47. КАНДИДАТ НА ПОЛЬСКИЙ ТРОН

В августе 1572 г. царь отменил опричнину. Почему он это сделал? Во-первых, опричнина выполнила свою функцию. Широкий заговор, разъедавший страну, ликвидировали. Вотчинные боярские гнезда и сформировавшиеся вокруг них дворянские анклавы были в основном разрушены. Последнюю подобную акцию Иван Грозный осуществил в 1571 г., взял в опричнину часть Новгорода и две новгородских пятины. Общая политика ликвидации крупного вотчинного землевладения продолжилась и после опричнины, но ее можно было проводить уже постепенно, без чрезвычайных мер. Так, в 1580 г. вышел царский указ выкупать за деньги вотчины стародубских князей и раздавать их в поместья.

Но была и вторая причина. Идея военно-духовного братства, задуманная царем, не оправдала себя. И само братство на самом-то деле уже распалось. Некоторые его руководители скатились к измене. Для других идеал смиренного служения Господу и государю оказался чуждым, и предоставленные им огромные права оборачивались беззакониями. Так, после присоединения к государеву уделу новгородских земель ряд опричников, получивших здесь поместья, принялись теснить земских. Силой перегоняли к себе крестьян, обирали людей, подбрасывая якобы краденое имущество, изготовляли фальшивые указы о конфискациях. Когда Иван Васильевич в мае 1572 г. прибыл в Новгород, эти безобразия обнаружились, и виновных царь велел «пометать в Волхов» с камнями на шее.

Ну и наконец, опричников осталось очень мало. Худших покарали за их преступления. Лучшие погибли в сражениях с татарами в 1571 и 1572 гг. И опричнина была упразднена. Опричные органы управления сливались с земскими. К этому времени Боярская Дума поредела. Из 34 человек, состоявших в ней в 1550-х гг., осталось 18. Впрочем, это объяснялось не только репрессиями заговорщиков. Некоторые, как Бельский, погибли на войне, умерли от болезней или, как Шереметев, ушли на покой в монастырь. Иван Грозный широко пополнил Думу выдвиженцами «снизу», не по роду, а по способностям — думными дворянами. Таковыми стали, например, опричники Василий Грязной, Малюта Скуратов-Бельский. К князьям Бельским он не имел никакого отношения, он происходил из мелких детей боярских города Белой.

Кстати, в расхожих мифах об Иване Грозном Малюта почему-то выступает неразлучным его спутником. Где царь, там рядом с ним непременно оказывается и он. Хотя настоящая его роль в истории была очень короткой. Видное место он занял лишь в 1569 г., когда расследовался заговор, и возникли подозрения насчет Басмановых и Вяземского. А через четыре года Малюты не стало. Царь приблизил его как раз из-за того, что он отвечал идеалу опричника, был безусловно преданным и искренним слугой. Но возвышение одних «тянуло» других. В окружении царя появились племянники Малюты Богдан, Давид, Афанасий Бельские. А Борис Годунов, племянник царского постельничего, чтобы упрочить свое положение, женился на дочери Скуратова. Однако представлять дело так, будто высокие чины и должности приобретались исключительно по родственным протекциям, было бы неверно.

Близкие царю люди имели лишь возможности представить ему своих родных, а уж государь оценивал их по деловым качествам. Тот же Годунов проявил себя ловким дипломатом, Богдан Бельский — отличным организатором. В обновленное государственное руководство попали и те, кто заслужил это в боях, при выполнении ответственных поручений: Хворостинин, Трубецкой, Иван Шуйский. Иван Грозный очень уважал и ввел в свой совет Афанасия Нагого. Он 10 лет провел в Крыму в качестве царского посла. В труднейших условиях ухитрялся вести переговоры, неоднократно Девлет-Гирей отправлял его в тюрьму в «жидовский город» Чуфут-Кале, где узников стерегли верные хану караимы [138]. И при этом Нагой создал обширную агентурную сеть, умело руководил ею — в Москве были известны все события и настроения как в Крыму, так и в Стамбуле, Молдавии, на Кавказе, у ногайцев.

Летом 1572 г. случилось еще одно важное событие. Умер Сигизмунд II. Между прочим, перед кончиной он советовал своим вельможам пригласить на трон Ивана Грозного [49]. Уж король-то хорошо знал, насколько правдивыми были материалы о русском царе, которые распространялись по его указаниям. Ну а ближайший доверенный, Мнишек, как только благодетель испустил дух, обокрал его. Да так обокрал, что короля не в чем было прилично похоронить! Сестра Сигизмунда Анна открыто говорила об этом перед сеймом [120]. Но разговорами все и ограничилось. При польских порядках привлечь магната к суду было совершенно нереально, даже в таком вопиющем случае.

В Речи Посполитой настало «бескоролевье», с ее стороны в ближайшее время не приходилось ожидать каких-либо нападений. Угроза с юга тоже была ликвидирована. И Иван Грозный решил использовать момент, чтобы проучить Швецию. Правда, сразу же возникло осложнение. Осенью началось восстание в казанских землях. Турецкая и крымская агентура готовила его одновременно с походом на Москву. Но полчища Девлет-Гирея слишком быстро были разгромлены, и сепаратисты выступили с опозданием, сами по себе. Часть войск под командованием Никиты Одоевского царю пришлось отправить на восток. А сам он с главными силами по зимнему пути выступил на запад. Государь вспомнил и про своего вассала Магнуса. Этот деятель не меньше казненных воевод был виновен в бедствии под Ревелем, страшился царского гнева. Но и в родной Дании он был никому не нужен. Околачивался в Эстонии, пытался наводить мосты и с поляками, и со шведами. Его разыскали и доставили в Новгород под конвоем. Но он был нужен как ценная показная фигура, поэтому о его делишках Иван Васильевич вспоминать не стал. Встретил как ни в чем ни бывало и пригласил с собой в поход.

Ливонцы, эстонцы, шведы проявили полнейшую беспечность. Ведь царь уже несколько раз грозил им, но ничего не предпринимал. Сочли, что Россия и впрямь ослабела, не может прийти в себя после татарских нашествий. А Рождественский пост по-лютерански не соблюдали, весело пили и гуляли. Ворвавшиеся в Эстонию царские полки и касимовские татары Саин-Булата брали местных жителей тепленькими, захватывали замки и городки. Лишь в сильной крепости Пайде (Вайсенштейн) шведско-ливонский гарнизон и горожане успели изготовиться к обороне. Пришлось вести осаду. Русские орудия продолбили стену, 1 января 1573 г. ратники пошли на штурм. Из крепости их встретили убийственным огнем, атака захлебнулась. Тогда ее возглавили два царских любимца, Скуратов и Грязной. Воодушевили воинов, первыми ворвались в пролом. Тут и нашел Малюта свою смерть. Умер, как и жил, верным слугой государя. Но воинов гибель командира не деморализовала, а наоборот, ожесточила. Рубя врагов без пощады, они пробились в крепость. Город был взят.

Малюту Иван Васильевич велел похоронить в монастыре св. Иосифа Волоцкого — Скуратов издавна был связан с этой обителью, там упокоились его родители. Часть пленных (по иностранным источникам, полностью истребленных) царь велел отпустить и отправил с ними письмо Юхану. Потребовал, если он хочет мира, прислать посольство для переговоров. После этого государь назначил командующим Магнуса, хотя пост его стал чисто фиктивным, реально войско возглавил Саин-Булат, а Грозный вернулся в Москву. Без него были взяты города Нейгоф и Каркус. Но все же наступление пришлось прекратить.

Опять сказалось, что сил у России в данное время не хватало. Значительная часть армии, татарская конница Саин-Булата, для осад и штурмов не годилась. А война снова разгорелась на два фронта. Тех войск, которые были посланы для усмирения казанцев, оказалось недостаточно. Восстание ширилось. Поэтому Иван Васильевич остановил операции в Ливонии и стал перебрасывать полки в Поволжье. Дело-то было совсем не шуточное. Еще свежа была память, как в 1550-х потребовалось четыре года вести жестокие и кровопролитные сражения в лесах. Но тогда был мир на западных границах! И государь постарался погасить восстание без карательных акций. С одной стороны, мятежников припугнули, против них сосредотачивались крупные контингенты. А с другой, в Муром выехали первые лица государства — Мстиславский, Никита Романович Захарьин-Юрьев (или, как его чаще стали называть, Никита Романов), дьяк Щелкалов, пригласили «казанских людей» для переговоров.

Они были очень долгими и напряженными. Выяснилось, что инициаторам мятежа очень «помогли» русские наместники и воеводы, вводившие самочинные поборы, реквизиции, позволявшие своим людям хищничать и притеснять население. А Никита Одоевский, посланный на усмирение мятежа, так отличился грабежами, насилиями и жестокостями, что взбунтовал даже те племена, которые оставались лояльными к русским. Лишь через полгода, в начале 1574 г., стороны достигли соглашения. Казанцы били челом за свои вины, и царь даровал им амнистию. Но при этом выдал им новые жалованные грамоты, где четко определялись обязанности населения по отношению к государству, наместникам строго предписывалось «обид и насильства… ни в чем никому не чинить и управу чинить в суде безволокитно». В противном случае казанцам предоставлялось право обращаться напрямую к государю «мимо бояр и воевод», чтобы царь им «от бояр защиту чинил». Одоевский за свои преступления был казнен.

Одновременно Иван Грозный старался разрешить проблемы на западе. Обещание породнить Магнуса со своей династией он выполнил. Правда, дочь Владимира Старицкого Евфимия уже умерла, но царь женил ливонского короля на ее младшей сестре Марии. Однако о том, чтобы отдать ему всю Ливонию и пять бочек золота в приданое, речи больше не было. Государь в полной мере оценил вероломство Дании и натуру самого Магнуса, прожженого авантюриста. Понимал, что имея власть и деньги, он запросто наймет солдат и может ударить на русских. Поэтому выделил ему в приданое лишь один город Каркус и пожелал новому родственничку отправляться «в свой удел». А заслужишь — еще дадим.

Но шведов принудить к миру так и не удалось. Полученный удар их ничуть не образумил. Мало того, они вели себя нарочито вызывающе. Когда царский посланец Чихачев приехал в Стокгольм, у него пытались отнять грамоту государя, даже ударили, а потом разыграли комедию. Устроили прием, где Чихачев был представлен якобы Юхану и вручил письма, а на троне вместо короля сидел один из дворян. Но теперь Иван Васильевич отреагировал на шведские выходки иначе, чем в прошлый раз. Оскорбления и грубость предпочел «не замечать». Пошел и на серьезную политическую уступку. Юхана ровней себе не признал, но негласно, без официальных объявлений, отменил старое правило, дозволявшее Швеции вести дела только с наместниками Новгорода. Потому что крайне важным было хоть как-нибудь завязать диалог. Добиться для Росии передышки в войне, обезопасить балтийскую торговлю. И тактика царя дала некоторые результаты. После споров и пререканий Юхан все же прислал делегацию. Но саму готовность Грозного к компромиссам шведы восприняли как свой великий успех. Возгордились, требовали от русских уйти из Эстонии. И вместо мира договорились лишь о перемирии до 1577 г. Да и оно распространялось только на исконные земли двух стран, а в Ливонии сохранилось состояние войны.

Главный же узел борьбы и интриг завязался вокруг выборов польского короля. Обозначились возможные кандидатуры — император Максимилиан II или его сын Эрнест; шведский Юхан или его сын Сигизмунд; Иван Грозный или кто-то из царевичей. Причем Рим и иезуиты проталкивали шведскую кандидатуру. Как раз этим и объяснялась заносчивость Юхана. Он надеялся получить под свою власть еще и Польшу с Литвой, и тогда держись, Москва! Но в Речи Посполитой оказалось много «пророссийских» сторонников, и из них сформировалась не одна, а сразу две партии. Дело в том, что польские «свободы» вылезали боком не только простолюдинам. Уже и мелкие шляхтичи, формально «равные» с магнатами, оказывались перед ними совершенно бесправными. Их безнаказанно унижали, могли отобрать приглянувшиеся имения, разорить по судам, а то и погромить вооруженным наездом. И кандидатура царя привлекла шляхту как раз в надежде, что он обуздает произвол знати.

Вторую же «русскую» партию составили литовские магнаты. Но они считали полезным пригласить на трон не Грозного, а его младшего сына, 19-летнего Федора. По своему слабому здоровью и душевному складу он совершенно не подходил для самостоятельного правления. Не обладал волевыми качествами и талантами отца, был мягким, добрым, очень набожным, а государственными делами не интересовался и не разбирался в них. Вот это и подходило панам. Прикидывали, что кандидатура Федора позволит заключить выгодный мир с Россией, а Речь Посполитая получит слабого монарха, которым можно манипулировать как угодно. Представителей шляхты паны постарались к царю не допустить, перекрыли дороги на Русь заставами. А в Москву отправили собственное посольство. Оно огласило ряд условий — за избрание Федора возвратить Речи Посполитой Полоцк, Смоленск и еще ряд городов, и сверх того, дать царевичу «на прожиток» что-нибудь из российских владений. Закинули удочку и о том, что он должен будет перейти в католичество, иначе как же его короновать?

Такие поползновения царь сразу отмел. Ответил — царевич не девка, чтобы давать за ним приданое, в Польше и Литве земель для короля много. А короновать его может не латинский архиепископ, а русский митрополит. В ходе обсуждений Иван Васильевич высказал панам свои варианты. Указал — если изберут Федора, корона должна стать не выборной, а только наследственной. А если род прервется, Польша и Литва присоединяются к России. Но об этом варианте царь говорил неохотно, а после размышлений вообще отказался от него. Он понимал, что сына хотят сделать игрушкой в руках магнатов. Но Грозный знал и о том, что часть шляхты прочит в короли его самого. Это предложение делегаты скрывали, однако царь сказал о нем, предложил избирать себя, но, опять же, на условиях наследственной власти. Еще более предпочтительным Иван Васильевич считал третий вариант, принять корону не Речи Посполитой, а одной Литвы, уступив Польшу императору. Если же паны не захотят делить государство, царь видел оптимальным четвертый вариант. Чтобы на трон возвели Максимилиана или эрцгерцога Эрнеста. При этом заключается мир с Россией, к Речи Посполитой отходят Курляндия и Полоцк, а русским отдают остальную Ливонию и Киев, и две державы совместно выступают против татар и турок.

Когда послы огласили эти предложения на сейме, число сторонников царя и царевича сразу поубавилось. Хотя шляхта сама страдала от своих «свобод», но ослепленно цеплялась за них, как за великую ценность. Возобладали «демократические» настроения, и делегаты дружно приняли обязательное требование к кандидатам на престол — никогда не претендовать на наследственное правление. Избирательные страсти забурлили пуще прежнего. Образовывались и распадались партии. Схлестывались ораторы и агитаторы. В этой каше крутились, борясь за своих претендентов, представители императора, Швеции, Франции, Испании, Рима, Турции. Щедро сыпали деньги, еще щедрее — обещания.

Максимилиан II действовал, что называется, направо и налево. Его послы за избрание Эрнеста сулили панам помощь в войне с Россией. А в это же время его дипломаты прибыли к Ивану Грозному, договориться о взаимопомощи на выборах, причем император тоже предлагал разделить Речь Посполитую, Эрнесту — Польшу, а Литву уступал царю. Несмотря ни на что, среди шляхты и магнатов сохранялась и «русская» партия. Обращалась к Ивану Васильевичу, умоляла его направить на сейм официальных послов, прислать золота или меха, чтобы оплатить предвыборную агитацию. Но нет, таких шагов государь не сделал. Он вообще не полез в «демократию», не стал играть в подобные игры. Свои варианты он назвал. Хотите — принимайте. Не хотите — ваша воля.

В связи с этим историки нередко рассуждают о «близорукости» царя. Уверенно, безапелляционно. Ну а как же, ведь результат налицо! Переоценил свое влияние, бездействовал, а если бы проявил гибкость, пошел на уступки, сколького мог добиться — и войну окончить, и даже Литву с Польшей присоединить… Да, мог бы. Но почему-то никто не ставит себе труда задуматься о главном. А зачем? Зачем присоединять? Разве это стало бы благом для России? Вот уж нет! При тех порядках, которые господствовали в Речи Посполитой — гнойнике анархии, ересей, гордыни и своевольства, она была царю задаром не нужна. Наглядное предостережение уже имелось: польская «демократия» заразила Литву, подчинила своему влиянию, разложила, а потом и поглотила. То же самое грозило России. Не успех, а гибель. Смертоносная болезнь для русской государственности, Православия, национальной культуры. Именно поэтому государь продумывал требования по ограничению «свобод», желал отчленить Литву от Польши. А если нет, пускай ими лучше владеют австрийцы… Но политические комбинации и царя, и императора, и шведов с иезуитами были перечеркнуты. В катавасии вокруг выборов неожиданно для всех выиграла Екатерина Медичи.

Загрузка...