Зори на просеках

МЕДОВЫЕ ХВОСТЫ

Я ехал в Москву. В вагоне читали книги, спали, ели, разложив на столиках узелки и свертки, играли в карты, шахматы, просто разговаривали.

Широкоскулый рыбак с Дальнего Востока хвалился Охотским морем и рыбой. Море у них глубокое, бурное, а рыба огромная. Такой нет нигде.

— Кета у нас вот такая! — Он широко развел руками, как будто растягивал гармошку, поглядывая то на одного, то на другого. Все удивленно качали головами. А один щупленький старик в очках с разбитыми стеклами сказал с завистью:

— Большая кета… В наше озеро такую бы пустить. Размножилась бы, наверно, а?

И он заглядывал каждому в глаза, искал поддержки.

— Ты, поди, припас на зиму-то всякой: и копченой, и вяленой?

Курносый с обветренным лицом рыбак улыбался, в глазах сквозила хитринка:

— Не в этом дело, папаша. Надо смотреть на жизнь шире.

Садовод из Алма-Аты, усатый украинец, хвалился яблоками:

— Вот какие у нас!

При этом он растопыривал пальцы обеих рук, будто держал яблоко покрупнее арбуза.

А старичок в очках жадно смотрел на воображаемое яблоко и смачно чмокал губами.

— Вот, поди, и насушил, и намочил, и так в свежем виде припас. Нам бы такие яблоки!

— Слушай, отец, где ты живешь? — спросил старика грузин. Он, этот грузин, смотрел несколько высокомерно.

— На Севере, сынок, в глухой тайге, — ответил смиренно старик.

— А ты знаешь, что такое инжир? А?

— Понятия не имею, сынок.

Грузин приподнял брови и зацокал языком: цо-цо-цо!

— Ну, а миндаль пробовал?

— Нет.

— Да что ты говоришь!

Тот прищурил глаз, соображая, чем бы еще удивить.

— Слушай, отец, а мед видал?

Старик оживился.

— Медом ты меня не удивишь. Ты сам, брат, не видывал такого меда, какой бывает у нас. Реки можно залить, особливо во время взятка.

Грузин недоверчиво посмотрел на старика.

— Где берете?

— Кипрей дает.

— Кипрей? — переспросил он строго и вынул из внутреннего кармана записную книжку. — Кем он работает?

— Это трава такая медвяная… Случается, что лес выгорает, образуется чистое место, гари по-нашему. На этих гарях и поселяется кипрей — целые заросли! На много верст вокруг. Ну, стало быть, пчелы берут нектар с кипрейных цветков. А кипрей столько выделяет сахара, что пчелы не успевают его собирать.

— Ой, ой, ой! — качал головой грузин. — Безобразие!

Непонятно, в чем было «безобразие»: в том ли, что кипрей так щедро выделял нектар, или в том, что пчелы не успевали собирать его.

Рыбак сморщил лоб, а садовод задумчиво покрутил ус.

— Что же вы делаете, когда пчел нет?

— Что делаем, спрашиваешь? — Старик усмехнулся, с хитрецой прищурив глаз, смерил его недобрым взглядом. «Погоди, малина тебе в рот, ты думаешь, что я на Севере живу — так и питаюсь еловыми шишками и, кроме медведя, никогда никого не видел? Нас голыми руками не возьмешь».

Он торопливо почесал маленькую всклокоченную бородку.

— А вот что. Загоняем в кипрей табун лошадей с длинными хвостами. Хвосты волокутся по кипрею, смачиваются нектаром, потом выжимаем их. Три-четыре хвоста — бочка меда. — Дед широко раскрыл глаза и не мигая смотрел на соседа.

— Веришь? — спрашивал он рыбака. Тот пожал плечами.

— А ты? — обратился он к алма-атинскому садоводу.

— Да як тоби сказать?

Грузин громко хохотал, накручивая аккуратно подстриженные усики.

— Ой-ё, ох-хо-хо! Ловко нас разыграл. Ну, сибиряк!

Потом снова прищурил левый глаз, как будто уточнял: верить старику или не верить. И очень серьезно спросил:

— Слушай, отец! Почему в Казахстане не сеют такой кипрей? Хоть пчел там мало, зато есть где сеять и лошадей полно: тысячи хвостов для сбора меда. А?

И опять захохотал громко, заразительно. А старик скромно сказал:

— Вот ведь как бывает в жизни. У одного кета по сажени, у другого яблоки крупнее арбузов, а у нас конскими хвостами мед собирают. И ничего, не хвастаем.