни минуты без работы. В колке обнаружила старый полуразвалившийся колодец, пошла к председателю колхоза Орлову и добилась, чтоб колодец вычистили. Верочка торжествовала:

— На пасеку не надо возить воду, она рядом.

Каникулярное лето прошло быстро, как один хороший солнечный день. Накачали много меду. Председатель колхоза благодарил Верочку. Она радовалась, как ребенок, получая премию — часы.

…Прошло три зимы. Арсентий Фомич говорил:

— Слава богу! Из Верки уже сделали пол-инженера. Теперь осталось немного.

Он садился за стол обедать, когда принесли ему телеграмму.

— Ну-ка, прочти, — попросил он почтальона.

Арсентий Фомич взглянул на жену, тихую, во всем покорную ему женщину.

— Так! Замуж вышла али еще хуже: в подоле собирается принести ляльку…

— Тьфу, ты, бесстыдник… — плюнула жена. — Срамота, а не человек.

— Я те покажу: срамота! — грохнул он кулаком об стол. — Ты, ехидна, все знаешь. Скрывала от меня.

И он со злостью начал уплетать щи, потом снова схватился за телеграмму.

— Что за блажь пришла ей в голову! Я спрашиваю: кто ее смутил? Не с ума же она сошла…

Арсентий Фомич бросил депешу на стол.

— Ну, что ты молчишь?! — крикнул он на жену.

— Да я, Арсентьюшка, откуда знаю? Может, заболела. — И она заплакала.

— Эх, дела!

Фомич, казалось, сразу постарел.

Я один встречал Веру на полустанке. Как-то тревожно было на душе. А она чуть-чуть виновато улыбалась и не скрывала в глазах свою радость. Что это: радость встречи или что-нибудь иное?

— Ну, как там отец? Знаю: переживает. И мне нелегко. Зато теперь все решено.

— Почему не спрашиваешь, как там мать? — Она всегда рада, когда я дома.

— Что случилось?

— Ничего. Вот видишь, я уже не студентка, а можно сказать, колхозница. Только замечу одну гримасу — прогоню. Случилось все очень просто. Сама не предполагала, что так сразу возьму и перерублю узел. Решение, конечно, созрело раньше. Нужен был толчок. Как-то мы, студенты, поехали за город. На привале, на берегу Оби, я вызвалась развести костер. Это я умею делать лучше других. Насобирала охапку сухих прутьев, листьев, гнилушек. Зажгла. Потянул дымок. Такой знакомый для меня запах… Сердце екнуло. «И дым отечества нам сладок и приятен», — вспомнилось мне. Ведь я сотню раз разжигала дымарь на пасеке, ела печеную картошку у костра, обжигалась чаем с привкусом дыма и полыни. Я сразу, как наяву, увидела родное село, поля, леса, среди которых выросла, соседей, даже бродячего бездомного козла Сеньку, — и меня потянуло домой. Такая тоска сразу нахлынула. Я представила себе чужую станцию, где я буду работать, бесконечные, грохочущие днем и ночью товарные поезда, кабинет с бумагами… «Еропкина на проводе», и решила, что не быть мне инженером, не быть! Домой, в деревню! К отцу на пасеку…

Арсентий Фомич не упрекал Веру, с хитрецой лишь спросил:

— Так, значит, заскучала, говоришь?

— Да.

— Ну, ничего. Поживешь дня три и уедешь.

— Нет, отец. Уже все решено.

— С кем это ты решила? Смотри у меня!

И поглядывал на меня искоса, недружелюбно. Я понял его взгляд. Только молчал. Считал нужным промолчать. — Тут что-то не то. Тут не дым ей мозги затуманил, — говорил он.

На другой день мы с Арсентием Фомичом поехали на рыбалку. Это он предложил составить ему компанию.

…Огромное озеро, заросли камыша, над которым изредка лениво скользят коршуны, неповторимая вечерняя заря, глубокая настороженная тишина и мысли о Вере. Я лежу у шалаша. Арсентий Фомич возится у костра, варит уху.

— Ну что, дремлешь? — кричит мне.

— Нет.

— Иди сюда, поговорим.

Я усаживаюсь на пенек. Фомич закуривает и поглядывает куда-то в густую, как деготь, темноту, как будто остерегается, что нам кто-то помешает.

— О Верке думаешь?

Молчу.

— Может, невыносимо стало, так утречком вернемся домой?

Он ядовито усмехается, старается дознаться, почему все же Верка в село вернулась. Не из-за дыма же! Не верит он в дым. Несерьезная причина.

Он снимает с шеста котелок с ухой, достает из сумки хлеб, пол-литра водки, огурцы. Выпили. Он оживился, стал поучать меня:

— Женитьба, скажу тебе, дело не шутейное. Тут глаз нужен точный, как у охотника, и прицелка аккуратная. Не промахнуться бы. Понял? Зачем друг другу жизнь калечить? Главное — не надо спешить. И ты вот возьми и испытай Веркин характер, чтоб сумления не было. Только где уж тебе! Ты духом слабоват. Сейчас хлипкая молодежь пошла.

— Ну, что вы говорите, Арсентий Фомич!

Он пододвинулся, взял меня за руку.

— У меня есть такая просьба… уважь старика: скажи ей, что она разонравилась тебе, и прочее. Отступись ты от нее. Прошу тебя. Может, она еще одумается насчет института…

— Да что вы, право! Ничего я говорить ей не буду. А Веру я действительно люблю.

— Я знаю. Она из-за тебя приехала.

— Вовсе нет.

— Ну, ладно. Поженитесь, и пусть она завтра же возвращается туда… Ведь она почти инженер. Инженер! Понимаешь?

— Я не могу вам помочь, Арсентий Фомич. Не могу.

— Так. — Он замолчал, насупился и, видно, в душе каялся, что зря унижался. Больше не заговаривал, всю ночь просидел у костра, курил. А рано утром вернулись в деревню.

Садились завтракать. Я вышел во двор, за мной — Вера. Она подала мыло, полотенце и, зачерпнув большую кружку воды, полила на руки.

— Как порыбачили? — спросила она тихо.

— Хорошо.

— Ты что-то хочешь сказать мне?

— Хочу. Видишь ли, может, вернешься в институт?

— Ты это серьезно?

— Да. Ну, кто ты сейчас? — начал я горячо. — У тебя нет ни законченного образования, ни специальности…

Она помолчала, вглядываясь куда-то вдаль.

— Я, по-твоему, никто? — спросила она сухо.

— Зачем так, право? Не понимаю тебя, Вера.

— А я тебя понимаю. Я простая колхозница. Вот и все.

— Разве я обидел тебя?

— Уйди сейчас же!

— Вера!

— Уйди! Видеть не хочу.

Завтракая, Арсентий Фомич спросил меня:

— Будешь повторно проверять пасеку или как? Тебе домой, поди, пора?

— Папа, как ты смеешь?! — остановила его Вера.

Я угрюмо бросил: «Всего хорошего», — и ушел на полустанок. Дома меня ждала телеграмма, чтоб немедленно явился в областную контору. Я был командирован в Костромскую область на лесокомбинат, где изготовляли ульи. Комбинат этот только начал осваивать ульи, и дело подвигалось медленно: заказ выполняли ученики-подростки, не хватало сухого материала, кроме того, нередко давали срочные новые задания, и директор просто махал рукой на меня. Жди, мол. Я ждал. Первая партия ульев оказалась недоброкачественной, и пришлось ждать, пока устраняли неполадки. Не будешь же принимать с браком! Я не знал отдыха и один только раз написал Верочке.

Минуло полтора месяца. Вернувшись в свою контору, получил разрешение отдохнуть и позвонил в Березовку, где жила Вера. Я знал, что она встретит меня. Но никто не встретил. Огромные тополя на полустанке шумели неприветливо, чуждо. В Березовке не застал ни Веру, ни отца. Они были на пасеке.

Арсентий Фомич встретился у дороги около гречишной полосы. Он, казалось, обрадовался, но смотрел куда-то мимо, через мое плечо.

Мы подошли к пасеке, и я увидел Верочку. Она склонилась над ульем, что-то делала.

— Вера, смотри, кого я привел! — крикнул Арсентий Фомич и ехидно усмехнулся в усы.

Вера приподняла голову, поправила сетку и отвернулась. Отец пожал плечами и удалился в домик. Дескать, не хочу мешать.

— Вера! — протянул я к ней руки.

— Что надо? — холодно и отчужденно спросила она. — Отец заведует пасекой.

Я вошел в домик. Арсентий Фомич сидел на верстаке, скручивая цигарку.

— Что с Верой?

— А шут ее знает! Капризные нынче девки, не поймешь, чего им надо. Сегодня жить без тебя не может, а завтра на другого молится.

— На другого?

Он отвел взгляд.

— Я писал сюда…

— Знаю, что писал. Почтальонша отдала мне… Я сунул конверт куда-то и забыл.

Он запустил руку в карман брюк и вытащил горсть бумажной трухи.

— Вот все… А мы решили, что тебя перевели в другое место, либо женился. Был такой слух в деревне.

— Был? Почему слухам поверили?

— Ну, а как же! Верка умеет себя держать, не расстраивается.

— Кто пустил этот слух?

Арсентий Фомич пожал плечами.

— Сходи в село, узнай…

Послышался стрекот мотоцикла. К домику лихо подкатил русоволосый парень в коричневом берете. Он заглушил мотор и, играя цепочкой ключа, поднялся на крылечко, поздоровался с Фомичом. На нем была хромовая куртка (хотя на улице стояла жара), на ногах — начищенные до блеска сапоги. Стройный, симпатичный. Глаза голубые и именно завлекательные.

— Милости просим, — сказал Арсентий Фомич с подобострастием в голосе, уступая ему место на верстаке.

— Я не сяду. А где Верочка?

— Там она была, — ответил Фомич и склонился над медогонкой, пряча от меня лицо.

— Я здесь, Олег! — послышался звонкий, подчеркнуто-задорный голос Веры.

Она впорхнула в домик, сбросила рабочий халат, поправила перед маленьким вмазанным в стену зеркальцем косы, повязала голову косынкой.

— Все. Я готова.

Такая милая, такая очаровательная и такая далекая!

Она выбежала, не взглянув на меня.

— А вы, Арсентий Фомич, поедете? — спросил парень, играя цепочкой.

Фомич замялся, посмотрел на меня.

— Дела тут есть…

Вера села на заднее сиденье, хотя можно было в люльку, и взялась за бока этого парня, а не за поручни, прильнула к нему. Мотоцикл скрылся за леском.

— Сын председателя колхоза. Инженер! — заносчиво сказал Арсентий Фомич. — Лихой парень! Обещал мне, что Верку до дела доведет, поможет ей заочно закончить институт.

В груди разрасталось такое неприятное чувство, о котором до тех пор не знал, не имел понятия. Это было чувство потери.

Не помню, как я добрался до полустанка…

Прошел месяц… Как-то почтальон принес телеграмму:

Орлов — председатель колхоза, а Воронок — отличная беговая лошадь.

Я тотчас сложил в чемодан дорожные вещи, купил билет и поехал.

А в Березовке случилась такая история. В огородах зацвел подсолнечник, кроме того, рядом была горчица. Арсентий Фомич ночью перевез пасеку к самой деревне и поставил за огородами у реки. Однако часть пчел вернулась на старый точок, который находился в двух километрах, и тучей летала вокруг в поисках ульев.

Олегу, видно, хотелось увидеть Верочку, он сел на рысака и прискакал на старое место. Он не знал, что ночью пасеку перевезли. Все вокруг было пусто, и удивленный Олег привязал Воронка и пошел через лес посмотреть, где же пасека. Пока он ходил, пчелы напали на рысака и зажалили.

Председатель колхоза Орлов обвинял во всем Арсентия Фомича. Он бегал вокруг стола и запальчиво кричал:

— Ты знал, что пчелы могут прилететь на старое место?

— Знал, — отвечал Арсентий Фомич. — Но вернулись не те пчелы, которых я перевез, а те, что ночевали в поле на цветах.

— Те! Те! Что, они у тебя меченые? Будешь платить за жеребца.

— С какой стати? — заерзал Арсентий Фомич. — Воронка привязывал твой сын. С него и спрашивай. Зачем он туда поехал?

— Об этом я у тебя должен спросить… Ты его в зятевья нарек, медком прикармливал. Люди-то видят…

— Я-то что? — Фомич хлопнул себя по бокам и выскочил на улицу. — Сила в твоих руках! — крикнул он за дверьми.

— Ну, кто же виноват? — спросил у меня Орлов. — Надо же разобраться!

— Обе стороны, ясное дело.

— Пожалуй, так, — согласился председатель. — Такую лошадь загубили! Доездился! Ну, погоди, — грозил он пальцем кому-то. — Ну, а ты что осунулся? — неожиданно спросил меня Орлов и внимательно посмотрел в глаза. Потом добавил:

— А главное — я знал, что ей, Верочке, Олег совсем не нужен. Да, да. Знал, но не хотел вмешиваться. Думал, что сам поймет, дуралей. — И, наклонившись ко мне через стол, подмигнул, сказал тихо: — Я знаю. Она была здесь… Не горюй, слышишь! А Воронка все-таки жалко. Очень. Такой жеребец!

Я сделал свое заключение и простился с Орловым. От подводы отказался. До полустанка рукой подать. На крыльце сидел Арсентий Фомич.

— Что, пошел уже?

— Да. До свидания, Арсентий Фомич.

— Что ж, кого обвинил?

— Я не прокурор.

— Знамо дело. Значит, уходишь и к нам даже заглянуть не желаешь?

Он вздохнул.

— С Веркой что-то неладно. Исхудала. Хочет ехать доучиваться. Мы со старухой отговариваем, знаем, что через силу едет.

— Это ваше дело.

Я сухо кивнул и пошел.

— Погоди, слышь!

— Что еще?

— Надо бы пасеку Верке передать.

— Она же надумала уезжать.

— И то верно, — нахмурился Арсентий Фомич.

Я вышел на знакомую проселочную дорогу и направился к полустанку. У первого березового колка меня окликнул робкий голос:

— Сережа!

Я обернулся. Стояла Вера. В руках косынка. С плеч сползала тугая черная коса. Голубенькое платье. На руках, на лице крепкий загар. Похудела чуточку. В больших глазах просьба о прощении, робость.

— Можно с тобой поговорить?

Я шагнул к ней. Она кинулась ко мне и заплакала.

Молодой человек замолчал. Мы подъехали к полустанку с огромными тополями. Мой спутник открыл окно, выглянул и обрадованно замахал рукой.

— Она здесь, — шепнул он и побежал к выходу.