Зори на просеках

КОЛДУН

Почта стоит около городского сада. Двухэтажная, деревянная, обшитая тесом и выкрашенная лет двадцать назад в зеленый цвет. Облезла. Рано утром Петька Ухалов пришел на почту с чемоданчиком в руках и спросил в круглое окошечко:

— Из Светлого никого нет?

— Есть, — отозвалась девушка. — Тетя Дуся, вас спрашивают.

— Кто там? Пусть ждет. Не к спеху, поди, — послышался за внутренней перегородкой грудной женский голос.

Девушка в окошке улыбнулась и тихо сказала:

— Не смущайтесь: она добрая. Подождите.

Юноша в ожидании тети Дуси, которая должна была захватить его с собой, вышел на улицу и присел на покосившуюся ограду палисадника. Припекало солнце, на карнизе надоедливо чирикали воробьи, дремотно шелестели клены над головой. Петька чуть-чуть грустил. Было жалко покидать родной городок, мать-старушку и девушку, с которой недавно познакомился. Встретились они в сквере около кинотеатра. Она училась где-то в медицинском училище и приехала сюда на практику. Таня — так звали медичку — спросила у Петьки, не знает ли он, где можно устроиться на квартиру. Петька посмотрел на нее, подумал и сказал, что знает. На днях он уезжает в деревню, а мать остается одна. Места хватит (две комнаты), и мамаше было бы веселее, если бы девушка согласилась жить у нее.

В кино они сидели на разных рядах. Она — впереди него, рядом с бойким разговорчивым парнем, который, пока не погасили свет, шептал ей что-то на ухо. Тане, как заметил Петька, очевидно, это нравилось, потому что она все время поправляла прическу и мило улыбалась.

Петька боялся, что она теперь откажется от квартиры и пойдет гулять с этим самоуверенным парнем. Но как только окончился сеанс, Таня поднялась, нашла глазами Петьку, помахала ему рукой. И они вдвоем отправились домой. Было светло на душе. Ему казалось, что он уже давно знаком с Таней. Мать встретила их приветливо, чуть-чуть загадочно улыбалась, приласкала девушку, напоила чаем и оставила ночевать в своей комнате. А назавтра они съездили на вокзал за ее вещами.

Таня утром убегала на работу, а Петька занимался своими делами и неотступно думал о ней, ждал ее. Потом они уходили в кино и возвращались поздно, голодные и счастливые.

Петькина кровать стояла в кладовке. Он засыпал поздно и с тревогой думал, что вот скоро настанет тот день, когда уедет в деревню и, может, больше никогда не увидит Таню. А ехать надо.

Он робел перед своим будущим. Он делал первый шаг в большую, как море, и очевидно, сложную и замысловатую, как математическая задача, жизнь.

Пока все до этого дня было удивительно просто и понятно, если не считать ничтожных огорчений. Раньше он не знал настоящих забот, не думал о завтрашнем дне. А теперь сам должен решать, как поступать в том или ином случае. Он вспоминал слова матери, которая сравнивала жизнь с темным лесом. Через него надо пройти. Ну что ж? Он готов на все.

Где-то в душе теплилась вера в свои силы. А в случае чего — люди помогут.

…Вскоре в почтовых воротах показалась пожилая полная женщина и, засунув руки в карманы пиджака мужского покроя, сердито спросила:

— Ты, что ль, в Светлое собрался? Пошли!

«Ничего себе: добрая», — подумал Ухалов, поднялся и торопливо последовал за ней. Его поразили полные богатырские плечи женщины.

В коробе ходка стояли четыре фляги. В них тетя Дуся каждый день привозила в детский сад молоко, а на обратном пути забирала почту.

— Садись в короб. Я здесь, на передок. Садись, садись! — приказала она.

В дороге Петька припомнил, что он слышал об этой женщине. Двадцать пять лет она возит почту. Однажды, в войну, к ней напросился «пассажир». В пути он столкнул ее с телеги и хотел угнать почту. Тетя Дуся успела ухватиться сзади за колесо и остановила лошадь. Грабителя связала и доставила в милицию.

Каждый день она обычно везет с собой, кроме фляг и старой кожаной почтовой сумки, еще каких-нибудь попутчиков. Их берет «для веселья», хотя разговаривает с ними мало.

И на этот раз ехали молча. Ходок подпрыгивал на ухабах, лошадь, загребая широкими необрезанными копытами землю, вздымала пыль, однообразно позвенькивали фляги. Тетя Дуся понукала ленивую лошадь и что-то напевала себе под нос. А Петька сидел, прижавшись спиной к флягам, и с любопытством смотрел на редкие кучевые облака. Его длинные ноги не вмещались в коробе, и он свесил их за «борта»: одну на правую, другую на левую стороны, не замечая неудобства.

Солнце рассыпало искры. А кругом — зелень лугов и густая синева неба, неизмеримо глубокая и какая-то притягивающая. Петьке пришло в голову: рано утром какой-то кузнец, засучив рукава, взял пудовую кувалду, размахнулся и так саданул этой кувалдой по раскаленному шару, плывущему в небе, что из него со звоном посыпались искры. Этот звон превратился в журчание ручья, в пение птиц, в шорох трав, в жужжание пчелы…

Лошадь фыркнула. Петька очнулся и заметил, как под дугой лениво пропорхнули две огромные бабочки. Желтые с красными и черными пятнами. Таких редко увидишь. Куда Петька ни повернет голову — все радует глаз. А кажется, что особенного вон в тех трех одиноких березках над оврагом, или в зеленоватом болотце, где на высоких ножках, как на ходулях, бегают кулики.

И все же березы и кулики, и переливчатое кваканье (а не кряканье, как на юге) лягушек, чистое, как серебро, курлыканье журавля под облаками — так дорого Петькиному сердцу, что он ни за что не променял бы родные места на Южный берег Крыма сего кипарисами и пирамидальными тополями. Там он в детстве бывал…

Петя Ухалов окончил восьмилетку. Старшие товарищи отправились в далекие края: на Ангару, в Казахстан, в Каракумы. Уезжая, сказали на прощанье:

— Ну, Дон Кихот, мы едем в пустыню сражаться с барханами, с засухой. А ты?

— Я здесь останусь.

— Дома?

— Да.

Петьку называли Дон Кихотом за рост и худобу. Была страсть у него к баяну, хотел стать музыкантом, научился играть, потом неожиданно увлекся пчелами. Началось с простого. В школьной трубе на чердаке привился пчелиный рой. Прямо в трубе. Петька решил поймать его. Он вскарабкался на крышу, разобрал по кирпичику трубу, вымазался в саже, как заправский трубочист, и все-таки достал рой. Пчелы жалили парня в щеки, в нос, в руки. Но Петька был терпелив. Черный, с опухшим лицом, он остался доволен собой: дело сделано. Фанерный ящик с роем опустил на веревке в глубокий прохладный колодезь на школьном дворе. Это для того, чтобы пчелы успокоились, собрались в клуб. Сверху на сруб колодца набросил два старых одеяла. Ребята столпились и с интересом смотрели, что он делает.

— Ты что, утопить хочешь? — спросил его черноголовый паренек, прищурив глаза.

— Не волнуйся, малыш, — ответил Петька, деловито засунув руки в карманы брюк.

— Он решил уморить их с голоду. Тоже — пчеловод нашелся, — крикнул второй задорно и насмешливо.

— Помалкивай! — И Петька шагнул вперед.

Мальчик шарахнулся и, улепетывая, закричал:

— Дон Кихот — трубочист…

Все засмеялись. Петька провел по потному лицу рукавом, размазал сажу. Так к его прозвищу «Дон Кихот» прибавилось еще и «трубочист». Назавтра Петька добыл где-то улей и поставил его в школьном саду под яблоней. Ребятам не позволял подходить близко. Да они и не пытались этого делать. Боялись пчел.

Ухалов купил книжку «Пчеловодство» и на уроках читал ее запоем, как романы Майна Рида. За лето сделал еще одну пчелиную семью и даже накачал полфляги меда. Это было целое событие. Ребята говорили о Петьке, старались завести с ним дружбу, всем хотелось попробовать меду. И он устроил в школе чаепитие. За столом, польщенный всеобщим вниманием, сказал товарищам, что собирается поступить на курсы пчеловодов.

Прошло время, и вот Петька с направлением в кармане едет в село принимать пасеку. «Как встретят и какие там люди?»

— Тетя Дуся! — обратился он к почтальонше.

— Ну, чего еще, племянничек? Надоело ехать?

— Нет. Хочу спросить: какой у вас председатель?

— Обыкновенный, как и все.

— Сердитый?

— На сердитых воду возят. А мне вот досталась эта работенка.

Петька улыбнулся, разговор не клеился. «Ладно, увижу сам», — решил он про себя.

— В гости, что ль? — поинтересовалась тетя Дуся.

— На работу.

— Ишь ты! Чего не в город? Сейчас все — в город.

— Профессию такую выбрал. Пчеловод я, — сказал с гордостью.

— Ишь ты! Нравится? Или принудительно заставили?

— Конечно, нравится. Кто может заставить?

— Бывает.

Она посмотрела на его потертые брючки и серую кепку с маленьким козырьком, посмотрела оценивающим взглядом: будет ли из него толк.

У конторы тетя Дуся остановила лошадь и сказала:

— Приехали. Вон правление. Иди. Когда-нибудь медком угостишь, если задержишься здесь. — И первый раз за все время улыбнулась.

Петька посмотрел ей вслед, усмехнулся: «Если задержишься здесь. Ишь, прохвостом меня считает».

…Он робко постучал в комнату председателя. Весь покраснел от волнения.

— Да-да, — услышал из-за двери. — А-а… заходи. У нас не принято стучать. Что скажешь?

Петька подумал, что надо показать свою серьезность. Ведь он уже не маленький. И вспомнил о Тане, вздохнул.

— Ухалов Петр Николаевич, — отрекомендовался и протянул бумажку, где было сказано, что «податель сего направляется на должность заведующего пасекой».

Председатель повертел Петину бумажку, посмотрел на его жиденькие усики, усмехнулся. Петька отметил про себя, что председатель сильно смахивает на казаха.

— Ну как же решим: кем будешь работать?

Петька вспыхнул и кивнул на бумажку со штампом и круглой печатью:

— Там ясно сказано: «заведующим». Я же учился, и диплом с отличием имею.

— Ну хорошо, — не стал возражать председатель. — Только тебе придется выдержать экзамен у Трифона Никитовича.

— Кто такой Трифон Никитович?

— Наш пчеловод.

— Какое у него образование? — с достоинством спросил Петька.

— Да как тебе сказать? Раньше пастухом был, а потом стал пчеловодом. Книжки почитывает, работает хорошо. Жаль, что сильно постарел: на глаза стал слабоват. Не видит расплода в ячейках.

Председатель объяснил Ухалову, где находится пасека и как к ней пройти.

Пасека размещалась на берегу небольшой речки. Она была огорожена березовым пряслом и обсажена в несколько рядов кленами. Петька сразу заметил полуподвальный омшаник для зимовки пчел. Посредине поляны стояли на колышках голубые, белые и ярко-желтые ульи. Противоположный берег речки был низкий, и, очевидно, весной его заливало водой. Сейчас он весь утопал в цветах. Вдали темнели поля, а за ними — лес.

Петька застал пчеловода около пасечного домика под огромной ивой. Ивовые ветки, унизанные продолговатыми листьями, спадали почти до самой земли, образуя над скамейкой зеленый шатер.

Трифон Никитович разжигал дымарь. Редкие волосы, сквозь которые виднелась коричневатая от загара кожа, несколько озадачили Петьку. Действительно, старик… На пенсию скоро. Как-то боязно стало Петьке одному хозяйничать здесь…

Старик усадил юношу на скамейку, завел разговор: откуда, кто родители, где учился? Петька робел, но старался виду не показывать. Даже подбодрился.

«Что я, меньше его знаю? Вот возьму и задам парочку каверзных вопросов». И, закурив первый раз в жизни, деловито спросил:

— Какие энтомофильные растения у вас сеют?

Трифон Никитович приставил к уху ладонь в виде трубочки, удивленно приподнял лохматые брови, насторожился.

— А я, сынок, не дюже разбираюсь в таких мудреных словах. Не знаю, что такое энто… Как ты сказал?

«Клюет, — подумал Петя. — Еще неизвестно, кто кого проэкзаменует».

— Энтомофильные, — старательно громко повторил Петя, и в душе у него зашевелился хвастливый червячок. — Как же вы работаете, Трифон Никитович, если не знаете таких простых вещей? Энтомофильные — значит, насекомоопыляемые растения, их посещают пчелы, шмели и мухи разные, переносят пыльцу. Например, подсолнечник тоже энтомофильный…

— Да что ты говоришь! — лукаво удивился Трифон Никитович. — Я всю жизнь прожил рядом с этими подсолнечниками… Идешь по огороду, они тебе в лицо заглядывают. Бороду всю измажут желтой пыльцой. Но я не знал, что они энто… Как ты сказал?

Петька повторил.

— Ну, ну! Ладно, милый, понял.

Пасечник положил сморщенную, шершавую руку на колено собеседника и посмотрел ему в лицо. Петька не разобрал, какие глаза у Трифона Никитовича: не то серые, не то белесые, какие-то выцветшие.

— Вот ты спрашиваешь, как я работаю. А ведь не я работаю.

— Кто же? У вас есть помощник?

— Пчелы! И понимаешь, милый человек, пчелки тоже не знают твоего мудреного слова. А вот какие цветочки дают нектар и когда его брать надо, знают лучше нашего. Так-то!

Петька уже досадовал, что затеял этот разговор. К чему? Надо просто пойти осмотреть все ульи и сразу начать прием хозяйства. Там легко можно увидеть неполадки и, как бы между прочим, напомнить о них старику. А Трифон Никитович думал свое: «Передать такое дело в непроверенные руки — значит загубить тридцатилетний труд».

— Коли ты постиг ученость, то объясни мне, милый человек, чем отличается пчела от коровы?

— Вы что, папаша, смеетесь? Я ведь не шутить к вам пришел!

— И я окромя шуток, — нахмурился Трифон Никитович. — Чего вскобенился?

Наступило неловкое молчание.

— На такой вопрос, дедушка, ответит школьник.

— Вникни, — настаивал Трифон Никитович, — я всерьез с тобой.

— Ну, корова — травоядное животное, а пчела — насекомое. У пчелы есть хоботок, крылья… у коровы рога, хвост, вымя. Вот и все.

— Все?

— Да. А что еще?

— Так, так, — недовольно покачал головой Трифон Никитович. — Ответ доподлинно школьный. А ты подумай. Я тебя не тороплю.

Оба встали.

— Ну? — крякнул дед и, открыв дымарь, заложил в него новую порцию гнилушек. — Надумал? Не можешь, значит? А мудреными словами разбрасываешься! Теперь послушай меня. Корова или другая там скотина не добывает себе на зиму корм. А пчелы добывают, делают запасы. Человек это давненько заприметил и разумно пользуется излишками меда. Иначе пчелы и не интересовали бы нас. А ты говоришь: у одной крылья, у другой рога… Сути не постиг. Ну, ладно, побудь здесь минутку.

Пасечник бодрой походкой пошел к домику.

«Умный старик. Поработать бы с ним лето, — мелькнуло в Петькиной голове. — За свою жизнь, наверно, много перевидел и передумал. Перенять бы все это у него. Вот здорово!»

Трифон Никитович вернулся с белой эмалированной миской, наполненной янтарной густой душистой жидкостью.

— Отведай. Свеженький, только что накачал перед твоим приходом.

У Пети расширились ноздри от густого медового запаха. Он взял деревянную ложку с затейливыми цветками, зачерпнул.

— Не капай! — добродушно заметил пчеловод. — Не жалко, но надо ценить труд пчелок.

Петька покраснел.

— Нечаянно, извините…

— Поработаешь со мной, к порядку приноровишься. Мед-то с каких цветов пробуешь?

— С ивы.

— Верно. Нынче ива — просто диво. На редкость богатый взяток. И семьи сильные. Да. Так ты думаешь, в чем сила пчел?

— В крыльях.

— Опять не то. Ну, зачем торопишься? — Старик досадно сморщил лоб. — Молод, горяч больно. В коллективе их сила! Одна пчела не особенно интересна, живет недолго и силенок у ней маловато. А вот когда их тысячи и все трудятся одним скопищем, слаженно, вот они и показывают свою силищу. Эту силищу человек тоже сумел заприметить и оценить. Вот и нам с тобой с первого шага надо идти не врозь, а в согласии, спаренно. Тогда толк будет. Понял?

Трифон Никитович поднял голову и ласково взглянул на Петю. Из-под лохматых бровей смотрели голубые, как у ребенка, глаза.

Они пожали друг другу руки.

Допоздна Петька работал с Трифоном Никитовичем на пасеке, а перед сном думал о том, что завтра же напишет письмо Тане, расскажет ей о тете Дусе, о председателе, о старом пчеловоде и попросит ее приехать в выходной день к нему в деревню. Он угостит ее майским медом, он познакомит ее с Трифоном Никитовичем. «Старикан-то ничего… башковитый».

Я видел коренастый дуб, выросший среди чистого поля. Он все испытал на своем веку: солнечный зной, горячий суховей, лютую стужу. И когда налетали шальные ураганы, он подставлял им свою кудрявую голову и, казалось, смеялся: не сломить! Таков был и Трифон Никитович.

Кое-кто из жителей Светлого в шутку, а может быть, и всерьез называет его колдуном. Колдун — в том смысле, что он может предвидеть по каким-то особым признакам и безошибочно предугадать изменения погоды, новые события в деревенской жизни и по-особому глубоко понять душевное состояние человека. К нему идут в трудные минуты за советом. Он умеет помочь. С ним всегда хорошо и покойно, ему можно открыть душу, поведать тайну.

Я давно не встречался с Трифоном Никитовичем и однажды, проезжая через Светлое, решил навестить его. Он сидел на завалинке в валенках. Это в июле! Осунулся, поседел.

— Морозит. Кровь отказывается греть, — пожаловался старик. — Хана!

— А где же хозяйка — Татьяна Федоровна?

— Нету. Похоронил. Теперь внучка со мной. Зоя. Помнишь?

Да, я все помнил. Жалко было Татьяну Федоровну, добрую, милую старушку. Мы посидели, покурили, погоревали.

— Кто же на пасеке?

— Мой помощник. Новый паренек, Петя Ухалов.

И он рассказал о нем.

— Сходи познакомься. Может, потом и я приплетусь как-нибудь.

И я пошел прямо на силосную башню. Там за нею — пасека. Когда-то в районе было много силосных башен. Теперь, кажется, осталась только одна — в Светлом. Далеко ее видно, за десяток километров. Тот, кто ходит в лес за грибами, за вишней или клубникой, всегда, возвращаясь домой, отыскивает глазами башню. Она стоит на окраине деревни, поблескивая своей металлической обшивкой, как маяк в море.

Летом ближние пустыри зарастают крапивой, бурьяном и лебедой, и колхозники выкашивают эти сорняки и пропускают через силосорезку с высокой трубой из белой жести. По ней измельченная трава выбрасывается в емкую утробу башни.

Ежегодно на первую закладку силоса все (старики и молодежь) идут как на какое-то торжество. Трудятся с азартом, не скупясь на шутки и смех.

Проходя мимо башни, я остановился, чтобы посмотреть, как работают люди. Надрывно гудела силосорезка, мужчины с вилами в руках сбрасывали траву с грузовиков. Бойкая девушка Зоя, внучка Трифона Никитовича, с длинными русыми косами за спиной, укладывала траву на транспортер, а молодой тракторист, недавно окончивший школу механизации, заигрывая с ней, ходил, засунув руки в карманы, и кричал:

— Давай, давай, давай! Шевелись, ребята!

Он кричал с наслаждением. И люди смеялись.

Рядом со мной стоял паренек, длинный, худой и симпатичный своей неуклюжестью. Он приветливо кивнул мне и сказал:

— Хороша башня. Вместительная. А ведь у пчел тоже есть свои башенки — шестигранные ячейки. Из воска слеплены. Они заполняются медом и цветочной пыльцой. Интересно знать, силосуют пчелы эту пыльцу или консервируют? Как вы думаете? — спросил он наивно, по-детски.

Я промолчал.

— А Трифон Никитович, наверно, знает. А? Толковый старик. Не грамотный, а толковый.

Он был подкупающе откровенен, этот юноша.

— Вы Петр Ухалов?

— Да, — ответил он удивленно и спрятал улыбку. — Вы меня знаете?

— Со слов Трифона Никитовича.

— Горе у него. Слыхали? — И он помолчал. — Я каждый день бываю здесь. Мимоходом.

И посмотрел на Зою, вздохнул. Мне вдруг стали понятны его грустные глаза, бурная, бьющая через край жизнерадостность Зои и хвастливо-ухарский вид тракториста. Он выглядел чуть постарше Пети.

— Давай, давай! Шевелись, ребята!

Это как будто подбадривало, настраивало, придавало силы. Ритмично гудел трактор, подходили все новые и новые автомашины с травой. И все эти горы зелени пережевывала силосорезка, все шло в утробу башни.

К нам подошла Зоя. Запыхалась. Грудь высоко вздымалась. Руки, голые до плеч, загорели. Она поздоровалась со мной.

— Приехали навестить нас? Дедушка вас ждал. Ты что же, Петя, оглох? Кричу, кричу, а он и в ус не дует.

Петя не нашелся, что ответить. Она мило взглянула, засмеялась.

— Идем, идем.

— Так, так его, Зоя. Впряги в работу, — сказал тоном старшего рыжеволосый тракторист.

Зоя повернулась к нему спиной.

— Не правда ли, Петя, — у нас веселее, чем там? — она кивнула в сторону пасеки и поправила косы.

— Мне и там не скучно, — ответил Петя.

— Смотри, парень, заскучаешь, — опять вмешался тракторист.

— Это почему же? — удивился Петя.

— Он судит по себе, — заметила Зоя, повернулась и пошла. Петя поплелся следом. Он — высокий, худой, сутулый. Она — стройная и румяная, как яблоко, симпатичная.

Никто не заметил, куда ушел рыжеволосый. Трактор продолжал гудеть. Работа шла своим чередом. Через полчаса с палкой в руках появился Трифон Никитович. На ногах — валенки. Он шел довольно бодро, нисколько не опирался на палку и вообще делал вид, что он здоров.

— Видишь: не утерпел. Дома не сидится, — пожаловался мне. Заметив Петю, он остановился, навалился грудью на свой батожок и выжидающе посматривал на паренька. Зоя толкнула его локтем.

— Глянь, кто там…

Петя оторопел.

— Трифон Никитович! Вы же болеете…

— Болею. А все же пришел. Ты что ж это силос закладываешь? О коровушках заботишься, а на пчел наплевать, стало быть.

Он приподнял лохматые брови и спросил гневно:

— У тебя своей работы мало или надоело?

— Зоя попросила, — тихо оправдывался Петя.

— Зойка — командирша, любит понукать такими, как ты. Надо иметь на плечах свою голову. Вникни.

Подбежала Зоя, обвила шею старика:

— Не надо, дедуся. Он не виноват. Зачем ругать при людях? — И чмокнула его в волосатую щеку.

— Ну, ладно, задавишь, — обмяк старик. — Ох, и гусеница! Так и вьется. Ступайте оба. А я схожу на пасеку. Посмотрю.

Я остался помогать. Работали до обеда. Потом трактор неожиданно поперхнулся и замолчал.

— Рыжий! Афоня! Где ты пропал? — закричали люди.

Тракториста не было. Петя подошел к трактору. Начал заводить.

— Не трогай без хозяина, — посоветовали ему.

Сели отдыхать. Достали свои сумки с хлебом, авоськи с пирогами. Зоя предложила нам с Петей разделить с нею обед. Мы сели на траву в кружок. Петя взял яйцо и кусок хлеба. Яйцо разбил о носок сапога и не спеша очистил. Зоя разрезала большой зеленый огурец, посыпала солью из спичечной коробки, потерла обе половинки одну о другую и подала нам:

— Кушайте!

Подъехал председатель: высокий, широконосый, как будто ему с детства кто-то надавил пальцем на нос и он так и остался приплюснутым. Глаза блестят молодо. Улыбается доброжелательно.

— Ну, как дела?

— Идут.

— А ну, посмотрим.

И он полез по лестнице на башню.

— А скажи, Петя, на пасеке интересно? — спросила Зоя.

— Кому как. Там ведь не цирк и не кино.

— Ну все же? Какой ты, право, — скривила она капризно губы.

— Мне там нравится.

— Понимаю: яблони, плакучая ива над рекой, почки-цветочки. Романтично и чувствительно! — попыталась съязвить Зоя и захохотала.

— Когда пчелы жалят, то бывает не романтично, но чувствительно.

Зоя прыснула.

— Чего ты, Зоя?

— Смотри, — указала пальцем.

К башне приближались тракторист Афоня и Трифон Никитович. Афоня без брюк, в трусах. Глаза отекли, и его трудно было узнать. Трифон Никитович держал в руках Афонины брюки.

— Что случилось? — крикнул председатель с лестницы. Все столпились.

— Ты здесь, Илья Ильич? — сказал Трифон Никитович. — Любуйтесь! Вот вздумал полакомиться медком. Забрался на пасеку, а пчелы и давай его жалить. Он сдуру на дерево залез. Думал, отступятся, а они еще злее. Стал слазить — зацепился штанами за сук и повис вниз головой. Я с батожком к нему. Хотел проучить. Он рванулся, оставил на дереве штаны, сам же — в речку. Пока полоскался — опух, ничего не видит. Позвал меня на помощь. Теперь я вроде за поводыря у него.

— Так! — сердито крякнул председатель, и нос его стал еще более плоским. И тут он увидел Петю Ухалова.

— Почему не на пасеке?

— Наказать надо проказника, — сказал мужчина с раздвоенной, как у зайца, губой.

Петя не понял, кого советуют наказать: его или молоденького рыжего тракториста, похожего на пухлого индийского будду.

— Я ведь невзначай… Я так… проходил мимо. Дай, думаю, загляну, — оправдывался пострадавший.

— Он уже наказан, — заступился Трифон Никитович.

— Как самочувствие? — спросил председатель Илья Ильич. — Пчелы ничего не отъели?

Все захохотали.

— Кажись, все цело, — болезненно улыбнулся Афоня.

— Тогда получай свои штаны. Иначе они тебе не надобны будут.

— П-а-а-з-з-ор! — заскрипел зубами человек с заячьей губой.

— Садись в ходок, отвезу домой. Помогите: он же не видит. — И когда Афоня уселся, председатель хлестнул жеребца. А трактор все так же тупо смотрел сквозь мутные свои очки. Казалось, удивлялся: надо же так изуродовать человека.

Трифон Никитович, я и Петя отправились на пасеку. Всю дорогу молчали. У омшаника на старом клене заметили черный клубок — рой.

— Ишь, чуть не прозевали, — воскликнул старик. — Петя! Живо!

Петя взял роевню, накинул на голову сетку и полез на дерево. С большим трудом дотянулся до роя и резким ударом кулака по суку стряхнул его в роевню. Трифон Никитович стоял, опершись на трость, и комментировал:

— Добрый верхолаз, цепкий, как обезьяна.

Петя не мог понять: хвалят его или укоряют.

— Слазь, неси рой в омшаник. Захвати оттуда кваску.

Принимая из Петиных рук стеклянную банку с квасом, Трифон Никитович сказал:

— А я, того… никогда не карабкался по деревьям. Жалел штаны.

— А как же рои снимали?

— Умею колдовать. — Улыбнулся хитровато. Петя изумленно посмотрел. А что? Он и в самом деле похож на колдуна.

— Шутите, Трифон Никитович.

— Шучу, не шучу, а надо знать повадки пчел. Легче будет работать.

Мы сидели под старой ивой на скамейке, ели душистую клубнику, выращенную Трифоном Никитовичем, и любовались природой. Пасека находилась на самом высоком берегу реки. Отсюда открывался необъятный простор. Вниз под обрыв спускались, бежали сломя голову деревья. Буйная зеленая толпа! Так в жаркий день бегут к реке дети. Наперегонки. За деревьями желтел песчаный берег, синела извилистая река, а дальше, за противоположным берегом, тянулись луга и поля без конца и края. Смотришь вдаль и кажется, что ты паришь над этой ширью, над этой родной любимой землей.

— Тридцать лет любуюсь, — сказал Трифон Никитович. — С тех пор как начал работать пасечником. И не могу налюбоваться. Каждое утро раным-рано приду, сяду на скамейку и смотрю в синюю даль. До чего же хорошо! — Он долго молчал.

— Вот, Петя, я стар и передаю тебе все это. Пасеку и все, что видишь. Землю. Люби ее, оберегай и не переставай радоваться, что тебе досталась эта красота. За это ты будешь в долгу перед людьми. В большом долгу! Понимать надо.

Трифон Никитович приподнял тяжелые лохматые брови и посмотрел на нас.

— Рой выходит! — крикнул Петя и показал на улей, над которым метались пчелы.

— Неси фанеру. Живо! — скомандовал Трифон Никитович.

Он приставил фанеру к прилетной доске и сел сбоку. Пчелы, как горох, выкатывались из летка и сплошной темной лавой текли по широкой фанере, а затем, достигнув края, взлетали. Вдруг Трифон Никитович накрыл банкой из-под кваса несколько бегущих пчел.

— Там же матка, — предупредил Петя.

— Она-то мне и нужна. Давай клеточку.

Петя вынул из кармана проволочную клеточку величиной со спичечную коробочку и подал. Трифон Никитович посадил в нее матку.

— А рой привился на том самом клене, куда я давеча лазил, — заметил Петя.

— Как по уговору туда льнут, — пояснил старик.

Мы отодвинули старый улей и на его место поставили другой, свободный. Трифон Никитович положил в него клеточку с маткой, не спеша подошел к дереву и стукнул по стволу. Рой рассыпался, пчелы покружились, покружились и залетели в новый улей к матке.

— Вот как колдуют, — сказал Трифон Никитович. — А ты лазишь по деревьям. Эх ты! Чему тебя учили? Берись за улей, понесем его на новое место.

Управившись, снова сели на скамейку. Петя взглянул на силосную башню и, очевидно, вспомнил мучивший его вопрос: силосуют пчелы пыльцу или консервируют? Задал вопрос Трифону Никитовичу. Тот подумал.

— Что делается в бочке с капустой? — спросил.

— Брожение…

— Ну, вот. Закисание. Стало быть, и в башне закисание. А в ульях недопустимо, чтобы закисала пыльца. Плесень будет.

— Пчелы консервируют ее?

— Выходит так. У них вроде бы свой консервный завод.

Под вечер Петя и Зоя катались на лодке. Петя опустил весла, и течение незаметно уносило лодку от берега к середине реки. Я лежал на прохладной траве. Перед глазами — бездонное небо и кое-где висели кучевые, облака, похожие на горы белой ваты. Внизу под облаками парил коршун. Крылья его как будто застыли, казалось, что птица уж никогда не взмахнет ими, так и будет целую вечность описывать круги под облаками. Хороша земля, а как прекрасно над нею голубое небо! Мирное, нестрашное небо.