Зори на просеках

ЧУДАК

На окраине села, на высоком бугре, стоит старый бревенчатый дом лесообъездчика Михаила Никандровича Бархатова. Хорошо накатанная дорога, выбегая из села, огибает усадьбу, обнесенную березовым тыном, и сразу же теряется в лесу.

Была весна. Вечерело. Мы сидели на завалинке и смотрели на синее притихшее озеро. Оно подползло к самому бугру и нежно лизало старые корни косматых ив. Где-то в их листве спрятался скворец и пел, подражая то соловью, то жаворонку, то стрекоту сороки.

Вечерние лучи, прорвавшись сквозь тугое облако, щедро брызнули на землю. Озеро засверкало, заискрилось серебристой чешуей. Радужная дорожка протянулась от нашего зеленого берега к противоположному. Так и хотелось встать и пойти по этой дорожке к тому берегу, в лес.

Из-за ближних березок показался человек с мешком за плечами. Это был мужчина лет тридцати, высокий, большеглазый. Поравнявшись с нами, он снял потертую фуражку и кивнул:

— Приятного отдыха!

Я заметил, что к его щетинистому подбородку прилип старый осиновый лист.

— Федор Васильевич, куда спешишь? Посиди малость с нами, — остановил его Михаил Никандрович.

— Жена ждет. Надо помочь по хозяйству, — сказал он, опуская на дорогу тяжелый мешок.

— Ничего. Подождет твоя женушка. Иди сюда и мешок тащи.

Тот мял в руках фуражку.

— Давайте, давайте!

Лесообъездчик отодвинулся, освободил место на завалинке для Федора Васильевича. Сказал, обращаясь ко мне:

— Знакомься. Коноводов, наш пчеловод.

Федор Васильевич смахнул с подбородка листок и, смущенно улыбаясь, протянул мне руку.

— Рад познакомиться!

— Развязывай мешок, — неожиданно приказал Бархатов, не дав присесть Коноводову.

— Да, ты что, Михаил Никандрович! — воспротивился пчеловод, остановив на лесообъездчике большие, просящие глаза.

— Давай, давай! Покажи-ка гостю, что несешь. — Бархатов многозначительно подмигнул мне. Коноводов нехотя развязал мешок, и я увидел среди сухих листьев и былинок множество муравьиных яиц (куколок) и живых черных муравьев.

— Зачем это? — удивился я.

— Он курочек кормит, — не без иронии пояснил Михаил Никандрович. В его словах, в прищуре глаз сквозила насмешка.

— Да, курочек, — серьезно подтвердил Коноводов, поспешно завязывая мешок.

— Корысть его заела, — опять ехидно заметил Бархатов, пощипывая короткую бородку. Федор Васильевич весь потемнел.

— Меня-то корысть заела? Стыдись, Михаил Никандрович! Я, можно сказать, опыт провожу. Кроме зерна даю птице муравьев. Испытать надо: не лучше ли так?

— По-твоему, лучше? А по-моему, без муравьев лес может погибнуть. Лес! Ты хорошо это понимаешь, а делаешь на вред мне. Только на вред! Ты знаешь, — повернулся ко мне Бархатов, — в лесу он выплескивает на муравейники мазут и поджигает. Это же варварство! — Бархатов гневно сверкнул на него глазами.

— Погоди, Михаил Никандрович, не горячись, — миролюбиво упрашивал его Коноводов, усаживаясь рядом со мной. — Представляете: они лезут в ульи и, наверное, медок воруют. В иной заглянешь, а там их тысячи.

— Наверно, наверно, — передразнивал Бархатов. — Чепуха и только. Не выдумывай.

— Вот ты, Михаил Никандрович, клянешься, что муравьи помогают тебе, убивают вредных насекомых, — сказал пчеловод и с еле уловимой хитрецой скользнул глазами по моему лицу, желая найти во мне поддержку: — А почему муравьи не убивают тлю? Почему? Она ведь поедает листья.

— Дружба у них, — буркнул Бархатов.

— Эта тля, — твердил свое Коноводов, — выделяет сладкую падь, пчелки делают из пади мед, а зимой погибают. Иногда вымирает вся пасека.

— Знаешь, что я тебе скажу: опасный ты тип. Ей-богу, опасный! — вспылил Бархатов.

— «Типом» не обзывай. Это серьезное слово и обидное. А я не люблю обиды.

— Да как же с тобой иначе? Тебе говоришь: белое, а ты свое — черное.

— Ты сумей доказать свою правоту.

— А что доказывать? Пойми, пчелиная голова, что рыжие муравьи в нашей стране подлежат охране. Есть такой закон.

— Так уж и закон? Чтобы о муравьях законы писали? Глупо.

— Да. Есть. Стало быть, ученые знают: вред приносят муравьи или пользу.

— Стало быть, знают, — неожиданно согласился Коноводов и задумался. Сник. — Ученые не ровня нам.

— Именем этого закона я и оштрафую тебя. Вот свидетель. Сейчас составим акт.

— Да ты что, Михаил Никандрович! Ну, поговорили, поспорили — и делу конец. Я ведь набрал не рыжих муравьев, а черных. Зачем хорохоришься?

— Смотри. Предупреждаю последний раз. Прекрати свои опыты.

И лесообъездчик ткнул пальцем в мешок. Коноводов молча взвалил ношу на сутулые плечи и пошел. Бархатов крикнул ему вслед:

— Не попадайся больше — взгрею.

Тот ничего не ответил. А Михаил Никандрович начал жаловаться:

— Не пойму его. Чудак. Ох, и чудак! Себя замучил и другим не дает покоя.

— А что? — поинтересовался я.

— Да как бы тебе сказать? Все у него наоборот. Во-первых, женился не на своей деревенской, а на гречанке. В войну из Греции вывезена. Встретил ее в вагоне, втюрился по самые уши и тут же при людях признался в любви. Вот и возьми его за рубль двадцать! Стеснительный как будто, а тут хватило духу отмочить такой номер. Я бы со стыда сгорел. А может, он правильно поступил. Свое счастье встретил, зачем его терять? Привез он гречанку в деревню. Люди так и ахнули: писаная красавица. Глаза большие, черные. Одним словом, не нашенские глаза, а южные. На руках ее носит. Детей понарожали полный двор, всяких мастей дети: и смолянистые, и белобрысые. Живут дружно. Сама, гречанка-то, птичницей работает. Вот он и подтаскивает мурашек, чтоб яйценоскость увеличить.

Бархатов помолчал, наклонился и покопал палочкой землю. А я думал о Коноводове и гречанке, которую судьба забросила в далекую сибирскую деревню.

— Опыты все проделывает. В прошлом году где-то вычитал, что летом за Полярным кругом пчелы работают почти круглые сутки. Там, видишь ли, солнце не закатывается. Я бы на это не обратил внимания, а он рассудил по-своему: надо и у нас продлить день, тогда, наверное, пчелы соберут меда в два раза больше. Засела эта мысль в его голове. Пошел к председателю и внушил ему: так, мол, и так, надо электрифицировать поле, где растет фацелия. Ну, поставили несколько столбов, провода протянули, лампочки с рефлекторами повесили. Все честь по чести. Почти все село собралось смотреть, как пчелы будут ночью собирать мед. Интересно же! Только из его затеи ничего не получилось: некоторые пчелы вылетели на яркий свет, кружились около лампочек и терялись. Посмеялись люди и разошлись. Чудак!

Я улыбнулся, вспомнив неуклюжую фигуру Коноводова и его большие мечтательные глаза. Может быть, он хороший чудак, безвредный, фантазер! Такие чудаки как-то скрашивают жизнь.

Назавтра Бархатов, у которого я проводил отпуск, уехал по делам на целую неделю. Я встречал утренние зори на озерах: ловил рыбу, бродил по лесам. Как-то вспомнил о Коноводове и решил навестить его. Примерно знал, где находится пасека, и отыскать ее не составляло труда. На полях вовсю шли весенние работы. Тракторы вдалеке напоминали черных коренастых жуков, торопливо и деловито обнюхивающих землю. Временами они останавливались, как бы делали передышку. Трактористы что-то хлопотали, очевидно, ремонтировали, а потом жуки снова начинали сердито гудеть и ползать взад-вперед, принюхиваясь к мягкой и теплой пашне.

А земля, разморенная майским солнцем, дышала полной грудью и сладостно вздрагивала… Над черно-бархатным полем трепетали, переливались, как волны, серебристые струйки воздуха, взлетали белогрудые чайки, и казалось, что там, за горизонтом, начиналось безбрежное море. Только не было видно лодок и парусов.

Я шел по березовой роще, которая напоминала майский девичий хоровод. Я шел и слушал музыку: то журчала вода, пели птицы, шелестели молодые липкие листья и где-то за лесом гудели тракторы. Я остановился, обнял одной рукой самую стройную и красивую березу, зачарованно посмотрел на нее. Она своей вершиной вонзалась в синеву… И вдруг под ногами звякнуло ведро. Я оглянулся. Рядом и чуть поодаль почти под каждым деревом стояли кувшины, бидоны, ведра. Кто-то изранил, изрубил топором деревья, выдолбил глубокие печурки. По берестяным желобкам стекал в посуду березовый сок. За ближними кустами слышался звон пилы; кто-то стукнул топором, кто-то засмеялся. То были лесорубы.

Я раздвинул кусты и увидел человек шесть. Среди них — две женщины в стеганых штанах, кожаных рукавицах, с топорами в руках. Я кашлянул намеренно громко, чтобы меня услыхали. Подошел, поздоровался. Они прекратили работу.

— Дышите свежим воздухом? — насмешливо спросила меня женщина. — Прогуливаетесь?

— Да. Зачем пилите?

— Профессия у нас такая, — неохотно пояснил старик, лежавший на куче свежего хвороста. — А вам что за интерес?

Я кивнул на березы, из которых вытекал сок.

— А… Вот ты о чем! — вмешался в разговор парень, очевидно, сын старика. — Дерево не человек, не застонет. Зарастут раны. Все затянет корой. А вообще мы ведь всю эту рощу под корень… — И он протяжно свистнул, со смаком, как сказочный Соловей-разбойник. Лихо свистнул. — Сок пьем, когда уморимся.

Неожиданно показался Коноводов. В одной руке он держал роевню из бересты, в ней жужжали пчелы, в другой — сетку. Взгляд у него был необыкновенно суровый, жесткий.

— Что вы здесь делаете? — спросил Коноводов властным голосом.

Я не узнавал его.

— Мы-то? — нагло переспросил парень. — Семечки лузгаем. А что?

— Зачем рощу губите, спрашиваю?

— Ну что ты пристал, Коноводов? Твое дело — пчелок дымком окуривать, — сказал парень, облизывая толстые губы. Все засмеялись. — В лесу мы хозяева.

— Замолчи! — прикрикнул Коноводов, решительно шагнув вперед.

— Смотри-ка ты, напугал, — почесал в затылке старик. — Не ерепенься, Коноводов, не чуди. Нам указали, мы и рубим. Ну чего, право? Постесняйся хоть чужого человека.

— Да разве можно так?! — смягчился Федор Васильевич. — Такую красоту губите. Может, сами не раз приходили сюда за смородиной, за костянкой, за грибками. А сколько птицы здесь: куропатки, тетерева! Да что там говорить…

— Оно, конечно, так, — согласился старик. — Да, видно, созрела роща. Вот ее и под корень…

— Созрела! Вот ты, Карпыч, уже перезрел. Значит, и тебя пора уже под корень?

— Не блажи. Отвяжись к черту! Сашка, успокой его дрючком. Вдоль спины…

Сашка встал.

— Возьмите сетку! — приказал мне Коноводов, до сих пор как бы не замечавший меня. — Наденьте на голову.

Я повиновался.

— Вон отсюда! — крикнул он лесорубам.

— Сашка, чего ждешь? Дрючком его, — невозмутимо сказал старик, посасывая трубку.

Парень потянулся за березовым суком. Коноводов мгновенно вытряхнул из роевни пчел. Женщины взвизгнули и пустились бежать, прикрывая лицо руками. Несколько пчел впилось в Сашкины румяные щеки и лохматую голову.

— Караул! — завопил отчаянно парень и кинулся наутек.

Старика тоже как ветром сдуло с хвороста. Он подхватился и, придерживая штаны, юркнул в кусты. Я невольно улыбнулся.

— Зачем вы так поступили? — спросил я Коноводова. Он виновато заморгал.

— Для пользы дела. Срубить легко, а попробуй вырасти хоть одно дерево.

Мы вышли на поляну, где стояли ульи.

— Надо что-то делать с березовым соком, — озабоченно сказал он, направляясь к вагончику.

Он вытащил большой котел, подвесил его над костром, затем принес из рощи два ведра с соком и вылил в котел.

— Квас, что ли, делать будете?

— Нет, мед. Сок не возьмут пчелы. Жидковат, мало сахару. Надумал выпарить, чтобы погуще был.

И он пошел в рощу за остальной посудой.

— Коноводов! Эй, Коноводов! — издали кричал старый лесоруб. — Ну-те к черту с пчелами. Не дури. Слышь! Отдай струмент и посуду. Коноводов, слышь!

…Вечером я приехал сюда с Бархатовым. Тот, здороваясь, сказал:

— В гости к тебе. Чайком попотчуешь? А?

— Это можно, — ответил Коноводов.

— Но сначала пойдем на березы глянем, — посоветовал Бархатов.

— Больно на них смотреть: изуродовали! Жуть!

— Ну, как знаешь. Тогда я один.

И лесообъездчик скрылся среди деревьев. Вскоре он вернулся. Хмурый.

— Да, ошиблись ребята, не в ту деляну попали. Я сам виноват. Не указал…

— То-то что виноват, — укорил Федор Васильевич.

Напившись чаю, мы сели в ходок. Бархатов взял ременные вожжи и сказал Федору Васильевичу:

— За рощу спасибо, а муравьев все же не трожь…

Мы поехали. Я оглянулся. Коноводов занимался своими ульями. Как ни в чем не бывало.

Вот тебе и чудак, которому до всего есть дело.

Прошел год. Однажды мы с товарищем забрели далеко за пределы своего района. Я нес фотоаппарат и небольшую палатку из зеленой материи, в руках у моего друга Антона Шарова был портативный магнитофон. Уже несколько дней мы скитались по лесам, по берегам озер и вконец измотались, устали. Антон записывал на магнитофонную ленту птичьи голоса: трели жаворонка, одинокий призывный плач кукушки, торжествующие крики лебедей, блеяние бекаса над болотом, стон чибиса. Я при удобном случае фотографировал что-нибудь интересное.

Обычно, остановившись где-нибудь на опушке леса, мы натягивали на каркас из толстых прутьев палатку в виде куба, Антон настраивал магнитофон, подводил провод с микрофоном к гнезду или к дереву, на которое, по его предположению, должна непременно сесть птица. Занятие это увлекательное, но трудное: требует выдержки, сноровки и терпения.

…Мы подошли к озеру. Оно не очень широкое, но зато длинное, берега плоские, заросшие камышом.

Было тихо. Земля излучала тепло. Пахло мхом и озерной прелью. Тут и там над озером взлетали утки, крякая, описывали круги и садились где-то в зарослях. Болотный лунь, лениво помахивая крыльями, низко скользил над камышом, почти касаясь его верхушек. Стаи белых чаек иногда преследовали его с неистовым криком, а он все так же спокойно плыл в воздухе и высматривал добычу. Порой ему надоедал этот истошный вопль, и он бросался на преследователя. Чайки трусливо рассыпались кто куда.

У берега по мелководью бегали вперегонки кулики на проволочных ножках, запускали в воду свои любопытные шилообразные клювы, что-то на бегу щупали, проверяли. Все это делали скороспешно. Ведь берег большой, его надо проверить за день не в один ряд. Солнце уже начало падать вниз, к горизонту. «Кули-кули! — кричали петушки. — Скорей-скорей!» И они срывались всей стайкой и уносились вдоль берега, прижимаясь к зеркалу воды.

Я присмотрелся к озеру. Среди тростника качались черно-бурые головки рогоза. В детстве мы любили их сламывать и подбрасывать в небо: кто выше. Мы набивали рогозовым «пухом» подушки и даже делали из него бездымный порох.

Я заметил, что среди камыша кто-то плывет, стремительно разрезая воду. Это ондатра. Она несет в зубах белый, сочный и сладкий корень рогоза. Я прицелился и нажал на спуск… фотоаппарата.

Антону хочется записать рев болотного быка — выпи. Он хмурится. Я ему мешаю. Молча надеваю резиновые полуболотные сапоги и лезу в воду. Через минуту исчезаю в густых зарослях камыша. Мне повезло: за стеной тростника показалась зеркальная гладь, где плавало, слегка покачиваясь, гнездо чомги (поганки рогатой). Сделанное из сухих тростинок и листьев, оно было прикреплено к упругим прямостоячим стеблям камыша. Здесь затишно, но если бы гнездо оторвалось, волны все равно далеко не угнали бы его. Я передвигаюсь с большой осторожностью, но хозяйка гнезда все равно услышала подозрительный всплеск воды, приподнялась, вытянула шею. На ее голове торчали перья в виде двух рогов. Я навел аппарат — птица бесшумно нырнула в воду.

Окинув взором бескрайнюю озерную равнину (она рябила, играла солнечными зайчиками), я увидел на воде невысокие березы. Они стояли в одном ряду метров на двадцать — тридцать одна от другой, как солдаты в строю. Листья на ветках завяли, пожелтели, как от огня, но не осыпались. Шеренга берез протянулась от северного к южному берегу, пересекла озеро поперек. Видимо, кто-то воткнул березки в илистое дно. А зачем? Охотникам эти вехи вряд ли нужны…

Я вышел на берег. Антон спал на траве, разбросав руки, как будто хотел обнять землю. Я растолкал его:

— Не спи где попало. Выпь ревет. Слушай!

И правда: недалеко бухал «бугай». Антон вскочил, начал настраивать магнитофон.

На лесной полянке мы наткнулись на пасеку. Нас встретила лаем огромная серая овчарка. Из шалаша вышел смуглолицый пчеловод. Это был мой старый знакомый Коноводов Федор Васильевич, чудак. Он зарос курчавой черной бородой и смахивал на цыгана. Высокий, немного сутулый, глаза сияют добротой, хорошей человеческой радостью.

— Сколько лет, сколько зим! Прошу к моему шалашу, дорогие гости.

Обнялись.

— Вот живу один, как леший. Скоро буду бояться людей. Отвык. А все из-за меда. Нет, несладко он достается. Комары изъели, живого места нет.

— И так каждый год, Федор Васильевич?

— А то как же!

— Кто же вас неволит?

— Неволит! Да попробовал бы председатель не послать меня на кочевку, так я бы не дал ему житья. Нет, тут, брат, не неволя, а добровольное изгнание, по любви все делается. Тут такая красота! Один запах ветра чего стоит! А какие закаты по вечерам…

— Вы только что жаловались на судьбу…

— Похныкать — это слабость каждого, — улыбался Федор Васильевич.

Я люблю пчеловодов за их романтику и «чудаковатость», за то, что они, как отшельники, с весны до осени живут где-нибудь в горах, в тайге, в степи, вдали от родных и друзей, забывая об уюте и покое. Одиночество — их подруга. Однако любого оторви от пасеки — и он затоскует, как ребенок, которого отняли от груди.

Федор Васильевич расспросил нас: куда и зачем идем, а когда узнал, снисходительно улыбнулся:

— Тоже занятие.

Около шалаша дымился костер. Мы присели. Коноводов разгреб золу и выкатил палочкой несколько печеных картофелин.

— Желаете?

— С удовольствием, — сказал Антон, протянув обе руки.

— Я тут еще весной вскопал небольшой клочок земли, посадил кое-что: лук, огурцы, — пояснил Коноводов и принес пару огурцов, нарезал сала.

Антон уплетал за обе щеки.

— Вы как сюда попали? — спрашиваю у Федора Васильевича.

— Очень просто. На старом месте нет медоносов. Сюда приехал.

— А я и здесь не вижу медоносов: лес да озеро, — заметил Антон.

Федор Васильевич многозначительно помолчал.

— Да, кстати, зачем на озере стоят березы?

— Вон видите: на том берегу желтеет донник? — указал Коноводов. — Когда оттуда ветерок, то медом пахнет. Та земля не наша, соседнего района. Совхозу принадлежит. Директор несговорчивый, упрямый. Не разрешил поставить пчел около донника. Сколько я ни пытался убедить — ничего не получается. Своих пчел не имеет, а для чужих места жалко. Как собака на сене: сам не гам и людям не дам. А пчелам ведь не запретишь. Для них не существуют писаные законы. Идут на донник прямо через озеро. А когда возвращаются, нагружаются нектаром, то падают в воду, тонут. Вот я и придумал поставить им вехи. Летите, голубушки, прямо. А когда устанете, то присядете на ветки, отдохнете и — домой. Это вроде пчелиных аэродромов я им устроил. Хорошо получается: весь нектар соберем с донника назло директору. Ему наша смекалка невдомек, — улыбнулся Коноводов. — А я уже сдал двести пудов меда (Федор Васильевич любит пуды). А если бы не вехи, то все пчелы утонули бы в озере. И меду не было бы.

Я молчу, но в душе одобряю Коноводова за его смекалку. И он понимает это.

Над моей головой шелестит старая ветвистая береза. Я выгартываю из золы обуглившуюся картофелину, разламываю и, обжигаясь, ем.

Тихо.

Небо бездонное, голубое. Солнце белое, даже чуть-чуть желтоватое, как колесо сыра, катится над озером. Вода рябит, играет зайчиками. Над узкой прибрежной полосой камыша скользит лунь.

В воздухе жужжат пчелы. Все торопятся. Их трасса пролегает через золотые вехи на тот берег, где желтеет донник.

Я втягиваю в себя воздух, набираю полные легкие: пахнет медом. Не от картошки ли такой запах? Нет. Это с того берега, куда прямо по воде шагают вехи, куда летят пчелы.

Коноводов доволен. Он вернется домой и всю зиму будет рассказывать людям, как перехитрил директора совхоза из чужого района.