7. БЫЛА ЛИ НА РУСИ ОППОЗИЦИЯ?

В исторической литературе иногда можно встретить рассказы, как в правление Василия III произошел конфликт в Православной Церкви, между сторонниками св. Иосифа Волоцкого и св. Нила Сорского. «Иосифляне», вроде бы, защищали богатства монастырей, требовали уничтожать еретиков, а «нестяжатели» выступали против церковной собственности и против казней… Сама суть вопроса в таких описаниях оказывается сильно искаженной. Во-первых преподобный Иосиф Волоцкий никогда не выступал за обогащение монастырей — но земельные владения помогали монахам вести просветительскую работу, лечить больных, помогать бедным и сиротам, кормить голодающих во время неурожая (что и делал св. Иосиф в своей обители). Во-вторых, преподобный Нил Сорский действительно основал в Вологодской земле обитель, где монахи жили своим трудом, в скитах, не имели монастырских деревень и имений. Но против церковной собственности он никогда не выступал и не отрицал возможности спасаться в больших и богатых монастырях.

Он не был и противником казни еретиков. Когда открылась ересь жидовствующих, и архиепископ Геннадий обратился к авторитетным церковным деятелям за поддержкой, среди них был Нил Сорский. Он участвовал в расследовании и проклял ересь. А со св. Иосифом Волоцким он никогда не ссорился и не сталкивался! В настоящее время однозначно доказано, что преподобный Иосиф в своем «Просветителе» («Сказании о новоявившейся ереси») использовал работы св. Нила. А Нил Сорский, в свою очередь, очень уважал его, держал в обители многие его труды, а «Просветитель» ценил настолько высоко, что собственноручно переписал половину книги [54].

Ожесточенные атаки на «иосифлян» повел вовсе не он, а его «преемник» и «ученик» Вассиан Косой. Который на самом-то деле учеником и преемником Нила Сорского никогда не был! Косой — это князь Василий Патрикеев, один из жидовствующих, составлявших окружение Елены Волошанки. Участник того самого заговора, когда были оклеветаны Софья Палеолог и княжич Василий Иванович. Вассиану вместе с отцом и братом смертную казнь заменили на пострижение, он стал иноком Кирилло-Белозерского монастыря. Но у него в церковных кругах и при дворе остались заступники. Из монастыря он ушел в скит недалеко от Ниловой обители, однако совсем ненадолго. В 1508 г. св. Нил Сорский преставился, и сразу же после этого, в 1509 г. Вассиан перебрался в Москву, в «элитный» Симонов монастырь. Где начал выступать как «преемник» преподобного, опираясь на его авторитет.

Весьма быстро (опять же, не без покровителей), он попал ко двору, завоевал доверие Василия III и стал одним из ближайших советников, поучая и наставляя его. И первое, что он сделал, настроил государя против св. Иосифа, гонителя жидовствующих! Действовал «старец» умело, ему удалось вызвать охлаждение и отчуждение великого князя к Волоцкому игумену. Но основные «полемические» работы против преподобного Иосифа Вассиан написал позже, когда он уже умер и не мог ответить. Тут уж Косой не стеснялся, по своему разумению «цитировал» и противника, и «учителя», причем изображал дело так, будто св. Иосиф нападал одновременно на св. Нила и на самого Вассиана, чего никогда не было и быть не могло! [54]

Именно Косой, а не св. Нил Сорский, стал лидером «нестяжателей» или, как они себя называли, «заволжских старцев». Он был прекрасным публицистом, пороки и недостатки отдельных священников и монахов распространял на Православную Церковь в целом, вовсю критиковал государственные порядки, выдвигал идеи радикального реформаторства, требовал секуляризации церковной собственности [49]. Правда, отбирать земли у монастырей и вести крутые преобразования Василий III все же не стал, но многие предложения принимал, и Вассиан стал при великом князе весьма могущественным временщиком.

В частности, он использовал свое положение для защиты собратьев-сектантов. Доказал государю, что казнить еретиков нельзя, и их преследования свернулись. Но к противникам жидовствующих он ни малейшей гуманности не проявлял. Когда священник Серапион из Заволжья доложил, что среди местных сторонников Вассиана гнездится ересь, «старец Васьян попа просил на пытку», и его запытали до смерти. В 1526 г. ересь обнаружил архиепископ Ростовский. Его нельзя было уничтожить, как безвестного Серапиона. Но Косой добился от Василия III грамоты о неподсудности «заволжских старцев» архиепископу [54]. Как видим, жидовствующие никуда не делись, они снова проникали в верхи государства, просто они стали осторожнее, маскируясь под «нестяжательство».

А кроме церковной, на Руси была и светская оппозиция. Как же без этого? Иностранцы писали о единовластии и могуществе Московского государя, о том, как усердно служат ему подданные, как князья и бояре быстро и беспрекословно выполняют его приказания… К сожалению, это была лишь внешняя сторона. Придворные круги всегда и во всех странах были средоточием интриг, а в России они усугублялись тем, что Василий III продолжил линию своего отца на укрепление самодержавной власти. Нравилось это, конечно, не всем. Далеко не всем.

Верхушку русской аристократии составляли Шуйские, Курбские, Кубенские, Ростовские, Микулинские, Воротынские и др. А их предки когда-то были самостоятельными князьями — суздальскими, ярославскими, ростовскими, тверскими и т.д. Причем они происходили из старших ветвей рода Рюриковичей, а Московские великие князья — из младшей. Были и лица, связанные родством с самим государем. Так, знатного перебежчика из Литвы князя Бельского Иван III женил на дочери своей сестры, крещеный казанский царевич Петр, перешедший на русскую службу, был женат на сестре Василия III, а выходец из Литвы Мстиславский — на его племянице. У великого князя было четверо братьев: Юрий Дмитровский, Симеон Калужский, Дмитрий Угличский, Андрей Старицкий.

Подобные особы считали свое положение не намного ниже государева, были недовольны тем, что приходится повиноваться ему. Вели себя заносчиво, нередко исполняли приказания спустя рукава. Дмитрий Угличский и Иван Бельский провалили операции против Казани, Андрей Старицкий и Дмитрий Бельский — на Оке. Но высокое положение позволяло им избегать наказания. А главным соблазном для знати становились порядки, царящие в Литве и Польше. Они завидовали всесилию панов, их широкой и разгульной жизни, «свободам». Аристократов принуждали служить великому князю и государству, но у соседей-то было наоборот! Там магнаты диктовали свою волю монархам и бесконтрольно хозяйничали в стране.

Этими настроениями успешно пользовалась неприятельская агентура. В 1510 г. брат Василия III Симеон Калужский снесся с Сигизмундом, жаловался на засилье великого князя, на ущемление своих прав и хотел бежать в Литву с группой бояр. Заговор раскрыли, государь намеревался посадить Симеона в тюрьму, но другие братья дружно выступили с ходатайством, подключили митрополита, и изменник был прощен.

Продолжая собирание единой Российской державы, Василий Иванович лишил самостоятельности Псков. Поводом стали жалобы местной бедноты на притеснения со стороны знати и толстосумов, подмявших под себя вечевую демократию. В свою очередь, знати и купцам не нравился контроль Москвы, и они завалили государя жалобами на великокняжеского наместника. Что ж, Василий III разобрался и решил вопрос. Клеветников из городской верхушки арестовал и предъявил ультиматум: ликвидировать вече, снять вечевой колокол и признать полную власть монарха. Пскову пришлось подчиниться.

Рязань давно уже числилась в «подручниках» Москвы, там при малолетнем князе Иване правила его мать Аграфена, фактически подчинившаяся государю и получавшая от него военную, политическую помощь. Но мальчик подрос и вздумал избавиться от опеки Василия III. Начал вести собственную политику. А именно — принялся сноситься с Литвой, решил жениться на дочери крымского Мехмет-Гирея и заключил с ним союз. Такая глупая самостийность была уже опасна. Еще не хватало, чтобы на Руси началась междоусобица и развалилась вся система обороны на юге, открыв татарам дороги вглубь страны! В 1517 г. государь вызвал рязанского князя к себе и без долгих разговоров взял под стражу. Но содержали его достаточно свободно — или, скорее всего, у него имелись тайные доброжелатели. Вскоре он сбежал в Литву, а его княжество отошло к Василию Ивановичу.

В 1525 г. был арестован Северский удельный князь Василий Шемякин, уличенный в тайной связи и переписке с Литвой. Он был приговорен к заключению и умер в темнице. По разным причинам были лишены владетельных прав черниговские, рыльские, стародубские князья. Но процессы централизации увеличивали и число недовольных. Оппозиционные настроения сохранялись в Новгороде и Пскове, где купцы и бояре помнили о былых «свободах». Правда, Иван III и Василий III учитывали это, переселили часть знати в другие города, а на их место перевели московских дворян. Но идеи самостийников оказывались заразными, «новые» новгородцы и псковичи тоже перенимали их. А со всеми такими недовольными легко находила общий язык боярская оппозиция. И конечно же, с ними искали связи иностранцы, старались использовать их в своих целях.

Внешняя политика России в этот период оставалась очень активной. После смерти Максимилиана I московское правительство поучаствовало в интригах вокруг выборов нового императора. Разумеется, Василий III понял, что Максимилиан и его дети играли против нашей страны, поэтому поддержал кандидатуру французского короля. Сам обратился по данному поводу к Франциску I, писал немецким князьям, указывая, что Габсбурги не заступились за Тевтонский орден, плохо защищают своих подданных. И хотя престол достался не Франциску, а Карлу V, ну что ж, русское посольство съездило и к нему в Испанию. Удостоилось в Мадриде высоких почестей, поздравило и заверило в самых что ни на есть теплых чувствах. Дипломатия есть дипломатия.

Да и папа Лев X, казалось, вовсе не обиделся, что Москва отшила его инициативы. Прислал генуэзца капитана Паоло, которому поручалось разведать пути в Индию через Волгу и Каспийское море. Как видим, первосвященник был очень озабочен тем, что турки перекрыли пути для торговли в Востоком. Посланец доказывал великому князю, как будет выгодно русским, если итальянцы продожат новые дороги через нашу страну. Однако Василий III был иного мнения и не позволил капитану вести разведку. Но вскоре Паоло вернулся послом уже от другого папы, Климента VII. Кстати, этот папа, как и его предшественник, происходил из той же семейки Медичи. И великому князю он повторил все те же «заманчивые» перспективы — соединение церквей и война с турками, за что обещалась королевская корона.

Успеха посол, естественно, не добился. Тем не менее, великий князь отправил с ответным визитом в Рим своего дипломата Герасимова. Папа чрезвычайно обрадовался. Правда, в грамоте Василия III оказались только вежливые реверансы, но в Ватикане сочли, что самое главное посол должен передать тайно, на словах. А Герасимов, как нарочно, в Риме заболел. При папском дворе переполошились, очень переживали, как бы не помер. Но когда посол выздоровел, были весьма разочарованы. Выяснилось, что на переговоры о государственных, а тем более церковных делах, он не уполномочен. Католические сановники не верили, подъезжали так и эдак, перестрашивали. Нет, Герасимов подтверждал, что его задачей было только передать письмо с теми самыми реверансами. Тем не менее, даже из его присутствия в Риме постарались извлечь пользу. Папский историк Джовио много раз беседовал с послом и подробно записал его рассказы о России.

Как видим, интерес к нашей стране на Западе ничуть не ослабевал. И когда пришел срок продлять перемирие с Литвой, в Москве вдруг собралась целая конференция «миротворцев»! От папы прикатил епископ Иоанн Франциск, от императора — граф Леонард Нурогальский, от эрцгерцога австрийского вторично пожаловал барон Герберштейн. И все вместе, дружным хором, они принялись нажимать на русских, требуя максимальных уступок. Чувствуя такую мощную поддержку, литовские паны приободрились. Настолько воодушевились, что снова задрали свои претензии на русские земли вплоть до Новгорода и Вязьмы. Да только и русские нажиму не поддались. Тоже не стали стесняться и в ответ заявили о своих правах на Витебск, Полоцк, Киев. В итоге перемирие продлили на прежних границах.

Но факты показывают, что внутренняя российская оппозиция действовала в унисон с внешними силами. Что бы не предпринимал великий князь, кто-то распространял слухи, стараясь опорочить его политику. Когда он начинал войну с Литвой, нашептывали, что он «нарочно ищет врагов». Когда решил проучить Казань — что он напрасно злит татар, и добром это не кончится. Пытались подогреть недовольство, играя на перебоях с волжской рыбой во время казанских войн, обвиняя в возросших ценах на восточные товары. Правда, настроить народ против государя не удавалось, на Руси Василия III любили, он даже обходился без личной охраны, считал это лишним. Но некие круги постоянно мутили воду, и перечисленные слухи отразились в оппозиционных летописях, псковских и новгородских.

Хотя злословить в адрес государя было делом совсем не безопасным. Оскорбление монарха во всех средневековых странах считалось тягчайшим преступлением и строго каралось. Так было и на Руси. За «хулу» на великого князя дьяку Федору Жареному отрезали язык, а боярин Берсень-Беклемишев был обезглавлен. Впрочем, у него и вина была больше. Он не только ругал Василия III, но и искал единомышленников, сколачивал организацию. За политические преступления попали в темницу князь Холмский, дьяк Долматов, подвергся опале дипломат Георгий Траханиот.

Иногда вместе с настоящими виновными страдали и неповинные люди, как преподобный Максим Грек. Ученый афонский монах, получивший образование в Париже и Флоренции, он был приглашен в Москву для разбора греческих книг, собранных великими князьями. Увидев библиотеку, он восхищенно говорил Василию III: «Вся Греция не имеет ныне такого богатства, ни Италия, где латинский фанатизм обратил в пепел творения наших богословов». Работая с несколькими русскими богословами, Максим перевел ряд книг, выправлял старые переводы, сам писал духовные труды. Но простодушного и неискушенного в московских делах Грека стали обхаживать оппозиционеры и еретики, втягивать в политику. Он, по своей доброте, принимал и выслушивал любых гостей, всегда откликался на просьбы ходатайствовать за осужденных. Вот и сочли его сообщником, отправили в монастырское заточение.

Но наказывали одних крамольников, а вместо них появлялись другие. Переметнуться к Сигизмунду задумал князь Мстиславский, был уличен в этом и попал в тюрьму. Еще один заговор организовали Шуйские и Иван Воротынский. Они тоже решили передаться в Литву, а когда их замысел раскрылся, Андрей и Иван Михайловичи Шуйские бежали в Дмитров, под защиту государева брата Юрия. Василий III добился их выдачи, Воротынского после временной опалы помиловал, а Шуйских определил в темницу. Но брат Юрий наказания избежал и остался, вроде бы, ни при чем. Хотя заговорщики, конечно же, не случайно удрали к нему. Да и вообще оппозиция не случайно группировалась вокруг братьев великого князя. По завещанию Ивана III его младшие сыновья получили удельные княжества. Двое из них, Симеон и Дмитрий, к 1520-м гг. успели отойти в мир иной, но Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий сохраняли обширные владения, собственные дворы, войска. Как ближайшим родственникам государя им прощалось то, что не прощалось другим. Но они и по своему складу как нельзя лучше подходили для всех недовольных — поскольку сами были недовольны, что старший брат не делится с ними властью, землями, казенными богатствами.

А надежды оппозиции на Юрия и Андрея имели под собой вполне реальную почву. Василий III был двадцать лет женат на Соломонии Сабуровой, но не имел детей. То есть после его смерти трон должен был достаться Дмитровскому или Старицкому князю. Казалось бы, никакой катастрофы для государства это не сулило. Ну что ж, бывает. В Польше бездетному Александру наследовал брат Сигизмунд, да и на Руси подобные вещи раньше случались. Но… исторические хроники сообщают нам не все. Далеко не все. У Василия III явно имелись какие-то причины не доверять братьям! Скорее всего, это было связано как раз с оппозицией. Великий князь знал о ней больше, чем дошло до нас с вами в пересказах летописцев. И не только Василий, но и митрополит Даниил, значительная часть духовенства и бояр тоже полагали, что его братьям государство передавать нельзя.

Вокруг митрополита сплотилась мощная партия, предложившая великому князю пойти хотя бы и на чрезвычайные меры, только бы продлить его род. Причем меры требовались и впрямь чрезвычайные. Развестись с супругой. А по правилам XVI в. это было не шуткой. Развод допускался в единственном случае, если жена или муж уйдет в монастырь. Мало того, при пострижении одного из супругов второй, как правило, тоже принимал постриг. Но митрополит заранее разрешал Василия Ивановича от такой обязанности. И все это предпринималось ради попытки зачать наследника. Всего лишь попытки! Ведь никто не знал, по чьей вине брак бесплоден, никто не гарантировал успеха, не мог предвидеть, родится сын или дочь… Но опасения относительно Дмитрия и Андрея были настолько весомыми, что Даниил, иерархи Церкви и бояре выступили за столь крайнее и рискованное решение.

В официальных русских летописях сообщается, что Соломония Сабурова сама попросилась в монастырь и уговорила мужа. Однако историки XIX–XX вв часто приводят другую версию. Митрополит якобы постригал ее насильно, она вырывалась, топтала ногами рясу, и сдалась лишь после того, как дворецкий Иван Шигона ударил ее плетью. Передается и слух, будто в монастыре вдруг обнаружилась беременность Соломонии. Она, к раскаянию мужа, родила сына Георгия, но никому его не показывала. Предрекала, что он явится «в мужестве и славе» и станет мстителем за нее…

Конечно, официальным летописям можно верить не всегда. Но когда мы оперируем историческими фактами, все же следует учитывать — из какого источника они взяты? Надежен ли он? Заслуживает ли доверия? А источник скандальной версии развода только один. Записки Сигизмунда Герберштейна, который примерно в это время, в 1525–1526 гг. посетил Россию с папскими и имперскими «миротворцами». Правдивым и объективным данного автора назвать трудновато. Его миссии в Москву дважды провалились, русские обмануть себя не позволили, и озлобленный дипломат в своих творениях, изданных на Западе, полил нашу страну грязью — даже не заботясь о правдоподобии, абы погуще. Писал, например, что русские — рабы по натуре, калачи любят из-за того, что они по форме «напоминают ярмо», а кулачные бои устраивают, «чтобы люди привыкли переносить побои» [18].

Можно ли доверять такому источнику? Сомнительно. Тем более, что описание развода у Герберштейна тоже обладает важными изъянами. Ведь целью второго брака было рождение наследника, а психологической основой всей русской жизни являлось Православие. Так мог ли государь заведомо гневить Бога откровенным беззаконием — и при этом надеяться на исполнение своих чаяний? Митрополит и священники наверняка постарались уговорить Соломонию. Но если даже она упорствовала, грубая сила не требовалось. Достаточно было пригрозить отлучением от Св. Причастия — в высших государственных интересах. На любого русского человека это подействовало бы куда эффективнее, чем плеть. А уж легенда о том, будто монахиня родила и никому не показывала ребенка, абсолютно не соответствует реалиям русских монастырей. Как и где она смогла бы скрывать и растить младенца? В келье?

Впрочем, в данном случае следует обратить внимание на другое. От кого мог Герберштейн услышать сплетни о насилии над Соломонией, о ее мнимой беременности? Ясное дело, не от русских дипломатов в ходе переговоров. Слышать это он мог только от представителей оппозиции. Конечно, любой дипломат одновременно являлся шпионом. Но факт публикации этих сплетен за рубежом четко доказывает, что Герберштейн, а значит и правители Германской империи, знали о российской оппозиции и поддерживали с ней контакты! (Кстати, упоминание о «тайном» сыне Соломонии, который когда-нибудь явится «в мужестве и славе» может свидетельствовать, что уже в те времена возникала идея использовать самозванца, хотя еще не была реализована).

Но ведь и крамольные бояре, наверное, не просто так откровенничали перед иностранцем! Разговоры-то были смертельно опасными. Значит, для бояр это было очень важно. Значит, они надеялись обрести поддержку за рубежом. И один их информаторов Герберштейна нам известен. Князь Симеон Курбский. От него, например, австриец получил описание Сибири, дорог в Персию и Среднюю Азию. Получил, невзирая на то, что сведения о географических открытиях в любом государстве считались важнейшей тайной и строго охранялись. Вспомним, что папскому посланцу запретили исследовать пути на восток. А Курбский все это выложил…

А когда в правящих кругах Москвы возник спор, допустимо ли великому князю пойти на развод, главным противником выступил он же, Симеон Курбский! Братья Василия III благоразумно остались в сторонке от обсуждений этой темы, но Курбский был весьма близок к ним. Его сторонниками стали родственники великой княгини — Сабуровы, Годуновы. И вдобавок, в борьбу против развода решительно включился… Вассиан Косой! Вот тут уж отчетливо видно, кто оказался заинтересован в пресечении великокняжеского рода. Боярская опозиция, еретики, иноземцы. Силы, вроде бы, совершенно разные, а цели получились общие.

Но на этот раз Василий Иванович к поучениям доверенного «советника» Вассиана не прислушался и отверг их. Соломония то ли ушла, то ли ее вынудили уйти в монастырь. А для поисков невесты были устроены общегосударственные смотрины. Этот византийский обычай был введен на Руси при первом браке Василия III. Все знатные семьи должны были представить своих дочерей подходящего возраста и здоровья. По городам проходили «отборочные туры», и несколько сот кандидаток привозили в Москву. Здесь их изучали доверенные боярыни, оценивали родовитость, ум, красоту, воспитание. Осматривали знахарки и повивальные бабки на предмет способности к деторождению. Часть отсеивалась, а из оставшихся делал свой выбор великий князь. Те, кто не удостоился великой чести, тоже не оставались в накладе, государь выступал их сватом и выдавал их замуж за придворных.

Но выбор Василия III многих удивил. Он пал на Елену Васильевну Глинскую. Какой-либо опоры в новых родственниках (а это считалось очень важным) великий князь получить не мог. Михаил Глинский, глава рода, сидел в тюрьме. А Василий, отец невесты, до высоких постов не дослужился, ничем себя не проявил и уже умер, Елена росла сиротой. Летописи называют единственную причину, по которой великий князь обратил на нее внимание: «лепоты ради ея лица и благообразия». Елена была редкой красавицей. Судя по всему, Василий III просто влюбился в нее. По-простому, по-человечески, как бывает порой и с пятидесятилетними мужчинами.

Отпраздновали свадьбу. Три дня гуляла вся Москва, радуясь за своего государя. Любя юную жену, Василий Иванович и сам «молодился», даже обрил бороду (что церковными правилами совсем не приветствовалось). Чтобы угодить ей, великий князь простил и освободил ее дядю Михаила. Однако с зачатием ребенка дело сперва не ладилось. Целых три года ничего не получалось. Видать, возраст мужа все-таки сказывался, его с бородой не снимешь. Супруги совершали паломничества по святым местам, молились о наследнике в Переславле, Ростове, Ярославле, Вологде, на Белом озере.

И снова оппозиция ох как оживилась! Снова поползли слухи, сплетни — теперь против Елены. Вокруг нее развернулись козни, клевета, злопыхательство. А в народе кто-то внедрял объяснение, что на Василии лежит великий грех, развод, поэтому его брак обречен на бездетность (причем эти слухи тоже доходили до иностранцев, отразились в зарубежных источниках) [49]. Но великий князь свою жену в обиду не дал. Наоборот, рассердился и устроил интриганам настоящий разгром. Не церемонился, расшвырял их по тюрьмам и ссылкам. В опалу попали князья Курбский, Щенятев, Горбатый-Суздальский, Плещеев, Ляцкий, боярин Морозов, дворецкий Шигона.

В ходе этих разборок Василий III наконец-то удалил от себя и Вассиана Косого. И для него-то лишение доверия государя обернулось не только концом политической карьеры. Митрополит Даниил уже давно собирал доказательства, что «старец» является тайным еретиком, но он набрал такой вес, что был недосягаем даже для главы русской церкви. Сейчас материалам был дан ход, Косой предстал перед судом. Широкой огласке дело не предавали, как-никак, а Вассиан двадцать лет был приближенным монарха. И жизнь ему сохранили, приговорили к заточению. Но темницу определили не где-нибудь, а в Иосифо-Волоколамском монастыре. Там братия хорошо помнила его ядовитые нападки на св. Иосифа, на их обитель, так что поблажки исключались…

Ну а молитвы великокняжеской четы о ребенке все же были услышаны. В один прекрасный день юродивый Домитиан предсказал Елене, что она родит «Тита широкого ума». Его пророчество оказалось точным, и даже в нескольких значениях. Во-первых, насчет «широкого ума». Во-вторых, римский император Тит Веспасиан Флавий был великим полководцем. В-третьих, он снискал огромную любовь своего народа. А в-четвертых, именно Тит явился орудием Божьей кары над иудеями за распятие Христа… 25 августа 1530 г. в седьмом часу ночи у Василия и Елены родился сын. По свидетельствам летописцев, появление его на свет сопровождалось сильнейшей грозой.

Загрузка...