33 способа превращения воды в лекарство

Эдвард = Ахвана?

Прочитав этот ипсилон, мы с Белоусовым переглянулись в недоумении. Александр Федорович нарушил молчание первым:

– Простите меня, дорогой Мишель, но думаю, что сейчас словесно оформлю вопрос, который назрел не только у меня, но и у Блаво. Дико извиняюсь за этот вопрос, но все же… Получается, что Эдвард – это наш Ахвана?

– И да, и нет, – ответил Мессинг и замолчал.

– Как это так? – не выдержал я.

– Очень просто, коллеги, – ответил Мессинг. – Ни в коем случае нельзя утверждать, что наш брахман-проводник и есть тот самый Эдвард из Гессена, курировавший научную составляющую тройки «Афанасий Никитин». Согласитесь, но достаточно взглянуть на Ахвану, чтобы понять его явно не арийское происхождение. И все же ключ к поиску Эдварда и его следов кроется как раз в личности брахмана, совсем недавно подвергавшего меня мучительным пыткам. Каким образом? На этот вопрос я пока не могу дать ответа, но направление поисков для меня более чем очевидно…

Кажется, все точки были расставлены. Нам оставалось ждать до полудня еще полтора часа, и Мессинг рассказал, что с ним произошло с того самого момента, когда Петрович и я оставили его с предателем-брахманом на развилке двух тропинок, одна из которых вела к Мертвому озеру и Живому источнику, а другая – к озеру Прошлого. Все эти события Мишель Мессинг зафиксировал потом в своем дорожном дневнике, фрагмент из которого я и привожу здесь.

Из дневника Мишеля Мессинга

И вот друзья мои ушли, оставив меня не одного, конечно, но один на один с тем, кому мы так опрометчиво доверились – с Ахваной. Тогда я ощущал себя в безопасности и спокойно предавался анализу ситуации, в которой не могли меня не ужасать факты, бросавшиеся в глаза всю нашу долгую дорогу от предгорного отеля до этой развилки двух дорог. Не мог не припомнить я, что элементарный жестологический и физиономический анализ с самого начала выдавал в этом Ахване лгуна. А что же мы? А мы баранами плелись за этим лжецом! И все же, все же, как бы опрометчивы ни были наши поступки, мы кое-чего достигли; и, уверен я, вот-вот еще достигнем.

Такого рода мысли владели мною, пока сидел я с пленником нашим у той развилки. По всей вероятности, уход в глубину мыслительной деятельности заслужил мне в итоге службу коварную. В какой-то момент я так задумался, что к стыду своему не заметил, как злонамеренный Ахвана высвободился из веревок и подкрался ко мне сзади. Помню я тяжелый удар в затылок, уже потому помню, что не сразу потерял я сознание, а еще успел подумать: как же это так случилось, что допустил я такую вот оплошность, повернувшись спиной к хитрому противнику…

Когда же пришел я в себя, то понял сразу, что находимся мы совсем не там, где нас оставили Блаво и Петрович, а где-то явно ниже того места. Значит, Ахвана перенес меня, а друзьям моим теперь придется время тратить на мои поиски! Я был связан теми же самыми веревками, какими совсем еще недавно был связан Ахвана. Но где же сам он? Признаюсь, что заметил я своего врага не сразу – только по мягкому шипению костра смог различить я настоящее местонахождение брахмана. Он действительно разводил костер чуть поодаль от того дерева, к массивному стволу которого я крепко-накрепко был привязан. Ахвана совсем не боялся повернуться ко мне спиной, бормотал что-то на непонятном мне языке и даже пел иногда уныло и на одной ноте. И как я ни пытался хоть чуть ослабить веревки, ничего у меня не выходило – так умело узлы на веревках были завязаны. Что было делать, как не предаваться размышлениям?

Подумал я тогда о том, сколь положение мое незавидно и сколь дела мои характером своим скорбны. Между тем помнил простую истину о том, что выход есть всегда; что выход есть даже тогда, когда его нет. Стал все взвешивать и несколько успокоил себя тем, что вскоре уже вернутся к той развилке Блаво и Петрович, поймут, что я пленен и что я где-то по близости. И придут тогда меня спасти. Но сколько продлится еще мой плен? Ответ на этот вопрос мог бы при желании дать Ахвана, но вступать в переговоры с ним совсем не хотелось. И только мысли грустные, печальные, даже тоскливые стали одерживать верх над моим природным оптимизмом, как на помощь мне пришел мой любимый поэт Василий Дмитриевич Лебелянский. Не сам, конечно, пришел, а стихами своими гениальными и уникальными. Вспомнил я одно стихотворение из его нетленного наследия, стихотворение, как раз и написанное по похожему поводу.

Однажды случилось так (а дело было в 1843 году), что незабвенный Василий Дмитриевич по навету попал в Варшавскую цитадель, знаменитую тем, что оттуда никто никогда не мог убежать – так толсты были стены в ней, так крепки замки и так внимательна охрана. Сосед оклеветал и без того несчастного поэта, сказав жандармам, что Лебелянский пишет в одну варшавскую подпольную газету пасквили на царя, подписываясь псевдонимом «Серый Гагаган». И действительно, под таким странным именем фельетоны, часто стихотворные, появлялись в нелегальной прессе Варшавы начала сороковых годов XIX века. Историки потом доказали, что Василий Дмитриевич Лебелянский ничего общего не имел с Серым Гагаганом. Однако тогда томился великий поэт и человек в цитадели по ложному подозрению целых семь месяцев – до самой амнистии, по которой его выпустили, взяв с нашего гения честное слово, что больше Василий Дмитриевич никаких стихотворных фельетонов на Государя Императора писать не будет. Но те месяцы, что пробыл Лебелянский в темнице, были страшны своим действием на тонкую психику поэта. Первые недели бедный Лебелянский от недостатка воздуха, от давящих стен, с трудом переносил невозможность двигаться, поскольку страдал крайней формой клаустрофобии. Но помнил великий поэт, что дан ему дар вечный и бесконечный, что дар этот не раз приходил на помощь ему в трудные минуты жизни, а потому и в казематах цитадели, испросив перо и бумагу, стал Василий Дмитриевич писать стихи, сам ритм коих обладал сверхъестественными способностями воздействия на того, кто прочтет их вслух или даже проговорит мысленно. И счастливым случаем почел я то, что некогда выучил самый яркий, на мой взгляд, стихотворный текст цитадельного периода творчества Лебелянского. Стихотворение это было озаглавлено согласно авторской интенции и рецептивной стратегии, входящей в эту интенцию. Вот он – аргумент в мою пользу в наших спорах с Блаво относительно заглавий как таковых! Название говорило само за себя: «Краткое послание всем, томящимся в неволе, на облегчение их участи». Мысленно весь этот текст прочел я, пока Ахвана возился с костром:

Когда дочитал я до конца стихотворение Василия Дмитриевича Лебелянского, то сразу ощутил, как стало мне легче, спокойнее. А ведь для этого оно и писалось великим мастером слова, чтобы облегчить не только свою участь, но и участь всех тех, кто оказался в неволе, как сейчас я. И вот уже не столь зловещим показался разводящий костер брахман. Крадущиеся по горам блики – предвестники сумерек – стали видеться как спутники некоей великой благости, которую у мира этого заслужил я непонятно когда и непонятно чем. А тут еще небосвод, что виден мне был сквозь зеленую пелену южных деревьев, озарило такое свечение, которое можно наблюдать лишь в северных наших широтах. Было это, верно, знамение для меня – знамение, обещающее свободу и покой в будущем. Но когда же оно наступит – будущее? Не ведал я тогда об этом. Знал однако твердо, что недолго мне пребывать в плену предателя-проводника, ибо мир этот, столь благоприятствующий мне в прежние времена, и нынче рад будет повернуться лицом в мою сторону, как только такая возможность миру представится. И кто как не я даст такую возможность миру? Да только злой мой гений Ахвана не сидел сложа руки: развел он костер и решил меня порасспрашивать. И откуда у него такой хороший английский? Может, он и по-русски понимает? Однако первый же вопрос Ахваны едва не поверг меня в смятение:

– Зачем вы пришли сюда?

– Ахвана, мы – ученые, исследователи. Мы путешествуем по миру в поисках артефактов древней цивилизации, изучаем их, чтобы потом эти артефакты могли служить на благо людям.

Понимал я, что и сам могу осмелиться задавать вопросы моему палачу, потому совсем не постеснялся сказать:

– Услуга за услугу. Я рассказываю вам о нас, а вы рассказываете о себе.

Нахмурился брахман, однако все же промолвил сквозь зубы свои:

– Мы здесь охраняем нашу землю от таких, как вы: приходящих с севера и несущих смерть.

– Но мы пришли с миром! – воскликнул я. – Почему же от нас надо охранять эту землю, эти горы, эти озера и эти тропы?

– Так повелел Великий Учитель, – скупо ответил Ахвана на мой довольно-таки риторический вопрос, но тут же перешел в атаку. – Скажите, что конкретно вам нужно в Гималаях сейчас? Что вы ищите?

Здесь понял я, что та информация, которую требует от меня брахман, должна быть строго дозирована; в противном случае у меня есть все шансы проговориться и выболтать лишнее, которое может быть использовано потом не только против меня, но и против моих друзей. Стал я тогда уходить от ответов. И чем больше и дальше уходил я, тем пуще свирепел брахман. Дошло в итоге дело до того, что Ахвана решил прибегнуть к пыткам, то есть через боль физическую выпытать нашу тайну.

Пала тьма на горы, но вскоре взошла луна. Гонитель же мой стал накалять на костре свой дорожный нож, чтобы им прижигать меня, доставляя физическую боль. Но чего-чего, а этого вида боли не боялся я совсем, ибо знал самое что ни на есть действенное средство как раз от физической боли – еще одно гениальное творение Василия Дмитриевича Лебелянского, которое тотчас и стал читать вслух, мысленно глумясь над брахманом, бессильным добиться от меня ответов на свои вопросы. Пока читал я этот текст Лебелянского, а Ахвана бесился и злился все больше, тыкая в меня раскаленным на костре дорожным ножом, – пока длилось все это, краем глаза заметил я выглядывающий из-за куста малиновый колпак, не узнать который было невозможно. Мне на помощь пришел сам Александр Федорович Белоусов! Так значит, не остался он внизу, в предгорном отеле, не предавался любовным утехам с индианкой Коломбой, а явился в горы, чтобы спасти меня из лап коварного проводника нашего! Белоусов, улучив момент, выскочил из своего укрытия и в мгновенье ока поверг Ахвану на землю; вскоре я был свободен, а брахман связан. И теперь уже мы с Белоусовым при свете оранжевой луны спрашивали плененного Ахвану о его миссии, ведь у него, как у всякого в этом мире, была своя правда. А понять правду другого означает для меня понять лучше и свою правду. Брахман, конечно, всего не выдал, но рассказал про то, про что уже я немного от него самого знал: некий Великий Учитель повелел Ахване и еще нескольким брахманам отслеживать всех белых людей, идущих в Гималаи с Южной стороны, то есть направляющихся к двум озерам – озеру Прошлого и Мертвому озеру. Белых нельзя было пускать к озеру Прошлого, а следовало приводить к Мертвому озеру, чтобы там превращать в камни. Это и намеревался сделать со всеми нами Ахвана. И если бы сегодня мы не заметили боковую тропинку, то уже часа через три были бы каменными изваяниями у Мертвого озера. Такова была речь Ахваны.

– Кто такой этот ваш Великий Учитель? – спросил брахмана Белоусов.

– Тот, кто знает все, – ответил брахман. – Много лет назад он пришел в горы и повелел моему деду и братьям моего деда свято беречь горы от белых людей с Севера.

– Откуда пришел Великий Учитель? – продолжал допрос Белоусов.

– Он пришел с неба, пал на нашу долину с летним дождем, которого в тот год ждали все в наших краях. Так рассказывал дед.

– Где сейчас Великий Учитель?

– Внизу, в долине. Он ждет, когда я вернусь и расскажу о том, что вы все уничтожены.

– Вы собирались уничтожить нас? – спросил я.

– Нет, вы должны были стать камнями у Мертвого озера, но сначала я должен был узнать вашу тайну, тайны каждого из вас.

– Ахвана, – миролюбивым голосом заметил Белоусов, – у нас нет тайн ни от вас, ни от других людей. Мы все это время были честны перед вами, а вы нас обманывали. Но мы не будем вас убивать. Пока что мы оставим вас здесь, а на обратном пути заберем.

Тьма рассеивалась над гималайскими горами, наступало еще одно утро нашей жизни. И, оставив брахмана подле костра, двинулись мы с Александром Федоровичем наверх – туда, где должны уже были быть Блаво и Петрович: к развилке двух дорог, одна из которых ведет к озеру Прошлого, а другая – к Мертвому озеру. И к самому рассвету, когда солнце уже входило в свои права, а тьма исчезла совсем, добрались мы до той развилки. Но что ждало нас там! Как же так произошло, что мы на несколько минут опоздали? А может быть, на то была воля свыше, и не опоздай мы тогда, не случилось бы всего того хорошего, что случилось. Однако это сейчас, когда знаю я финал, хорошо так говорить, но тогда – тогда было страшно!

Увидели мы, как к спящим друзьям нашим подобрался индус в красной чалме, как ударил он бедного Петровича… Казалось мне, что я успел к своему зятю. Но только казалось. Да, индус был повержен, сброшен в пропасть. Однако был ли прок от этого, ведь Петрович был мертв… И решили мы в тот момент, что Александр Федорович пойдет по левой дороге к Мертвому озеру, а я в укрытии останусь: дождусь, когда Рушель проснется. И тайно буду оберегать его. Как же сложно было не выдать себя, не выбежать к страдающему моему другу! Однако сдержался я, дождался, пока Блаво сам возьмет себя в руки и пойдет сам во след Белоусову. Не скрою, что в один момент мне пришлось помочь Рушелю Блаво. В тот момент стало ясно мне, что надо дать некий импульс, дабы консолидировать силы добра. Казалось уже, что Рушель близок к отчаянию, ведь он не знал и не мог знать, что совсем рядом нахожусь я, а наверху его ждет Белоусов. В тот миг я сосредоточился на одном-единственном желании, все внутренние силы своего организма направил на это желание, едва сам не лишился чувств, но вера в величайшие способности наших индиго позволила довести начатое до конца. В итоге в далекий Петербург полетел от меня через три моря мысленный импульс, который спустя минуту получили Полька и Колька. Их уникальность явила себя не только в том, что этот импульс был ими получен, но и в том, что сразу по получении его близнецы мои ненаглядные смогли послать за три моря звонок на мобильный Петровича. Тогда-то и громыхнул в горах рингтон сотового, который не услышать мог лишь тот, кто глух от рождения. К радости моей, Блаво услышал звонок телефона и даже ответил на него!..

Как только скрылся Рушель за первым поворотом левой тропы, я вышел из укрытия и сел на росистую траву подле бездыханного зятя. И только вера в то, что все будет хорошо, держала меня в те часы в надлежащем случаю состоянии ума и духа. Дождался я важного послания от дочери моей Алексии, по посланию Насти Ветровой сделал ипсилон Эдварда. В итоге же дождался возвращения Александра Федоровича и Рушеля…

В полдень предстояло нам оживление Петровича…