17. ВЕНЧАНИЕ НА ЦАРСТВО

Боярское правление избаловало знать. Она своевольничала, приказы выполняла кое-как. Вокруг великого князя шли склоки и интриги за влияние на него. А на местах по-прежнему творились злоупотребления, кормления рассматривались именно как сытная кормушка. Если раньше наместничества получали приближенные Шуйских, то теперь — родные и приятели тех, кто возвысился после падения Шуйских, и найти правду в столице было трудно.

В 1545 г. собирали войска против казанцев и крымцев, и в Новгород спустили разнарядку выставить 2 тыс. пищальников. Цифра была явно непосильной — все население города составляло 26 тыс. [36] Очевидно, рассчитывали, что торговый город наймет воинов. Но состоятельная верхушка не желала раскошеливаться, а от жребия откупалась взятками, пусть идут служить рядовые горожане. Это вызвало возмущение, беспорядки. А в 1546 г. ожидали нападения крымцев, и в Новгород пришел указ снова прислать пищальников. Конфликт прорвался, произошли столкновения между богатыми и бедными, на которых снова старались переложить повинность. За мятежом последовали наказания, 25 человек, признанных виновными, посадили в тюрьму, конфисковав имущество.

А русские полки в это время сосредотачивались на рубеже Оки. К армии выехал пятнадцатилетний государь, расположив ставку у Голутвина монастыря. Татары не появились, но и без сражений летние выходы войск на Оку играли важную роль. Проводились смотры, учения. Государь и его чиновники проверяли укомплектование полков, боеготовность, вооружение. По результатам проверок переверстывались земельные оклады детей боярских. В перерывах между делами великий князь отдыхал. И однажды, когда он поехал на охоту, ему преградили путь 50 новгородских пищальников. На лесной дороге неожиданно появился целый отряд, причем с оружием! Государь, конечно, встревожился, «велел их отослати». Новгородцы не послушались. Дворяне из свиты попытались отогнать их силой, но пищальники вступили в бой. Загремели выстрелы, стали рубиться саблями. С обеих сторон было убито около десяти человек, многие ранены.

Бунт в армии, человеческие жертвы — это было серьезно. Началось расследование. Его возглавил дьяк Василий Захаров Гнильевский, активное участие принял Алексей Адашев [69]. Оказалось, что пищальники хотели жаловаться на свои обиды. Но Иван Васильевич потребовал выяснить, «по чьему науку быть сему супротивству» — ведь откуда-то знали, где перехватить его, караулили, приказа разойтись не послушались. Следствие обвинило Ивана Кубенского, Федора и Василия Воронцовых и Ивана Федорова-Челяднина. Судили их бояре. Федоров покаялся, его оправдания сочли удовлетворительными, и он был прощен. А троих осудили на смерть, великий князь утвердил приговор, и их обезглавили. В чем конкретно был виноват каждый из казненных, остается неизвестным. Кто-то из них подучил ратников пробиваться к государю (с заряженными пищалями!). Возможно, кого-то осудили за безобразия, допущенные по отношению к новгородцам. Но нельзя исключать, что Воронцовых просто оклеветали их враги, свели счеты.

Однако в любом случае обращает внимание — непосредственных участников бунта Иван Васильевич простил. Он сам подвергался опасности в перестрелке, но пищальников оставил без всякого наказания. Он всей душой стремился улучшить жизнь своих подданных. Чтобы узнать их нужды и решить накопившиеся проблемы, «управить землю», великий князь со всем двором в конце 1546 г. отправился в Новгород и Псков. Но наместники постарались не ударить в грязь лицом. Мобилизовали городские ресурсы, устроили помпезные встречи с церковными службами, пирами, подарками, и поездка стала чисто парадной. Неопытному государю показали толпы нарядных, радостных горожан, дали послушать речи подставных лиц, а тех, кто мог бы рассказать совершенно другое, к нему и близко не подпустили.

Навести порядок в стране можно было лишь тогда, когда великий князь возьмет бремя управления на себя, лично займется государственными делами. И митрополит Макарий готовил к этому Ивана Васильевича. Когда ему исполнилось 16 лет, святитель счел, что пора пришла. Начало самостоятельного правления должно было стать глубоко символическим. По наставлениям Макария, великий князь принял два решения — жениться и венчаться на царство. Брак как раз и придавал юноше статус самостоятельности, по русским традициям, «взрослым» считался только женатый человек, глава семьи. А венчание на царство задумывалось впервые.

Сам титул царя был особым. Московские государи иногда употребляли его, но исключительно в переписке с иноземцами, а в обиходе довольствовались званием великого князя. Царями же на Руси именовали константинопольских императоров и ханов Золотой Орды. Официальное принятие такого титула означало очень серьезные заявки. Иван Васильевич объявлял себя духовным преемником императоров Византии, главой всего православного мира. А с другой стороны, он претендовал быть преемником ордынских царей, наследником их бывших владений. Прежние государи нередко благословляли своих наследников на княжение, принародно передавая им знаки власти. Макарий разработал качественно иной обряд. Составляя чин венчания на царство, он взял за основу византийские образцы, но переработал их применительно к русским условиям. Например, дополнил чин поучениями св. Иосифа Волоцкого о самодержавной власти.

Макарий был и главным организатором торжества. Искренний идеалист, он верил, что великое дело должно объединить и примирить всех, поможет преодолеть вражду и разногласия. Он созвал всех бояр, как верных государю, так и вчерашних крамольников, находившихся в опале, и Иван Васильевич перед общим их собранием объявил о принятых решениях. 16 января 1547 г. в Москве зазвонили колокола «сорока сороков» церквей, монастырей. Кремль был переполнен народом, и по дорожкам из дорогой ткани, рассекающим людские массы, к Успенскому собору выступила процессия. Конечно, государь волновался. Как же не волноваться! Такого раньше в России никогда не было. Он, еще недавно — жалкий беззащитный сирота, становился царем! После молебна митрополит совершил помазание, великому князю давалась благодать Божья на его служение. На него возложили знаки власти: Честной Животворящий крест, бармы, шапку Мономаха. Св. Макарий благословлял его укреплять «суд и правду» в родной земле, оборонять ее от врагов, быть милостивым к подданным и строго карать зло, а Церковь объявлялась для царя «матерью».

Поддержать юного Ивана в его нелегком деле призывалась не только земная, но и Небесная Церковь, святые заступники Руси. Для этого в начале февраля митрополит созвал Освященный Собор. В ходе своих трудов по составлению Четий Миней он собрал сведения о жизни и подвигах святых, которые почитались в различных областях страны, и теперь было решено канонизировать их для общероссийского почитания. Иван IV принял в работе Собора самое деятельное участие, и было канонизировано 23 святых — один из предков царя, великий воин и устроитель Руси Александр Невский, крестители Муромской земли князь Константин с чадами его Михаилом и Федором, митрополит Московский Иона, известные подвижники Пафнутий Боровский, Макарий Калязинский, Александр Свирский, Савватий и Зосима Соловецкие, Михаил Клопский, ученик Сергия Радонежского Никон и др.

А 13 февраля состоялось еще одно торжество, свадьба царя. Невесту выбирали из знатных девушек всего государства, и ею стала Анастасия Романовна из рода Захарьиных-Юрьевых. Впрочем, система фамилий на Руси еще не устоялась, и в документах встречаются разные обозначения. Потомков Захария Ивановича Кошкина называли Захарьиными, их ветвь, которая пошла от Юрия Захарьевича, обозначали Юрьевыми или Захарьиными-Юрьевыми, а детей одного из них, Романа Юрьевича, именовали Романовыми. Сам ли государь выбрал в жены Анастасию? Точнее, только ли сам? Супругу для молодого человека в те времена искали родители. У Ивана не было отца и матери, но решающее слово должна была сказать его духовная мать — Церковь. Без сомнения, он советовался с митрополитом, со своим духовником, протоиереем Благовещенского собора Федором Барминым.

Анастасия славилась красотой, умом, благочестием. Но в России было много умных и хорошо воспитанных красавиц. Наверное, учитывались и другие факторы. Захарьины-Юрьевы являлись одним из самых знатных боярских родов, их предки с XIV в. служили великим князьям, были связаны родственными узами с другими кланами. Стало быть, брак укреплял опору царя во всем старомосковском боярстве. А вдобавок, Захарьины-Юрьевы ни разу не участвовали ни в каких заговорах, не принадлежали ни к каким оппозициям. Это был один из самых верных монарху родов аристократии.

Венчал молодых сам митрополит. Говорил: «Днесь таинством Церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели, а добродетель ваша есть правда и милость…» Анастасию обряд венчания сделал не только женой, но и «христолюбивой царицей». Супруги вышли на ступени Успенского собора. Их славило множество людей, собравшихся в Кремле, восхищалось ими — такими молодыми, красивыми, счастливыми. На свадьбе гуляла вся Москва. Раздавались милостыни, прощались осужденные, шумели веселые пиры. Правда, главные виновники только присутствовали на застольях и принимали поздравления. По русским обычаям, молодым не полагалось ни капли хмельного. Их задача была серьезной и ответственной, произвести здоровых детей. А уж царский брак и подавно был делом не личным, а государственным. И Иван с Анастасией праздновали недолго. Они оставили торжества и отправились в Троице-Сергиев монастырь. Зашагали пешком, по снегу, молиться и просить благословения на свою семейную жизнь…

Казалось бы, эти события предвещали коренные перемены. Теперь царь начнет сам вникать в различные стороны государственной жизни, сильной властью обеспечит дисциплину, прижмет разгулявшихся хапуг. Но… не тут-то было. Нашлись силы, которые такой вариант совсем не устраивал. Начало Великого поста Иван и Анастасия провели в монастыре, а когда они вернулись, сразу после Пасхи, стали твориться чрезвычайные происшествия. Вроде и случайные (или способные показаться случайными), но странным образом повторяющиеся.

Летом планировали поход на Казань, заготавливали порох. Его свозили и складировали в одной из башен Кремля. Почему-то рядом с дворцом оказалось самое удобное место. А 12 апреля вспыхнул пожар. Занялось по соседству, в Китай-городе, башня рванула, часть стены рухнула в реку. С пожаром кое-как справились, но 20 апреля загорелось снова, огонь уничтожил слободы за Яузой. А 24 июня полыхнул «великий» пожар. Ветер помог распространяться огню (впрочем, пожар и начался «почему-то» сразу в разных местах). Пламя быстро охватило центральная часть города. Кремль, Китай-город, Большой посад превратились в один огромный костер. От жара трескались и рассыпались каменные стены, плавилось железо. Погибло несколько тысяч человек. Митрополита Макария, полузадохнувшегося, спасли из Успенского собора, на веревках спускали к Москве-реке. Веревка оборвалась, он сильно расшибся.

Царь находился в своей летней резиденции, подмосковном селе Воробьеве. На следующий день, 25 июня, Иван Васильевич и бояре собрались в Новоспасском монастыре у постели митрополита, чтобы обсудить, как ликвидировать последствия беды и помочь населению. И неожиданно князья Скопин-Шуйский, Темкин-Ростовский, бояре Федоров-Челяднин, Нагой, дядя царицы Григорий Захарьин заявили, что пожар начался «злодейством» — поджигательством и волшебством. Царь удивился, но приказал провести расследование.

А заговорщикам только этого и требовалось. 26-го они собрали в Кремле массу отчаявшихся и растерянных погорельцев, лишившихся всего имущества, потерявших близких. Принялись громогласно задавать вопросы, кто поджигал Москву, а их агенты в толпе закричали: «Глинские!» Озвучивалась бредовая версия, будто бабка царя Анна «вынимала сердца мертвых, клала в воду», кропила этой водой город, а потом обернулась сорокой, летала и разносила огонь. Нервная и возбужденная людская стихия взорвалась… Анны и Михаила Глинских вообще не было в Москве, они на лето уехали в свои ржевские имения [49]. А Юрий Глинский находился здесь же, на площади. Он был ошеломлен услышанным, хотел спрятаться в Успенском соборе, но его выволокли и забили камнями, бросив труп на поругание.

Заговорщики умело манипулировали толпами, нацеливая их на своих врагов. Москвичи ринулись к дворам и загородным имениям Глинских, разграбили, а их слуг «бесчисленно побиша». Перебили и детей боярских из Северской земли, которые прибыли на летнюю службу — их тоже почему-то объявили «виновными». Очевидно, опасались, что они станут помехой для организаторов мятежа. И… из ссылки были вызваны Шуйские! [69] Кем вызваны? А неизвестно! Но кто-то уже считал себя властью, способной снимать царскую опалу.

Ну а рядом с царем оказался вдруг некий священник Сильвестр. Перед Иваном Васильевичем он явился то ли в день катастрофы, на фоне страшного пожара, то ли сразу после него — пришел «с видом пророка», с горящим гневным взглядом, поднятым к небу перстом. И объявил, что Господь карает Москву за грехи государя. Позже Курбский писал, что Сильвестр сослался на видение, бывшее ему от Бога. Но в Средневековье шутить такими вещами было нельзя, поэтому даже Курбский счел нужным оговориться: дескать, сам он не знает, были ли какие-то видения или Сильвестр наврал. (Из такой оговорки уже видно — наврал.) А Иван Грозный вспоминал, что Сильвестр напугал его «детскими страшилами». Но в тот момент «страшила» подействовали на впечатлительного юношу, и еще как! Царь признавался: «От сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя и смирися дух мой».

Откуда же взялся Сильвестр? Он происходил из Новгорода. Известно, что он сам и его родственники вели очень крупную торговлю за рубежом [138]. В Москву он перебрался незадолго до пожара и был назначен священником в Благовещенский собор. А это была семейная церковь великих князей, получить такой пост без протекции было невозможно. Причем покровителем священника явно был не Макарий. Ни один источник не отметил связей и дружбы между ними, а их взгляды на церковные вопросы коренным образом отличались. Святитель принадлежал к «иосифлянам», позиция Сильвестра была близка к «нестяжателям».

На вопрос, кто свел священника с Иваном Васильевичем, большинство исследователей отвечает однозначно: Алексей Адашев [138]. К 1547 г. он уже занимал при царе очень видное место, стал его доверенным лицом. На свадьбе он числился «дружкой» государя, сопровождал его в баню — что считалось высочайшей честью, обычно ее удостаивались родственники. Все источники признают, что Адашев и Сильвестр тесно сошлись между собой, были близкими друзьями [53, 69, 138]. Вероятно, как раз царский наперсник помог священнику устроиться в Благовещенский собор. А в дни катастрофы постарался, чтобы его пропустили к монарху.

Напугать царя было совсем не трудно. Москва бушевала, лилась кровь. А 29 июня восстание приняло новый оборот. Заговорщики распространили слухи, будто Глинские призвали крымского хана, а сами прячутся в Воробьеве. Толпы двинулись к Ивану Васильевичу требовать их выдачи, и вели с собой палача, чтобы сразу казнить их. В описаниях событий можно найти новые четкие доказательства, что бунт был подготовлен заранее. Москвичей вели организованно, «боевым обычаем», многие были вооружены копьями и щитами. Как видим, не все сгорело и расплавилось, кто-то позаботился припрятать оружие и раздать в нужный момент. Людей науськивали, будто царь знал о планах Глинских, прячет их. Впоследствии Иван Грозный подтверждал: «Бояре научили были народ и нас убити».

Карамзин пишет, что государь велел стрелять в бунтовщиков и разогнал их. Откуда писатель это взял, остается загадкой. О стрельбе не упоминает ни один документ. Возможно, Карамзин перепутал Ивана Васильевича с Алексеем Михайловичем, который в 1662 г. залпом стрельцов усмирил Медный бунт. Но Алексей Михайлович подавлял его уже зрелым и опытным властителем, а Иван был растерян и совершенно деморализован Сильвестром. Никаких стрельцов у него еще в помине не было. У него вообще не нашлось воинских сил, некому оказалось даже увезти его подальше от восставшей столицы! Когда пришли мятежники, царь «удивися и ужасеся», но «не учини им в том опалы». Вступил в унизительные переговоры, обещал разобраться [138]. Но и подстрекатели просчитались. Видимо, надеялись, что разбуянившаяся чернь убьет Ивана, а там и спросить будет не с кого. Однако народ вовсе не был настроен против царя. Москвичи любили его, и шли карать лишь «измену» Глинских. Убедились, что их нет в Воробьеве, и стали расходиться. А сами заговорщики поднять руку на царя не рискнули — тот же народ на копья поднимет.

Кстати, еще одно совпадение, случайное ли? Тогда же, в 1547 г., кроме Москвы, взбунтовался еще один город. Новгород. Снова Новгород, который и раньше бывал связан с мятежами Андрея Старицкого, Шуйских. Он забузил без всяких пожаров, но архиепископ Феодосий писал в столицу о «великих убийствах» и грабежах. И из его послания видно, что новгородцев подпоили. Рассказывая о случившемся, Феодосий умолял царя закрыть корчмы [36]. Ранее уже отмечалось, что русские законы строжайше запрещали продажу спиртного. Но в годы боярского правления на это закрывали глаза. (Уж конечно, наместники получали изрядную долю с подпольной торговли.) И чтобы восстановить исполнение закона, требовалось вмешательство самого царя! Вполне может быть, что и в Москве для «подогрева» бунта использовали спиртное.

Что ж, уничтожить Ивана Васильевича не получилось — зато как нельзя лучше удался другой вариант. Захватить его под свое влияние. Царского духовника Бармина оклеветали, что он подстрекал чернь к мятежу, сняли с поста протоиерея Благовещенского собора и отправили в монастырь. Его место занял Сильвестр. Он оказался вовсе не «пророком», а ловким политиком и интриганом. Устрашая государя карами, которые за его грехи обрушатся на всю страну, он призывал к покаянию и «исправлению». И царь принял его духовное наставничество. Да не просто принял! Он упрашивал Сильвестра, чтобы тот стал ему наставником. А священник еще и кочевряжился, делал вид, будто колеблется. Наконец, милостиво согласился, но потребовал от Ивана Васильевича полного и безоговорочного послушания.

При дворе произошли и другие перестановки. Михаил Глинский и близкий к нему Турунтай-Пронский, опасаясь расправы, попытались бежать в Литву. За ними организовали погоню, они поняли, что им не уйти, и сдались. Царь и бояре судили их. Учли, что они удирали не ради измены, а со страха, и серьезных наказаний они избежали. Глинского лишили чина конюшего и отправили их с Пронским в ссылку, конфисковав значительную часть их имений.

А новые советники выдвигались по рекомендациям Сильвестра и Адашева. Фактически произошел еще один переворот. И при этом стоит отметить немаловажное обстоятельство. Адашев происходил из костромских дворян, далеко не самых знатных. А Сильвестр и вовсе был «худородным». Но никто из князей и бояр, выдвинувшихся к руководству — Шуйские, Ростовские, Федоров, Палецкий и др., почему-то не возмущались и не протестовали, что двое государевых приближенных возвысились совершенно «не по чину». Это могло быть только в одном случае. Если сами Сильвестр и Адашев были орудием победивших заговорщиков и действовали в их интересах. Впрочем, метод был опробован уже давно. Когда на трон взошел молодой Василий III, ему подсунули в советники «старца» Вассиана Косого. И точно так же к Ивану IV протолкнули Сильвестра. Но охомутали царя гораздо сильнее, чем его отца.

Загрузка...