11. В ПЕТЛЕ ФРОНТОВ И ЗАГОВОРОВ

В регентский совет при ребенке-государе, составленный по воле Василия III, вошли Андрей Старицкий, боярин Захарьин-Юрьев, князья Михаил Глинский, Василий Васильевич и Иван Васильевич Шуйские, Михаил Воронцов, воевода Тучков. Вероятно, покойный отец хотел объединить вокруг наследника представителей разных боярских группировок. Вышло наоборот. Интересы членов регентского совета были слишком разными, и он получился практически нежизнеспособным. А вокруг престола сразу же начались интриги. Прошел лишь месяц, как похоронили Василия, а уже обнаружился первый заговор.

Организовал его Юрий Дмитровский. Как мы видели, Василий III имел основания не доверять брату, соучастнику заговора Шуйских и Воротынского. Подтверждением недоверия служит и то, что государь не включил его в регентский совет (хотя Юрий был старше Андрея Старицкого). А после смерти великого князя, когда митрополит и бояре решили взять дополнительную клятву с его братьев, дмитровский князь пытался уклониться от нее [49]. Ну естественно, ведь если бы не ребенок, унаследовать престол должен был он…

В московском доме Юрия стали собираться его бояре, дьяк Тишков. Говорилось, что присяга дана под давлением, что наследник и регенты должны были дать Юрию взаимную присягу о соблюдении его прав. А раз не дали, то клятва недействительна. Примкнул участник прошлого заговора Андрей Михайлович Шуйский. Но когда пытались вовлечь князя Горбатого-Суздальского, он доложил в Боярскую Думу и Елене. В начале 1534 г. Юрий Дмитровский со своими боярами и Андреем Шуйским были арестованы и отправлены в тюрьму. Отметим, даже Василий III не мог себе позволить репрессировать оппозиционных братьев, не имея прямых доказательств их вины. А уж Елене, не успевшей утвердиться у власти, и подавно нельзя было подставляться под обвинение в беззаконии. Но на этот раз доказательства вины были настолько весомыми, что бояре правительницу полностью поддержали.

Против заточения брата ничуть не протестовал и Андрей Старицкий. Впрочем, он-то оказался в выигрыше. Теперь на роль ближайшего кандидата на престол выдвигался он сам. Но он попытался еще и поживиться за счет родственника. Кроме Старицы, ему принадлежали Верея, Вышегород, Алексин, Любутск, Холм, а Юрию куда более крупные и богатые города — Дмитров, Звенигород, Кашин, Руза, Брянск, Серпейск. И Андрей бил челом государю и Елене, требуя отдать владения брата или их часть в свой удел. Но усиливать потенциального противника правительница опасалась, в челобитной отказала. В компенсацию дала Андрею из наследства мужа большое количество ценных вещей — золота, драгоценностей, шуб, коней. Хотя в общем-то могла и не давать, но пыталась избежать конфликтов. Да уж куда там, избежать! Андрей все равно обиделся. Уехал в свою Старицу и принялся хаять Елену, распространять всевозможные обвинения в ее адрес. Никаким наказаниям за это он не подвергся — мать Ивана Грозного не была настолько могущественной, чтобы покарать князя за оскорбления.

Она не могла не понимать, что положение ее и ребенка слишком шаткое. До нас не дошло портрета Елены, описаний душевных и деловых качеств. Летописцы давали крайне скупые характеристики русских деятелей, обычно они фиксировали только события. От них мы знаем лишь о красоте Елены. Но из самих фактов ее правления мы можем узнать и другое: она была очень умна. Ведь со времен св. равноапостольной княгини Ольги не было прецедента, чтобы на Руси правила женщина! Нет, по своим способностям и развитию русские женщины отнюдь не уступали европейским. Известны случаи, когда они управляли удельными княжествами, Марфа Борецкая возглавила борьбу Новгорода против Москвы. Мать Василия Темного Софья успешно замещала сына, когда он попал в плен. Но официально руководить всем государством — такого еще не было.

Вероятно, и муж, умирая, не думал о подобной возможности, поэтому старался подкрепить жену опекунами и родственниками. И бояре поначалу не видели в ней полноправную властительницу. Но она стала ею, и с бременем власти вполне справилась. В пользу Елены сыграли неприязненные отношения, сразу же сложившиеся между Боярской Думой и регентским советом. Дума была органом легитимным, с устоявшимися традициями, и двадцать бояр, входивших в нее, болезненно восприняли возвышение семерых опекунов, назначенных в суматохе у постели умирающего. Некоторые из них уступали по рангу другим аристократам, даже не являлись членами Думы. А Елена стала умело играть на этих противоречиях, лавировать между боярами и регентами, проводя свои решения.

А вдобавок она нашла для себя надежную опору среди высших сановников. Ею стали не мертворожденный опекунский совет и не дядя Михаил Глинский, которого она в своей жизни почти не знала. Опорой правительницы стал Иван Федорович Телепнев-Овчина-Оболенский. Блестящий полководец, любимец военных, получивший за свои заслуги высший придворный чин конюшего. Домыслы «желтых» журналистов и писателей, будто Елена еще при жизни мужа имела тайную связь с Телепневым, всерьез рассматривать не имеет смысла. Авторы подобных баек, очевидно, вообще не имели представления о порядках жизни в великокняжеском дворце. Жена государя никогда не оставалась одна, ее постоянно окружала целая свита прислуги [32]. Кстати, даже современники, враждебные Елене, подобных сплетен не использовали, поскольку они были совершенно невероятны.

Но когда Елена овдовела, молва утверждала, что Телепнев стал ее фаворитом. А почему бы и нет? Красавице-государыне было лишь 27 лет. Что же касается Ивана Федоровича, то его характеристик в летописях тоже нет, только факты. Но среди них есть весьма красноречивые. На войне он всегда командовал передовыми частями, первым атаковал и неизменно одерживал победы. Став возлюбленным великой княгини, вторым человеком в государстве, он мог бы получать гораздо более высокие назначения вплоть до воеводы большого полка — но нет, он по-прежнему брал только передовой! Это был лихой рубака, которому хотелось самому вести воинов в сечу, самому нестись в бешеные атаки и погони, крушить неприятеля. Что ж, в такого и впрямь можно было влюбиться. А сойтись Елене и Телепневу, судя по всему, помогла Аграфена Челяднина, мамка государя — она была родной сестрой Ивана Федоровича.

Кстати, мать Ивана Грозного, как и его самого, постарались посильнее опорочить иностранные авторы, отечественные либералы начиная с масона Карамзина. Каких только собак на нее не навешали — вплоть обвинений в преследовании «невиновных» Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого. Обвинений, совершенно игнорирующих реальные исторические факты. А уж возмущение «преступной связью» раздували вообще до крайней степени. Хотя в их родном XIX в. любовные похождения были в порядке вещей. Но следует отметить, что и в XVI в. подобная связь никак не считалась «преступной». В ту пору на Западе существовали строгие законы против прелюбодеяния, но, как мы видели, никто и не думал их исполнять. На Руси было иначе. Герберштейн отмечал: «У них нет законов для обуздания блуда, прелюбодеяния и других вопросов», о том же писали другие иноземцы.

Вопросы морали оставались в ведении Церкви, причем даже терминология в нашей стране отличалась от зарубежной. Под «прелюбодеянием» понималось вступление в брак при живом супруге, двоеженство или двоемужество (это и впрямь было преступлением). Добрачная связь девицы или любовь с чужой женой и мужем квалифицировались как «блуд». А к романам вдовы или самостоятельной незамужней женщины относились более снисходительно, таких называли не блудницами, а «прелестницами» [89, 102, 105]. Это было грехом, влекло церковное покаяние, но не очень строгое. И по поводу любви Елены ни разу не протестовал даже митрополит — вероятно, считал альянс полезным для государства. А если этот альянс был не безгрешным, то кто же из нас без греха?

Ну а народ мог посудачить на столь благодатную тему, но не более того. Между прочим, стоит добавить еще один характерный штрих. Ни один из источников, в том числе недоброжелательных к Елене, не упоминает, что она одаривала своего любимца вотчинами, наградами, драгоценностями. Такого не было. Богатства, накопленные в казне бережливым мужем, правительница использовала только на нужды государства. Она, например, организовала масштабный выкуп пленных из татарской неволи. Для этого собирались и частные средства, подключалась Церковь, и архиепископ Новгородский св. Макарий, приславший 700 руб. (очень большую по тем временам сумму), одобрительно писал: «Душа человеческая дороже золота».

Елена затеяла еще одно дорогостоящее, но необходимое дело. Возможно, оно намечалось еще Василием III: Москва разрослась, а осада в 1521 г. и угроза нападения в 1532 г. показали, что крепость Кремля стала слишком мала для столичного населения. И было решено строить новые укрепления. В мае 1534 г. начали копать ров от реки Неглинной к Москве-реке. На работы мобилизовали всех москвичей, за исключением высшей знати, духовенства и чиновников — они отряжали слуг. За месяц ров закончили, и под руководством архитектора Петрока Малого (перешедшего в Православие итальянца) стали возводиться каменные стены, которые назвали Китай-городом. Они имели четыре башни с воротами (Сретенскими, Троицкими, Всесвятскими и Козмодемьянскими), примыкали к цитадели Кремля и втрое увеличивали площадь защищенной части города.

Укрепление столицы было делом весьма своевременным. Ведь перемена власти на Руси не осталась и без внимания соседей. Швеция и Ливонский орден повели себя лояльно, направили послов с подарками и подтвердили мирные дороворы. Принес присягу новому государю казанский хан Джан-Али. А вот ногайцы попытались наглеть. Их князь Шийдяк и калга Мамай угрожали, что у них 300 тыс. воинов, которые «летают, как птицы» и могут нагрянуть в Москву. Требовали, чтобы малолетний Иван признал их «братьями и государями», равными ему по достоинству, и платил «урочные поминки», т.е. дань. Однако им ответили твердо: великий князь «жалует ханов и князей по заслугам», а дани не дает никому. И ногайцы удовлетворились тем, что им разрешили свободно торговать в России лошадьми, а они за это обязались помогать против крымцев.

Но правлением женщины и ребенка решили воспользоваться старые враги: крымский хан Сахиб-Гирей со своим калгой Исламом, польско-литовский король Сигизмунд. Татары потребовали немыслимых выплат (половину великокняжеской казны), но переговоры с ними даже еще не начались, когда их орды напали на Рязанщину. Воеводы Пунков и Гатев наголову разгромили их на реке Проне, однако это было только началом целой полосы войн. Сигизмунд выставил претензии вернуть все земли, отобранные у него Василием III. И тоже, не дожидаясь ответа, стал собирать армию, заключил союз с Сахиб-Гиреем.

Узнав об этом, Елена и бояре начали готовить полки на южных и западных границах. Но вскоре открылось, что Литва рассчитывала не только на свои силы и на татар, она позаботилась приобрести тайных союзников внутри России. Причем среди родственников великого князя! Младший из трех братьев Бельских, Семен Федорович, и окольничий Иван Ляцкий, которым было поручено формировать части в Серпухове, поддерживали связи с Сигизмундом и вместе со своими дружинами и слугами бежали к нему… Точнее, заговор был куда более широким. В нем участвовали воеводы большого полка Иван Бельский и Иван Воротынский, сыновья Воротынского Михаил, Владимир и Александр (двое из перечисленных лиц, Ляцкий и Воротынский, фигурировали среди оппозиционеров еще при Василии III).

При наступлении литовцев последствия стали бы катастрофическими — изменники могли открыть фронт, передаться на сторону противника. Но заговор был раскрыт. Семен Бельский с Ляцким, почуяв опасность, удрали. Иван Бельский и Воротынские не успели, были арестованы. Правда, некоторые историки выдвигали версии, будто их посадили без вины, только из-за родства Ивана с перебежчиком Семеном, но это, конечно же, чепуха. Потому что третий брат, Дмитрий Бельский, ничуть не пострадал, остался в Боярской Думе. Да и Владимир Воротынский в 1553 г. открыто признал, что он с отцом и братьями на самом деле участвовал в измене [49, 138].

Впрочем, Бельского и Ляцкого не поддержали даже их приближенные. Воины и слуги, когда их привели в Литву, заявили, что не хотят служить предателям и ушли обратно на родину, ограбив своих начальников. Но Сигизмунд встретил беглецов как долгожданных дорогих гостей, чествовал их, дал богатые поместья. Они заверяли короля, что оборона России слаба, большинство знати и народа недовольны правлением Елены. И неприятель без объявления войны вторгся на нескольких направлениях. Войско Вишневецкого двинулось на Смоленск, армия Немирова — на Северщину.

Вскрывшийся заговор и перестановки военачальников привели к тому, что русское командование потеряло время, не успело оказать помощи пограничным городам. Тем не менее, наместник Смоленска Оболенский отразил натиск литовцев, разбил их и гнал несколько верст. Войско Немирова подступило к Стародубу, сожгло предместья, но ратники князя Кашина отбросили врага от крепости вылазками и контратаками, захватили несколько пушек и заставили осаждающих в беспорядке отступить. Литовцы отыгрались, напав на меленький и плохо укрепленный Радогощ, взяли его штурмом, воевода Лыков и все защитники погибли. Но когда ободрившиеся враги осадили Чернигов, они встретили серьезную оборону. Несмотря на бомбардировку из тяжелых орудий, воины и горожане во главе с князем Мезецким держались стойко. А ночью скрытно подобрались к литовскому лагерю и напали на него. Возникла паника, и неприятели побежали, бросив всю артиллерию и обоз.

Когда известия о боях дошли до Москвы, великому князю Ивану пришлось впервые, пусть и символически, принимать грозное решение. Собралась Боярская Дума, и митрополит Даниил обратился к четырехлетнему ребенку: «Государь! Защити себя и нас. Действуй — мы будем молиться. Гибель начинающему, а в правде Бог помощник». И мальчик сделал то, что мог и обязан был сделать. Сказал слово, которое от него требовалось. Глубокой осенью 1534 г. русские рати выступили на врага. Главная армия наступала на Литву от Смоленска. Командовали ею Михаил Горбатый и Никита Оболенский, а Иван Телепнев мчался в авангарде с передовым полком. Вторая армия, его брата Федора Телепнева, двинулась от Стародуба.

Тактика похода была продумана грамотно. Русские полководцы учли, что на зиму литовская шляхта разъезжается по домам, а в случае опасности укрывается по крепостям, готовясь оборонять их. Но ввязываться в осады воеводы не стали. Рейд был рассчитан на подрыв экономики противника. Войска шли налегке, без артиллерии и обозов, довольствуясь за счет неприятельских ресурсов. Разоряли, жгли, грабили. Впрочем, даже польские хроники признавали, что церквей наши воины не трогали, а православных пленных отпускали. Ну а других жителей угоняли — война есть война, и не мы ее начали. Главные силы прокатились по окрестностям Орши, Борисова, Полоцка, Витебска, хозяйничали в 15 верстах от Вильно, вогнав в ужас короля и его двор. Вторая армия прошлась вокруг Мозыря, Турова, Могилева. А в марте, пока не началась распутица, с большими трофеями возвратились на свою территорию.

Надежды Сигизмунда на крымцев не оправдались. В ханстве опять началась междоусобица, Ислам-Гирей выгнал Сахиб-Гирея из Бахчисарая, тот обосновался в Киркоре. Чтобы отработать деньги, полученные из Литвы, выслал мурзу Булгака, который вместе с литовцами нападал на Северщину. Но основную часть воинов хан придержал, опасаясь соперника. А Ислам заверял московских послов, что восстал против хана только из-за дружбы с Россией, поэтому пусть ему заплатят побольше. Воскользоваться войной и напасть на русских были не прочь ногайцы, но их вполне нейтрализовали мещерские казаки. И послы хана Шийдяка, недавно угрожавшего «300 тысячами» воинов, наоборот, униженно жаловались боярам, что казаки им житья не дают, тысячами угоняют лошадей, захватывают пленных.

Однако в конце 1534 г. в государственном руководстве России случилась еще одна перемена. Был вдруг арестован Михаил Глинский. Официально его обвинили в том, что он намеревался «овладеть престолом». Но об истинных причинах нам остается лишь догадываться. Возможно, он попытался подмять племянницу и ее сына под свое исключительное влияние — а для этого требовалось устранить от нее Телепнева, оттереть думских бояр. Хотя нельзя исключать и другое. Прошлое Глинского известно, он перекидывался то к одному, то к другому монарху, изменял им. На Западе его хорошо знали, поддерживались какие-то связи. Герберштейн в оба своих приезда в Россию, в 1517 и 1525 гг. от имени императора ходатайствовал за Глинского, просил отпустить его к Карлу V. Может быть, когда началась война, престарелый князь затеял очередную авантюру и за это поплатился.

Однако вероятен и третий вариант, что Глинского просто оклеветали. Причем оклеветали враги Елены — устраняя человека, который в будущем мог стать препятствием для их планов. В пользу этой версии говорит свидетельство одной из летописей, что Глинский пострадал «по слову наносному от лихих людей» [53]. Вместе с ним был обвинен боярин Михаил Воронцов. Дядя государыни угодил в тюрьму, для Воронцова ограничились удалением от двора, и регентский совет прекратил существование.

А боевые действия шли своим чередом. В кампании 1535 г. русские применили новую тактику. Так же, как и в прошлом году, был нанесен удар на северном фланге. Армией командовал Василий Шуйский, а Иван Телепнев, конечно же, передовым полком. Конница опять неслась по Литве, разоряя ее. Но под прикрытием этой операции вторая рать вступила на литовскую территорию со стороны Пскова и на берегу Себежского озера заложила крепость Ивангород (Себеж). Неприятель прятался в своих городах, и нашим ратникам не мешал. За месяц крепость отстроили, разместили в ней гарнизон, завезли запасы. А в результате русские урвали и закрепили за собой изрядный район литовских владений. Но и Сигизмунд не бездействовал. Он собрал сильное войско и нанес удар на южном фланге.

Но здесь требуется сделать одно пояснение. Когда в в исторической литературе приводятся данные о численности русских и польско-литовских армий, к ним следует подходить осторожно. Дело в том, что отечественные летописи редко отмечали численность воинов, называли лишь воевод и полки. А понятие «полк» было растяжимым, оно означало любое крупное формирование от нескольких сот до десятков тысяч воинов. Поэтому историки берут цифры из польских источников. Хотя в них численность русских войск всегда преувеличивалась. Допустим, когда писали, что в 1534–1535 г. Литву разоряли 150 тыс. русских, кто их там считал? Конные отряды рассыпались по всей стране, казалось, что они всюду, а у страха глаза велики. А с другой стороны, численность литовских ратей приводилась не полностью. В счет шли только «рыцарство» (шляхта) и наемники. Но каждый шляхтич брал с собой на войну как минимум одного, а то и нескольких вооруженных слуг. И реальные цифры были значительно выше тех, которые указываются в хрониках.

Согласно этим хроникам, в 1535 г. на Русь двинулось 40 тыс. воинов (следовательно, 80–100 тыс.) В Москве учитывали возможность наступления на южные районы. На этот случай на Оке собиралась еще одна рать. Но и Сигизмунд совершил хитрый ход. Он перекупил российского «друга» Ислам-Гирея, и тот бросил татар на Рязанщину. Полки Дмитрия Бельского и Мстиславского пришлось перенацеливать в другую стороны. Крымцев побили и прогнали. Но для Сигизмунда главное было достигнуто, русские юго-западные города своевременной помощи не получили. Войска литовского гетмана Тарновского и Острожского двинулись на Гомель. Воевода Оболенский-Щепин устрашился и бросил крепость. Захватив ее, королевские рати продолжили наступление и осадили Стародуб.

Это был довольно большой город, центр Северской земли. Возглавил оборону Федор Телепнев, брат фаворита Елены. Его воины вместе с местными жителями храбро отбивались, отразили несколько штурмов. Но литовцы подвели подкоп и взорвали стену, в городе начался пожар. Телепнев даже в такой ситуации пробовал отбросить врага, дважды бросался в контратаки, прорывался до ставки неприятельских воевод. Одолеть он не смог, силы были слишком неравными, его окружили и смяли массами пехоты и конницы. Телепнев и князь Сицкий попали в плен, погибли князь Ромодановский и боярин Колычев.

Рассвирепевшие неприятели ворвались в город и резали всех подряд, не давая пощады никому. В Стародубе было истреблено 13 тыс. человек. И воины, и горожане, и спасавшиеся в крепости окрестные жители. Полегли вместе, устлав улицы грудами тел — дружинники в иссеченных доспехах, сражавшиеся до последнего, зарезанные бабы, крестьяне и дети с проломленными головами. Пытавшиеся спастись запирались с домах и сгорели вместе с ними. А победители двинулись на Почеп. В нем гарнизон был небольшим, укрепления слабыми, и воевода Сукин сам сжег город, приказав населению уходить вглубь страны, закапывать или уничтожать запасы продуктов и фуража. На пепелищах Стародуба и Почепа поживиться было нечем. Литовцы понесли серьезные потери, опасались подхода основных русских сил и отступили с Северщины.

И еще одна угроза возникла в это время на востоке. Крымский хан Саихиб-Гирей и его племянник Сафа-Гирей, хоть и были заняты сварами с Ислам-Гиреем, не забывали про Казань. Туда засылалась агентура, велись тайные переговоры со знатью. И не без успеха. Казанцы успели оправиться от ударов государевых ратей, а смерть Василия III и война с Литвой вселяли надежды, что теперь-то можно действовать смелее. Заговорщики произвели переворот, убили Джан-Али и призвали на царства Сафа-Гирея, который тут же и явился с отрядами крымцев. Джан-Али был женат на дочери ногайского князя Юсуфа Сююн-бике, но ей убийцы мужа зла не причинили. Напротив, выдали замуж за нового хана, чтобы и ногайцев привлечь к войне против русских. Наша страна очутилась в окружении.

Загрузка...