Конечно, создатели "духа Мюнхена" не знали, что в том же октябре 1938 г. "рейхсканцлер и верховный главнокомандующий вооруженными силами Германии" отдал директиву о подготовке захвата "оставшейся части Чехии". Они, естественно, не могли знать, что эта директива требовала от вооруженных сил "обеспечить возможность в любое время разгромить оставшуюся часть Чехии", быстро ее оккупировать и одновременно изолировать Словакию. Но дело теперь состояло не в том, знали или не знали на Темзе и на Сене, в чем состоят ближайшие военно-политические замыслы Берлина, а в том, что созданный на этих берегах "дух Мюнхена" открывал возможность осуществления любого из подобных замыслов.
И в полном соответствии с новым "духом" нацистская клика утрачивала всякое подобие сдерживающих моментов. Вместе с началом подготовки полной оккупации Чехословакии она приступила к решению "польского вопроса", т. е. к созданию кризисной ситуации, которая могла бы привести к новому Мюнхену, но теперь уже в отношении Польши.
III
Осенью 1938 г. в обеих западных столицах, особенно в Лондоне, стали считать, что наступают золотые дни мюнхенского сотрудничества. Чемберлен извлек из дипломатических архивов рожденную еще в начале 30-х годов идею пакта между Англией, Францией, Германией и Италией - тогда ей не суждено было воплотиться в жизнь - и попытался создать на ее основе "всеохватывающий англо-германский союз", который вершил бы всеми делами Европы, конечно, за счет Советского Союза, а заодно и Франции.
При этом британский премьер исходил из подписанной им и Гитлером в Мюнхене англо-германской декларации. Ее он рассматривал как свою великую дипломатическую победу и как "залог мира для поколения", ибо в ней говорилось о "желании наших двух народов никогда более не воевать друг с другом". Он размахивал этой декларацией в лондонском аэропорту после возвращения из мюнхенской Каноссы, ничуть не подозревая, что этот документ очень скоро превратится в такую же никчемную бумажку, как и другие подобные декларации и договоры, подписанные нацистами.
"Мирное наступление" Лондона и Парижа на Берлин ширилось. В французских правительственных кругах родилась великолепная идея: пригласить в Париж "господина Гитлера" и устроить ему торжественную встречу. Так можно было продемонстрировать растущую дружбу между Германией и Францией и недвусмысленно показать, против кого она направлена. Французская реакция шла на многое, чтобы вопреки негодованию, протестам, возмущению широких масс трудящихся, всех прогрессивных элементов страны добиться союза с фашистским рейхом и создать мощный кулак против социализма, рабочего движения, всех левых сил в своей стране и на международной арене.
"Господин Гитлер" соблаговолил направить в Париж министра иностранных дел. Риббентроп был встречен в начале декабря 1938 г. со всеми возможными почестями. В его честь устраивали банкеты и всевозможные приемы. Произносилось множество речей, в которых проклинались "сторонники войны" и коммунисты - все те, кто осмеливается выступать против дружбы Франции с третьим рейхом.
Однако переговоры между Риббентропом и французским министром иностранных дел Боннэ не дали мюнхенцам ничего нового и принесли одни разочарования. Имперский министр долго разглагольствовал о дружбе фюрера с Муссолини, об оси Берлин - Рим как "непоколебимой основе германской внешней политики" и не оставил никаких надежд на успех французских попыток добиться разногласия между фашистскими партнерами, чтобы обеспечить какую-либо поддержку Берлина в диспуте Парижа с Римом по поводу колоний в Африке. Риббентроп недвусмысленно намекнул насчет нежелательности для Германии советско-французского договора 1935 г. о взаимной помощи, который он охарактеризовал как "препятствие на пути сближения между Германией и Францией". Не давая никаких обещаний и обязательств насчет "дружбы и сотрудничества", имперский министр, однако, к полному удовлетворению своего собеседника старательно подчеркивал антикоммунистическую направленность всей внешней политики рейха, и это само по себе вполне устраивало правительственные и дипломатические круги Парижа.
Тем временем на Западе сложилось достаточно твердое убеждение, что следующим шагом Гитлера будет удар на Украину и что последует он через самый непродолжительный срок. Собственно именно этого и желали больше всего западные политики, в этом-то и состояла генеральная линия их дипломатии, определяемая мюнхенским курсом.
Польский посол в Вашингтоне Потоцкий доносил в конце ноября 1938 г. своему правительству о беседе с послом США во Франции Буллитом: "Демократическим государствам потребуется еще по крайней мере два года для полного перевооружения, - говорил Буллит. - Тем временем можно предположить, что германский рейх направит свою агрессию на Восток. Для демократических стран было бы желательно, чтобы там, на Востоке, дело дошло до военного столкновения между Германией и Россией". Буллит утверждал: Германия уже имеет подготовленный и сформированный украинский штаб, который в будущем возьмет в свои руки власть на Украине и должен будет "создать там независимое украинское государство под эгидой Германии"{61}.
Советник правительства Англии по вопросам промышленности Горас Вильсон заявил в конце ноября 1938 г. полпреду СССР в Англии: он не ждет в ближайшем будущем войны, в которой Англии пришлось бы принимать участие, так как, по его мнению, Германия не хочет большой войны и, кроме того, "Гитлер взял сейчас в качестве ближайшего этапа линию удара на Восток, в сторону Украины"{62}.
Народный комиссар иностранных дел СССР в письме полпреду во Франции 4 декабря 1938 г. следующим образом оценивал политический курс западных держав: "После Мюнхена Боннэ стремится совершенно освободиться от всяких обязательств и необходимости вмешательства на востоке и юго-востоке Европы, и его отношение к франко-польскому пакту такое же, как и к франко-советскому, т. е. как к документам, фактически недействительным. Это вытекает, очевидно, из концепции, которую усвоил Чемберлен, что будто ближайшей задачей Гитлера является наступление на Советскую Украину"{63}.
Бывший британский премьер-министр Ллойд Джордж сообщил 6 декабря 1938 г. полпреду СССР в Англии свое мнение о ближайших планах Гитлера: вероятнее всего, он двинется на Восток, прежде всего против Польши, а затем, возможно, против Советской Украины, хотя сейчас он на это не рискнет. Через два дня аналогичную мысль высказал Майскому Вансисттарт: "В британских правительственных кругах... сейчас очень популярна концепции, согласно которой ближайший удар Гитлера будет на Восток, в частности против Советской Украины". Те же настроения господствовали в Париже. Полпред СССР во Франции сообщал в наркомат иностранных дел 8 декабря: в правительственных кругах придерживаются точки зрения о серьезности германских приготовлений и намерений в отношении Украины. Гамелен и Мандель считают, что "наиболее вероятным и ближайшим объектом германской экспансии явится Украина"{64}.
Убежденность в том, что в самом недалеком будущем последует удар третьего рейха против Советской Украины, еще больше окрепла в столицах западных держав после подписания 6 декабря в результате визита Риббентропа в Париж франко-германской декларации насчет "мирных и добрососедских отношений между Францией и Германией". Теперь Западу обеспечена длительная мирная передышка, если не мир! Французский посол в Берлине Кулондр 15 декабря направил в Париж обширный доклад, в котором давал развернутый анализ германской политики на будущее: "Стремление третьего рейха к экспансии на Востоке мне кажется столь же очевидным, как и его отказ, по крайней мере в настоящее время, от всяких завоеваний на Западе, одно вытекает из другого... Стать хозяином в Центральной Европе, подчинив себе Чехословакию и Венгрию, затем создать Великую Украину под немецкой гегемонией - таковой в основном кажется концепция, принятая нацистскими руководителями и, конечно, самим Гитлером"{65}.
Посол Польши в Англии Рачинский писал 16 декабря в Варшаву: Чемберлен, употребляя сравнение из области спорта, убежден, что он "защитил английские ворота и перенес таким образом игру на восток Европы"{66}.
Словом, везде и повсюду международная империалистическая реакция ждала скорых плодов своей политики, результатов, как она считала, своей тонкой и дальновидной игры: наступления Гитлера на Восток, столкновения с Советским Союзом. В западных столицах муссировались слухи о якобы предстоящем в ближайшее время вторжении немцев на Украину. Фюреру из Парижа и Лондона как бы подсказывали путь! Подогревались те элементы в самой Германии, которые считали, что прежде всего нужно избрать восточное направление агрессии. Такой концепции придерживались, в частности, Риббентроп и Розенберг, стремившиеся ускорить столкновение на Востоке путем реализации "украинского варианта"{67}.
Однако в конце 1938 г. - начале 1939 г. произошло некоторое уточнение фашистской военно-политической стратегии. Активность Муссолини в средиземноморском районе могла повлечь за собой столкновение обоих союзников с западными державами в самом недалеком будущем и войну в Западной Европе. Чтобы обеспечить себе в этом случае тыл со стороны Польши, гитлеровцы на время снизили активность своих требований к ней.
Еще в октябре 1938 г. Риббентроп поставил перед польским послом в Берлине вопрос относительно "общего урегулирования спорных проблем, существующих между Польшей и Германией", прежде всего о "воссоединении Данцига с рейхом". В обмен обещалось продление на 25 лет декларации 1934 г. и гарантия польско-германских границ. Негативный ответ из Варшавы дал нацистам повод для обострения отношений с Польшей.
Все же теперь они временно притормозили развитие конфликта. Риббентроп, беседуя с Беком в конце января 1939 г., стал предъявлять претензии к Польше о возвращении Данцига уже в более "умеренной" форме и благосклонно выслушал разглагольствования польского министра иностранных дел насчет претензий Польши на Советскую Украину и на выход к Черному морю. В этом вопросе Риббентроп даже предлагал сотрудничество рейха{68}.
В Лондоне и Париже иллюзии на широкое соглашение с Германией и Италией постепенно рассеивались. Обещания Чемберлена в ближайшем будущем "умиротворить" Европу и "обеспечить мир для поколения" улетучивались, как дым. Колониальные требования Гитлера и Муссолини становились все более настойчивыми и резкими. Фашистская пресса сразу после Мюнхена развернула антианглийскую кампанию, которая шла, все усиливаясь. Быстро развивалось строительство германского военно-морского флота. Берлин и Рим выдвигали все новые претензии захватнического порядка, шокируя мюнхенцев и заставляя их все время вспоминать: ведь фюрер торжественно заявлял, что Судеты будут последним территориальным требованием в Европе! А теперь уже стоял вопрос о Данциге и Мемеле. Муссолини при явном сочувствии своего германского партнера вел антифранцузскую кампанию под лозунгами: "Тунис! Корсика! Савойя!" Обострение итало-французских империалистических противоречий привело к денонсированию их соглашения от 7 января 1935 г. и к усилению конфронтации и Средиземноморье.
Словом, мюнхенские миражи постепенно растворялись, и наступающее отрезвление оборачивалось мрачными предчувствиями. В последних числах января 1939 г. министр иностранных дел Англии телеграфировал послам во Франции и Бельгии: "Есть сообщения, указывающие на то, что Гитлер, подбадриваемый Риббентропом, Гиммлером и другими, изучает вопрос о нападении на западные держаны в качестве предварительного шага к последующей акции на Востоке"{69}. В Лондоне и Париже начали бить тревогу. Однако решение "ускорить, насколько возможно, подготовку своих оборонительных и контрнаступательных мер" все-таки не уменьшило надежд на эффективность и правильность мюнхенской политики. После речи Гитлера в рейхстаге 30 января 1939 г., в которой он потребовал возвращения Германии ее прежних колоний и заявил, что любая война, по каким бы причинам она ни возникла, поставит Германию на стороне Италии, иностранные наблюдатели в Лондоне отметили, что Чемберлен готов к новой капитуляции, к Мюнхену No 2.
Вместе с тем еще больше активизировалась политика наталкивания фашизма на СССР. Как сообщал 10 февраля полпред Советского Союза во Франции, план Боннэ состоял в том, чтобы с помощью Англии и Германии достигнуть соглашения с Италией, а Гитлеру дать "удовлетворение на Востоке". В интимных беседах Боннэ не скрывал, что "без жертв на Востоке не обойтись"{70}. Политика "умиротворения" оставалась генеральным внешнеполитическим курсом Англии и Франции.
Однако тревога Лондона и Парижа о будущем мюнхенской конструкции увеличивалась.
Раньше всего отрезвление стало наступать во Франции: дружбы с рейхом как-то не получалось, а между тем Мюнхен решительно подорвал ее систему европейских оборонительных позиций. Франция лишилась своего главного союзника в Центральной Европе, ослабила связи с Советским Союзом и позволила резко усилиться агрессору, который граничил с Францией. Рейн и "линия Мажино" вряд ли могли заменить взорванную систему политических союзов.
Общее резкое изменение в пользу Германии баланса военно-политических и военно-стратегических сил в Европе в результате Мюнхена передавало гитлеровцам инициативу в проведении дальнейших агрессивных акций. Чем более в Берлине и Риме ощущали, что пределы уступчивости обоих западных партнеров отодвигаются все дальше, тем обширнее становились планы.
Конечно, ни в Лондоне, ни в Париже в те дни опять-таки никто не знал, что Гитлер на совещании с высшими представителями военного, экономического и партийного руководства 8 марта 1939 г. изложил дальнейший курс военно-политической стратегии рейха: не позднее 15 марта вся Чехословакия будет оккупирована германскими войсками. Затем последует Польша. Здесь Гитлер не ждал сильного сопротивления. Падение Польши сделает "после соответствующего давления" более сговорчивыми Венгрию и Румынию, "которые включаются в жизненно необходимое пространство Германии". Тогда рейх будет полностью контролировать их обширные сельскохозяйственные ресурсы и нефтяные источники. То же самое относится к Югославии. "Это план, - подчеркнул Гитлер, - который будет осуществлен до 1940 г. И тогда Германия станет непобедима". Что же дальше? "В 1940 и 1941 гг. Германия раз и навсегда сведет счеты со своим извечным врагом - Францией. Эта страна будет стерта с карты Европы. Англия - старая и хилая страна, ослабленная демократией. Когда Франция будет побеждена, Германия с легкостью установит господство над Англией и получит тогда в свое распоряжение богатства и владения Англии во всем мире"{71}.
Программа стала выполняться с нарастающей скоростью.
15 марта 1939 г. вермахт вторгся в неоккупированную часть Чехословакии, а еще через несколько дней захватил Мемельскую область. Рейх нанес новый тяжелый удар Англии и Франции в Центральной и Восточной Европе. Ответом встревоженных лидеров английского и французского правительств стали военные гарантии обеих стран Польше. В западных столицах были потрясены: фюрер открыто нарушил мюнхенское соглашение, злоупотребил доверием, развеял надежды на соглашение и умиротворение.
Французский посол в Берлине Кулондр писал в Париж 19 марта: "Мы находимся перед совершенно новым положением. Немцы перешли от политики экспансии к политике завоеваний. На заднем плане - чисто военный милитаризм...
Ощутит ли Гитлер ввиду поднявшейся волны негодования, вызванного его поведением, и после того как он в течение одного года подчинил себе 18 млн. новых подданных, в их числе 8 млн. человек, чуждых им и по языку и происхождению, ощутит ли он потребность в передышке? Или он, скорее, используя приобретенную быстроту действий и ошеломляющее впечатление на среднеевропейские государства, продолжит свое продвижение в восточном направлении? Не окажется ли для него соблазнительным обернуться на Запад и наконец задушить сопротивление западных держав, которые мешают его свободе действий на Востоке? Другими словами, не соблазнится ли фюрер тем, чтобы возвратиться к первоначально высказанной в его книге "Майн кампф" концепции, которая, между прочим, полностью совпадает с классическими принципами немецкого генштаба о том, что рейх свою историческую задачу на Востоке выполнит лишь после разгрома Франции и после того, как в результате этого (т. е. разгрома Франции. - Д П.) Англия будет лишена власти на континенте"{72}.
Теперь мюнхенская политическая карта была бита окончательно. Перед всем миром гитлеровцы дали пощечину своим западным партнерам. Они отшвырнули и растоптали соглашение, свои обещания и обязательства насчет гарантий "новых чехословацких границ", взаимных консультаций для рассмотрения политических вопросов, "содействия миру в Европе" и т. д. "Мюнхенские соглашения больше не существуют", - печально резюмировал Кулондр в своем докладе министру иностранных дел 19 марта 1939 г.
Захват Чехословакии, означавший новое усиление германских политических и стратегических позиций в Европе, казалось, должен был стимулировать изменение внешнеполитического курса Англии н Франции в сторону сближения с антифашистскими силами Европы, прежде всего с Советским Союзом. Но самое поразительное состояло в том, что март 1939 г. в принципе не сдвинул Париж н Лондон с основного фундамента мюнхенской политики. Он лишь несколько усложнил ее: с одной стороны, еще больше активизировались попытки направить германскую агрессию дальше на Восток, а с другой - началась серия дипломатических маневров со странами Восточной и Юго-Восточной Европы, имевших целью прежде всего косвенно "нажать" на третий рейх, повысить в его глазах столь низко павшую цену своей дипломатии и своего политического авторитета. Центральное место в этих маневрах заняли переговоры Англии и Франции с Советским Союзом, начавшиеся и апреле и служившие маскировкой политике соглашения с Германией и Италией.
Достаточно быстро оценив реакцию Запада, в Берлине решили, что можно приступать к подготовке следующего шага. Снова на первый план выдвигается так называемая польская проблема.
Политика Польши, длительное время носившая воинственно-антисоветский характер, была вместе с тем направлена на союз с Берлином. Покуда в столице рейха не считали выгодным обострять германо-польские отношения, претензии сопровождались примирительными жестами и облачались в формулы, похожие на нормальные дипломатические демарши. Но когда после захвата Чехословакии вскоре снова в Лондоне и Париже прозвучали тона капитуляции, обманчиво-спокойные звуки нацистского политического оркестра опять сменились барабанным боем.
Смысл гитлеровской тактики заключался в постоянном выдвижении все новых требований, которые Польша заведомо не могла бы принять. В результате отказа польской стороны удовлетворить германские притязания на Данциг, "польский коридор", Верхнюю Силезию и т. п. рейх расторгнул германо-польский пакт от 26 января 1934 г. о ненападении. Нагнетая кризис, Германия вместе с тем все более определенно требовала от западных держав возврата колоний, разорвала военно-морские соглашения с Англией и все активнее втягивала в свою орбиту Румынию, навязав ей так называемый "экономический договор". Он означал дальнейшее усиление германских позиций в Юго-Восточной Европе и свидетельствовал, что британским и французским позициям в Европе нанесен еще один удар. Германия заняла преобладающие позиции в Дунайском бассейне.
Весной 1939 г. в Париже и Лондоне становилось очевидным, что Гитлера интересует далеко не только "воссоединение" земель с немецким населением. Он дал западным "умиротворителям" неплохой урок того, к чему приводит двуличная и близорукая политика сговора с агрессором. Повсеместно становилось очевидным: следует ожидать все новых и новых ударов. В Лондоне и Париже начались мучительные гадания: куда раньше двинется Германия: на Запад, Восток, Юго-Восток?
А Берлин действовал по своей программе. 3 апреля ОКВ издало "Директиву о единой подготовке вооруженных сил к войне", приложением к которой был план "Вейс" - план войны против Польши. Добавление к плану, подписанному Кейтелем, гласило: "Подготовку следует провести таким образом, чтобы операцию можно было осуществить в любое время, начиная с 1 сентября 1939 г."
На 23 мая высших военных руководителей третьего рейха пригласили на секретное совещание, где им предстояло услышать принципиальные указания фюрера о дальнейшей политической и военной стратегии.
IV
К зданию новой рейхсканцелярии в Берлине один за другим подъехали несколько лимузинов. Вышедшие из машин руководители германских вооруженных сил направились к подъезду. Часовые у тяжелых дубовых дверей сделали "на караул". Генералы прошли через большой зал, увешанный картинами, гобеленами.
Повернув направо, они оказались в обширной приемной. В центре - круглый стол, у стен серванты (кофе, шнапс, бутерброды). Высокие двери. Они плотно закрыты. Барельеф сверху, изображающий две буквы: А и Г. Охрана - офицеры СС. Все почтительно поглядывают на двери: знают, кто находится за ними и какого рода дела там вершатся.
Все расположились в приемной. Сегодня, 23 мая 1939 г., они, конечно, не первый раз в рейхсканцелярии. Особенно гросс-адмирал Редер, который держался несколько замкнуто.
Редер прекрасно сознавал свое исключительное положение во всей этой группе и в милитаристской иерархии империи Гитлера вообще. Он - признанный создатель военно-морских сил третьего рейха, "спаситель германского флота" после первой мировой войны, один из главных военных советников фюрера. Он - "почетный доктор философии", кавалер высших орденов, командующий флотом. Конечно, Эрих Редер не молодой офицер "фюрерской закваски", Все знали, что еще в начале своей карьеры он обласкан кайзером, оценившим его военно-литературные способности. Вильгельм II приглашал его для дискуссий на свою яхту. Знали также, что железный крест 1-й степени Редер получил в морском бою 1915 г. и что в тяжелый период Веймарской республики он возглавил нелегальное строительство флота, бесцеремонно нарушая все главные военные статьи Версальского договора. Но в том-то и дело, что Редер доказал, как близки "идеи фюрера", его программа и вся нацистская "философия" не только молодому поколению военных, но и ветеранам. В этой невысокой, маловыразительной фигуре, в этих холодных недобрых глазах таился большой заряд энергии. Редер первый раз был на приеме у Гитлера еще в феврале 1933 г., сразу после прихода нацистов к власти. Он сумел быстро завоевать абсолютное доверие фюрера, ибо разделял его планы.
И вот 63-летний гросс-адмирал, получивший высшее морское звание лишь полтора месяца назад, стоит у окна в приемной Адольфа Гитлера. Он знает: совещание, которое начнется через несколько минут, и для него, и для других стоящих и сидящих здесь неподалеку станет началом решающего этапа всей их жизни и военной карьеры.
Эти другие, стоявшие и прохаживавшиеся в приемной, за исключением Геринга, лишь недавно стали полноправными посетителями рейхсканцелярии. Только год назад, после того как фюрер внезапно сместил прежних руководителей армии, Браухич, Кейтель и другие неожиданно оказались на высших постах.
Вальтер фон Браухич в свои 58 лет получил должность главнокомандующего сухопутными силами. Его назначение вызвало различные толки: почему Браухич согласился занять место Фрича, уволенного в результате хорошо известных ему, Браухичу, клеветнических обвинений? Почему он ни словом не возразил Гитлеру? Почему не отстоял "честь офицерского корпуса"? Но дело в том, что фюрер просто купил командовавшего тогда 4-м округом Браухича: переслал ему через Геринга крупную сумму денег "для бракоразводного процесса". Браухич, который действительно вел трудный процесс, промолчал и сел в кресло своего опозоренного давнего знакомого.
Гитлеру нужен был этот офицер: он типичный прусский военный, пользующийся доверием армии, не очень самостоятельный и волевой и достаточно убежденный национал-социалист. У него в запасе солидный опыт: в первую мировую войну - он офицер Большого генерального штаба, после Версаля - инспектор артиллерии, командир дивизии и, наконец, командующий округом сначала в Кенигсберге, потом в Лейпциге. Своеобразный приход Браухича на должность так и остался за ним по меньшей мере как "нереспектабельный". Деньги помогли закрыть рот и без того молчаливого Браухича, сделать его еще более преданным и верным вплоть до того дня, когда фюрер отправил в отставку и его, Браухича. Но это произошло намного позже. Мы не собираемся забегать вперед.
Находившийся тут же начальник штаба сухопутных сил Гальдер, безусловно, наравне с начальником штаба оперативного руководства Иодлем представлял собой главный мотор штабного механизма армии. Педантичный, размеренный, четкий, он работал как хорошо смазанная машина. Это был стратег кабинетного толка, тип которого выработали за много лет германские высшие штабы. Без такого начальника штаба, до краев переполненного оперативными идеями в духе Мольтке Шлиффена, без этой аналитической машины, способной суммировать данные, выдавать оценки и подсказывать решения, но только по одной, заданной программе, германская армия не обходилась за последние десятилетия никогда. Гальдер - баварец, а не пруссак, и это - нарушение традиции. Но его "национал-социалистское мышление" и профессиональный опыт позволили занять пост, издавна считавшийся германскими милитаристами вершиной человеческой деятельности.
Правда, и Гальдер порой сомневался. Видимо, чутье подсказывало ему, что тот аппарат, который подготовлен, недостаточен для выполнения возлагаемой на него миссии. После войны Гальдера кое-кто причислил даже к участникам заговора против Гитлера чуть ли не с 1938 г.: по словам некоторых его поклонников, он носил тогда в кармане брюк пистолет, чтобы убить фюрера. Однако точно известно, что ни тогда, ни позже ничто не могло дать повода для причисления его к сторонникам сопротивления. А если сопоставить реально сделанное Гальдером на пользу гитлеровского режима в годы, когда вермахт завоевывал Европу (Гальдер был уволен с поста осенью 1942 г.), с теми данными, которые составляют основу легенды о его оппозиции, то вывод, кто такой Гальдер и сколь значительна его роль в осуществлении гитлеровской программы завоевания Европы, более чем ясен. Однако сейчас Гальдер находился в расцвете карьеры. Вместе с другими он ждал указаний фюрера.
Здесь же находился Вильгельм Кейтель, начальник штаба верховного командования, человек, номинально обладавший колоссальной властью. Кейтель был задуман как некая промежуточная фигура, своего рода буфер между штабами армии, флота, авиации и вместе с тем как некая надстройка над ними. Он не решал крупных стратегических вопросов - для этого на заднем плане всегда стояла незаметная молчаливая фигура гораздо более подготовленного в военно-стратегическом отношении Иодля
От Кейтеля требовалось быть символом верховного командования и абсолютно преданным фаворитом Гитлера, способным высушивать его длинные речи, а затем, выжимая оттуда главное, составлять приказы от имени фюрера, не гнушаясь ничем и не останавливаясь ни перед чем. Самые варварские, свирепые приказы гитлеровской ставки шли в военные годы за подписью Кейтеля. На основе этих приказов затем погибли многие миллионы невинных людей. Его задача состояла в том, чтобы служить тенью фюрера, соглашаться с ним и надзирать за другими. Со всем этим он успешно справлялся. Сфера его практической деятельности находилась где-то на границе между политикой и стратегией, в области полицейских функций и в различных организационных проблемах.
Он приближался к шестидесяти. Внушительная фигура, властный взгляд и громкий голос делали его вполне подходящим для "представительства". Некогда Кейтель командовал артиллерийской батареей, участвовал в битве на Марне и в других сражениях первой мировой войны. Он дослужился до командира пехотной дивизии. В 1935 г. последовал головокружительный взлет: он стал начальником управления вооруженных сил в военном министерстве, а с 1938 г. начальником штаба ОКВ. Однако на своем фельдмаршальском посту он не представлял собой ничего. У него никогда не было своих идей. Он был фактически посредственностью, но был необходим именно в силу своей посредственности. Рабская преданность Гитлеру, полная благосклонность последнего, возможность действовать, не чувствуя на плечах груза чрезмерной ответственности и не особенно страшась ошибок, обещали Кейтелю длительную и успешную карьеру.
Так вся эта компания сидела или прохаживалась, тихо переговариваясь между собой, пока не открылась высокая дверь под барельефом "АГ" и появившийся изнутри шеф-адъютант фюрера подполковник Шмундт не сказал многозначительно: "Фюрер просит!" Все быстро и с особо усердными лицами вошли. Впереди Геринг, за ним остальные, строго по чинам и должностям.
Теперь они оказались в так называемом большом рабочем кабинете Гитлера.
Это было нечто чрезмерное. Первое, что бросалось в глаза, состояло в том, что дистанции от пола до потолка и между стенами совершенно не отвечали предназначению и названию зала: быть рабочим кабинетом. Вошедшим сначала трудно было обнаружить хозяина, стоящего посреди зала на бесконечном, толстенном, с какими-то геометрическими узорами, ковре. От всего этого "величия" так и разило духом потерявшего всякую меру от сознания своей власти мещанства, стремящегося показать: "все могу, что захочу, включая завоевание всего мира".
Обычно встречи подобного рода сводились к заслушиванию длинных речей Гитлера и к выражению присутствующими своего полного одобрения.
Совещание 23 мая 1939 г. не составляло исключения, хотя и было особенным: именно здесь, в новой рейхсканцелярии, перед самым узким кругом военных руководителей, Гитлер дал прямое указание о развязывании войны.
Его речь, продолжавшаяся несколько часов и дошедшая до нас в записи Шмундта, означала принципиальную установку для политики третьего рейха на ближайшее время, когда германский фашистский империализм окончательно решил закончить 20-летний мирный период истории Европы.
Гитлер заявил, что военное столкновение с Англией и Францией неизбежно эти страны не допустят "разрешения Германией ее экономических проблем". Война на Западе приведет также к столкновению с Польшей, которая опасается усиления Германии. Поэтому необходимо прежде всего "при первой благоприятной возможности" напасть на Польшу. Но война с ней может иметь наибольший успех лишь в том случае, "если Запад останется в стороне". Если же не удастся изолировать Польшу от Англии и Франции, то придется "вступить против них в борьбу и одновременно рассчитаться с Польшей".
Целью войны является "захват жизненного пространства", завоевание сырьевых и продовольственных ресурсов. "Это невозможно осуществить без вторжения на территорию иностранных государств и захвата их собственности". Тут же вносилась полная ясность в суть поднятой рейхом пропагандистской шумихи насчет вольного города Данцига: "Вопрос о Данциге - не предмет серьезного спора. Данциг совершенно не является вопросом обсуждения. Это вопрос расширения нашего жизненного пространства на Востоке, обеспечения продовольственного снабжения и разрешения балтийской проблемы".
Гитлер считал столкновение с западными державами в результате нападения Германии на Польшу нежелательным, но весьма возможным. "Мы не можем ожидать повторения чехословацких событий. Война неизбежна. Наша задача заключается в том, чтобы изолировать Польшу. Успех изоляции будет решающим. Не должно быть одновременного конфликта с западными державами". Но, если Германии придется вести войну с Англией и Францией одновременно с войной против Польши, тогда наряду с быстрым разгромом польского государства необходимо нанести удары на Западе. "Конфликт с Польшей... будет успешно разрешен в том случае, если западные державы останутся вне его. Если это будет невозможно, то лучше всего начать наступление на Западе и одновременно разрешить вопрос с Польшей... Англия - наш враг, и вооруженный конфликт с ней явится борьбой не на жизнь, а на смерть".
У Гитлера имелась готовая стратегия войны с Англией, взятая еще из опыта старых "торговых войн" и первой мировой войны. Победа над Британией может быть достигнута блокадой. "В случае, если пути снабжения Англии продовольствием будут отрезаны, ей придется капитулировать... Если германские военно-воздушные силы атакуют территорию Англии, то Англия не будет вынуждена сразу капитулировать, но, если потерпит поражение ее флот, она немедленно капитулирует".
Главное условие быстрой победы над Польшей - внезапное нападение и мощный первый удар. "Нет никакого сомнения в том, что внезапное нападение может привести к быстрому результату. Нужно приложить все силы к тому, чтобы с самого начала наступательных действий нанести противнику сильнейший, последний решающий удар". И далее: "Необходимо мастерски использовать элемент внезапности".
В основе стратегии лежит принцип скоротечной победы, однако не исключена перспектива длительной войны против западных держав, к которой необходимо готовиться. После занятия территории Франции, Бельгии, Голландии Англию можно будет "блокировать при помощи военно-воздушных сил с близко расположенных баз Западной Франции".
Аудиенция кончилась, Гитлер попрощался, и все они, опять мягко ступая по ковру, вышли из кабинета строго по чинам и должностям.
Речь Гитлера перед высшими генералами вооруженных сил отражала "детально разработанный политический курс агрессии мирового масштаба, курс жаждущих войны монополистов, банкиров и разбогатевших нацистских бюрократов"{73}.
На совещании 23 мая в "рабочем кабинете" как бы присутствовали они все. Говорил один фюрер, но от имени всех, кто ввел его сюда. Они могли быть довольны. Фюрер оправдывал надежды.
Надолго ли? Кто из них мог знать в этот майский день 1939 года, какой конец ожидает их всех ровно через шесть лет, в такие же майские весенние дни?
V
В середине апреля 1939 г. по инициативе Советского Союза начались трехсторонние советско-англо-французские переговоры о заключении оборонительного союза против агрессии в Европе.
Обе западные державы, вступившие в эти переговоры под давлением общественного мнения своих стран, на самом деле никак не стремились к соглашению. Английское правительство не хотело действительного сотрудничества с Советским Союзом, а французское шло в фарватере британского политического курса. Многочисленные документы, в частности важнейшие материалы, опубликованные в 1971 г. Министерством иностранных дел СССР, неопровержимо свидетельствуют о том, что английское правительство не желало заключения договора с Советским Союзом о взаимной помощи в отпоре германской агрессии{74}. Более того, оно стремилось использовать переговоры с Советским Союзом в качестве средства давления на Гитлера, чтобы побудить его к сотрудничеству с Англией. Одновременно с переговорами в Москве представители Лондона вступили в секретные контакты с третьим рейхом о широком англо-германском сотрудничестве и разделе сфер влияния в мире, причем Восточная и Юго-Восточная Европа должна была войти в германскую "сферу". В этом плане многочисленные гарантии, которые стала раздавать Англия, прежде всего Польше, представляли собой лишь средство нажима на Гитлера, чтобы заставить его быть "сговорчивее" с Лондоном.
Советский Союз оказался в чрезвычайно сложной обстановке. Во-первых, стало совершенно очевидным, что Англия и Франция не пойдут на создание вместе с СССР системы коллективной безопасности и не примут на себя обязательства на равных условиях с Советским Союзом препятствовать агрессии. Во-вторых, не имелось сомнений в том, что весь политический курс обеих западных держав по-прежнему направлен на возможную сделку с агрессором прежде всего против СССР. В-третьих, Советский Союз был, естественно, обеспокоен готовящимся нападением Германии на Польшу, реакционные правители которой давно и последовательно вели антисоветский политический курс. В случае военного поражения Польши гитлеровские армии в короткий срок вышли бы непосредственно к жизненно важным центрам СССР, и в тех условиях не существовало гарантий, что фашизм не начнет авантюру против Советского Союза. В-четвертых, учитывая весь курс англо-французской политики, Советский Союз должен был считаться с тем, что в случае антисоветской агрессии обе западные державы, особенно Англия, будут не на стороне СССР, и он сразу окажется перед единым империалистическим фронтом. В-пятых, на Дальнем Востоке уже шли военные действия с Японией, и они грозили превратиться в борьбу широкого размаха, что поставило бы СССР перед необходимостью вести войну на два фронта.
В такой обстановке, убедившись в полной невозможности достигнуть желаемого договора с Англией и Францией, Советский Союз принял предложение Германии заключить пакт о ненападении. Эта мера позволила Советскому Союзу ликвидировать угрозу единого империалистического блока, остаться вне войны, которая вскоре разгорелась внутри империалистического мира, создать "Восточный фронт" против гитлеровской агрессии, погасить очаг конфликта на своих восточных границах, лучше подготовиться к отпору фашистской агрессии.
Обострение противоречий между Германией и Англией не позволило последней добиться желаемого "всеохватывающего" союза. Исследование этой проблемы, проведенное марксистской исторической наукой, особенно в трудах советских специалистов В. Г. Трухановского, И. Д. Овсяного, неопровержимо доказывает, что британская схема во многом приближалась к германской. "Из Лондона германскому фашизму предлагали огромные уступки, но в Берлине мечтлли о большем - о завоевании единоличного господства над миром и поэтому уклонялись от принятия английских предложений"{75}.
Приближался конец лета, и вместе с ним наступал срок, намеченный фашистской верхушкой для нападения на Польшу. Благоприятствовала ли международная обстановка новому акту агрессии в Европе? Что думали об этом в Берлине?
Центральная проблема германской "большой стратегии" на последнем этапе перед второй мировой войной заключалась не столько в том, чтобы отыскать кратчайшие пути к победе над Польшей - в рейхсканцелярии и в генеральных штабах не сомневались: вермахт добьется на Востоке быстрого успеха, - сколько в определении возможной позиции Англии и Франции при нападении Германии на Польшу.
Война с Францией и Англией составляла одну из важных составных частей программы завоевания мирового господства. Но германские стратеги не хотели начинать эту схватку во время агрессии против Польши. Они предпочитали и дальше вести дела таким образом, чтобы громить и поглощать европейские страны порознь, последовательно, одну за другой, отделяя всех друг от друга.
Проблема сводилась к вечному и всегда сверхострому для Германии вопросу: война на один фронт или против коалиции держав, мощь которых будет возрастать?
Для политиков и стратегов третьего рейха эта центральная проблема оказалась нелегкой. Они понимали вероятность вступления Англии и Франции в войну при нападении Германии на Польшу, но и верили в возможность какого-то нового Мюнхена. Партийная и военная верхушка отдавала себе отчет: конфликт с западными державами во время польского похода может оказаться неизбежным. Но со свойственным ей стремлением верить больше в желаемое, чем в действительное, она думала и о возможности локализовать его.
11 апреля появился вариант директивы "Вейс" за подписью Гитлера. В нем излагалась основная политическая установка: ограничиться войной с Польшей. Такая возможность, по мнению Гитлера, существовала "в связи с внутренним кризисом во Франции и логически вытекающей отсюда сдержанностью Англии"{76}. Но следующая его директива - от 10 мая - содержала указание германскому флоту и авиации подготовиться к непосредственному началу экономической войны против Англии и во вторую очередь против Франции путем блокады их с моря и массированных воздушных налетов "на те экономические центры, разрушение которых сильнее всего подорвет военно-экономическое положение противника"{77}.
Специальная инструкция Редеру гласила: "Флот должен провести свою собственную подготовку к войне против британского и французского торгового судоходства... За разрешение этой проблемы надо браться в соответствии с существующей политической ситуацией и с учетом возможных коалиций противника в военное время"{78}.
Следовательно, война с коалицией еще в ходе агрессии против Польши, примерно с мая 1939 г., стала считаться одним из вероятных вариантов конфликта.
Изменение оценок от апреля до мая определялось тем, что правящие круги Англии и Франции, обеспокоенные угрозой дальнейшей экспансии рейха в Юго-Восточную Европу и под нажимом общественного мнения в своих странах, именно в это время дали гарантии помимо Польши еще Румынии, Греции.
Гросс-адмирал Редер и его штабные офицеры знали: флот не имеет сил, необходимых для сколько-нибудь успешной длительной борьбы против Англии. Действующий германский план строительства флота предусматривал, что только в 1944-1945 гг. войдет в строй число судов, достаточное для активной борьбы на обширных морских коммуникациях Великобритании. Но Гитлер не собирался ждать. Он считал, что вероятные противники за столь длительный срок намного усилятся и тогда воевать с ними будет вообще невозможно.
Несмотря на усложнение ситуации, Гитлер и его советники все же считали, что имеется и много благоприятных шансов. После Мюнхена фюрер вынес твердое убеждение: "такие люди, как Чемберлен и Даладье, не сделают второй мировой войны". Он издевательски сравнивал их с неким хилым существом, вооруженным пулеметами, пушками и т. д. У него оставалось много надежд, что все ограничится угрозами, бряцаньем оружия и торжественными заявлениями, но что курс политики попустительства агрессии, проводимый Англией и Францией во второй половине 30-х годов, не изменится и после вторжения в Польшу, несмотря ни на какие договоры и гарантии. Ведь англо-французская коалиция ни в политическом, ни в военном отношении еще не создана. Если атаковать Польшу немедленно и добиться ее молниеносного разгрома, то не исключен шанс поставить Лондон и Париж перед свершившимся фактом, удержать обе страны от вступления в войну или, на худой конец, оттянуть его. Но политическая ситуация в Европе все же заставляла считать реальными и противоположные оценки.
12 и 13 августа Гитлер и Риббентроп совещались с итальянским министром иностранных дел Чиано. Фюрер вновь заявил о неизбежности столкновения с западными державами и предложил Италии совместно с рейхом вступить в войну. Итальянский представитель Шпигель согласился, что конфликт с Польшей вырастет во всеобщую европейскую войну, но участвовать в ней отказался, сославшись на неготовность Италии.
Оценивая пеструю мозаику международных отношений, Гитлер и партийная верхушка все же надеялись избежать войны против коалиции держав, рассчитывая, что в британском и французском правительствах в решающий момент возобладают капитулянтские тенденции мюнхенского толка.
В итоге все более или менее согласились с мнением, что во время похода в Польшу война на Западе вряд ли начнется, но все-таки нужно быть готовыми и к худшему варианту.
22 августа в Оберзальцберг были созваны все высшие военные руководители третьего рейха. В двух речах, следовавших одна за другой с перерывом на обед, Гитлер уточнил свои планы. Теперь еще увереннее, чем раньше, он подчеркивал реальность невмешательства Англии и Франции во время нападения на Польшу. Он с крайним пренебрежением отзывался о военных возможностях обеих западных держав: в Англии нет настоящего вооружения; флот не готов; армия тем более; зенитная артиллерия - всего 150 орудий. "В Англии надеются, что конфликт начнется только через 2-3 года... Это говорит о том, - делал он вывод, - что Англии не хочет действительно помогать Польше... Она не станет рисковать". Что касается Франции, то Гитлер теперь считал, что и она "не хочет влезать в эту авантюру"{79}.
На основании таких политических мотивировок Гитлер потребовал немедленных смелых действий против Польши, независимо от позиции западных держав. "Будем обороняться на Западе, пока не завоюем Польшу"{80}. И далее: "В настоящее время еще возможно, что Запад не будет вмешиваться. Мы должны пойти на риск с непоколебимой решимостью... Уничтожение Польши на первом плане... Даже если на Западе начнется война, уничтожение Польши - на первом плане... Быть быстрым такова главная задача. Преследовать до полного уничтожения"{81}.
Итак, перед началом войны генералы и Гитлер не исключали, что западные державы не вступят в борьбу. Их надежды могли быть верны лишь в том смысле, что довоенная политика попустительства агрессору и недостаточная готовность действительно могли удержать Англию и Францию от вступления в войну в ближайшее время. Но просчет крылся в оценке перспектив: резкое усиление Германии в Европе неизбежно задевало самые глубокие политические и экономические интересы империалистических кругов обеих держав. Раньше или позже, но развитие противоречий должно было привести обе страны к активному выступлению против Германии, а следовательно, к коалиционной войне.
К такой войне германский фашизм в 1939 г. не был вполне готов, хотя добился за предвоенные годы очень многого на пути милитаризации страны. Из 100-тысячной армии в 10 дивизий он развернул в 1939 г. вооруженные силы в 2,75 млн. человек с 10 тыс. орудий, 3,2 тыс. танков и более чем 4 тыс. самолетов, значительный флот. Но и с такими силами вермахт не мог вести длительную войну мирового масштаба против коалиции держав. К ней оказалась недостаточно подготовленной и военная экономика Германии. Несмотря на "четырехлетние планы", в сентябре 1939 г. германская промышленность зависела от ввоза из-за границы: бокситов - на 99%, каучука - 80, меди - 70, олова - 90, никеля - 95, свинца - на 50% и т. д., не говоря уже о нефти, которой третий рейх вообще практически не имел{82}.
Выпуск военной продукции также не отвечал требованиям длительной войны мирового масштаба. Если индекс производства вооружения в 1942 г. принять за 100, то в сентябре - декабре 1939 г. он составлял в среднем 63, причем по танкам - лишь 5, а по остальным видам вооружения - 63{83}.
Силы флота рассматривались самими его руководителями как совершенно недостаточные для войны против Англии. По предвоенным расчетам командующего подводными силами Деница, требовалось 300 подводных лодок, а имелось только 57{84}. Германский генеральный штаб не смог согласовать оперативное планирование с военно-экономическими расчетами. Все надежды возлагались лишь на успешный "блицкриг".
Известно, что только выдающиеся государственные деятели способны видеть далеко вперед. Гитлеровская диктатура, несмотря на ее претензии, не имела и абсолютно не могла дать людей подобного рода. Но генеральные штабы, опираясь на сумму имеющихся у них разнообразных данных, обязаны трезво оценивать хотя бы ближайшие перспективы, а главное - мыслить достаточно независимо, чтобы уметь доказать политическому руководству свое мнение. Германский генеральный штаб, во всем единый с гитлеровской диктатурой, нацистской идеологией и доктриной, органически не мог так мыслить. Он недооценил возможности вероятных противников и тем продемонстрировал присущий высшему органу германского милитаризма оказавшийся необычайно устойчивым авантюризм.
Штаб верховного главнокомандования вооруженных сил предложил развернуть армию в составе 107 дивизий на Восточном и Западном театрах: против Польши 57 дивизий, 2 тыс. танков и 2 тыс. самолетов, на Западе - 33 дивизии, ни одного танка и 1,5 тыс. самолетов, в резерве ОКХ - 17 дивизий{85}.
Направляя главные силы против Польши, ОКВ создавало на Западном театре только слабое сухопутное прикрытие, но зато оставляло там значительные силы авиации для борьбы с англо-французской авиацией в случае ее активных действий.
Если Англия и Франция все же выступят сразу после начала германского вторжения в Польшу, предусматривалась переброска с востока на запад дополнительных сил авиации. Приказ Геринга командующим воздушных флотов гласил: "Если при возникновении войны на Западе не потребуется прекратить операцию "Вейс" (т. е. войну против Польши. - Д. П.), то предназначенные для нее силы нападения с воздуха будут держаться наготове для переброски их на Запад". "Силы нападения" включали авиацию 4-го воздушного флота - 550 самолетов.
Очевидно, если бы Англия и Франция выполнили свои обязательства о военной помощи Польше, то ее положение в сентябре 1939 г. было бы существенно облегчено, так как свыше 25% состава германской авиации Гитлер направил бы на Западный фронт.
Но события развивались иначе.
VI
Агрессией против Польши германский империализм надеялся сделать первый шаг к осуществлению своих давних намерений по колонизации Востока, порабощению славянских народов и стран Восточной Европы, расширению "жизненного пространства" за счет Польши, а затем - Советского Союза. Оккупация польских земель составляла первую фазу этого казавшегося вполне выполнимым плана, который одновременно предусматривал так называемую германизацию Польши, иными словами, истребление значительной части населения страны, эксплуатацию ее ресурсов. "Наш долг - обезлюдить страну", - говорил еще в 1932 г. Гитлер тогдашнему президенту сената Данцига Раушнингу о Польше{86}. Создав таким путем обширный плацдарм, фашисты предполагали, что в дальнейшем, накопив силы, они приступят к реализации второй, главной и конечной фазы "восточного плана" - нанесению удара из "немецкой Польши" по Советскому Союзу.
"Задачей германских вооруженных сил, - указывало в директиве "Вейс" германское верховное командование, - является уничтожение польских вооруженных сил. Для этого необходимо подготовить неожиданное нападение. Тайная или открытая всеобщая мобилизация будет объявлена в возможно более поздний срок в день, предшествующий нападению"{87}.
Сухопутным силам предстояло провести одну стратегическую операцию, чтобы окружить польскую армию восточнее Вислы. И этой одной-единственной "молниеносной операцией" ОКВ - ОКХ предполагали достигнуть полной победы. "Операцию надо подготовить так, - говорилось в плане "Вейс", - чтобы можно было выступить сначала наличными силами, не ожидая планомерного развертывания отмобилизованных соединений. Необходимо скрытно занять этими силами исходные позиции непосредственно перед днем начала наступления"{88}.
Военно-воздушные силы обеспечивали "внезапное нападение авиации на Польшу, оставив необходимые силы на Западе"{89}. Помимо уничтожения в кратчайший срок польских ВВС, германской авиации предстояло воспрепятствовать проведению польской мобилизации и сорвать планомерное стратегическое сосредоточение и развертывание польской армии.
Срок начала агрессии - 1 сентября - определялся не случайно. Гитлер говорил: "Нельзя терять времени. Чем больше мы будем ждать, тем больше трудностей мы встретим при проведении военных операций в Восточной Европе. После середины сентября условия погоды сделают невозможными какие-либо военно-воздушные операции над этой территорией. Состояние дорог таково, что они быстро превращаются в море грязи после осенних дождей. Это делает также невозможным использование дорог моторизованными силами"{90}.
Генеральный штаб сухопутных сил рассчитывал уничтожить польскую армию прежде, чем она завершит мобилизацию и сможет сосредоточиться западнее линии Висла - Нарев. Инструкция по стратегическому развертыванию от 20 мая 1939 г. раскрывала суть замысла: "Командующий сухопутными силами намеревается вести наступление против массы польских войск, находящихся западнее линии Нарев Висла, концентрически, группой армий "Север" из Померании - Восточной Пруссии и группой армий "Юг" из Силезии". Задачи групп армий определялись следующим образом: "Группа армий "Север", выступив в "день игрек", прежде всего устанавливает связь между Померанией и Восточной Пруссией, одновременно продвигается значительными силами из Восточном Пруссии к Нареву и через него в направлении Варшавы. Группа армий "Юг" имеет задачу путем разъединения ожидаемого из Галиции наступления вражеских сил значительными силами продвигаться к Висле по обе стороны Варшавы"{91}.
Другими словами, немецкая военно-стратегическая традиция представала здесь в идеально чистом виде: "клещи" с двух сторон, охват, окружение, дробление армии противника. Именно то, что завещали "учителя": Гельмут фон Мольтке со своей победой под Седаном, Шлиффен со своим "классическим" трактатом о "Каннах". Верные ученики действовали по старым проверенным рецептам: они создавали две ударные группировки на противоположных флангах. Наступать им предстояло по сходящимся - на Варшаву. Как только оба клина соединятся, Польша прекратит сопротивление, ибо вся ее армия будет окружена. Основным условием успеха ОКХ считало внезапность нападения "замаскированными, сосредоточенными вблизи границы силами". В оперативных документах генеральный штаб неизменно подчеркивал необходимость, быстрых, решительных действии, "беспощадного наступления".
Главный удар наносила южная группировка, нацеленная, как говорилось в директиве от 10 мая, на "расширение жизненного пространства Германии путем захвата областей противника, имеющих особое значение для нашей экономики". Предстояло занять "по возможности неразрушенными" польские промышленные предприятия. "Быстрое овладение польской Верхней Силезией и Цешинской промышленной областью имеет, - указывала директива, - большое экономическое значение"{92}.
Магнаты Рура еще с начала 20-х годов намеревались захватить Силезский промышленный район и неоднократно выдвигали соответствующие требования перед политической и военной верхушкой.
Как мы уже упоминали, еще 30 января 1921 г. Гуго Стиннес пришел к генералу Секту и "разъяснил шефу войскового управления, что рейх должен занять восточную Верхнюю Силезию и Северобогемскую индустриальную область и таким образом начать войну с Польшей и Чехословакией". Этот план, по мнению западногерманского историка Халльгартена, "диктовался индустриальной экспансионистской программой Стиннеса"{93}. Конечно, тогда не могло быть и речи о развязывании Германией войны, но планы подобного рода не покидали умы германских промышленников и в последующие годы. Они влияли на военную программу Гитлера.
Здесь мы впервые встречаемся с особым явлением в характере действий германского военного руководства во второй мировой войне, которое затем будем наблюдать неоднократно: связь военных планов с интересами экономической экспансии государственно-монополистического капитализма. Очень часто стратегические задачи ведения войны настолько совпадали с планами тех, кто мечтал о захвате прежде всего сырья, заводов, шахт, с расчетами монополий, что идеи стратегических планов временами превращались в некий синтез военно-оперативного планирования и экономических калькуляций, выражающих интересы финансового и промышленного капитала. Кстати отметим, забегая несколько вперед, что аналогичные интересы оказали непосредственное воздействие на характер стратегического планирования войны не только против Польши, но и против Бельгии, Франции, а если говорить о дальнейшем - то и против Советского Союза.
Двумя группами армий - "Север" и "Юг", - которым предстояло вести войну против Польши, наступая основными силами на Варшаву, командовали генерал-полковники Бок и Рундштедт.
Здесь уместно, хотя бы кратко, сказать об этих двух весьма выразительных фигурах, представлявших собой военную верхушку гитлеровского рейха, двух "специалистах по блицкригу", чья звезда ярко горела на небосводе фашистской империи в период относительно легких побед и очень быстро закатилась, как только "мастера блицкрига" попытались автоматически применить свои методы в борьбе против Советского Союза. Здесь перед нами элита прусско-фашистской военщины, которая после 1933 г. стала неотъемлемой составной частью руководящей системы фашистской диктатуры, некий сплав традиций прусского милитаризма, выучки вильгельмовского рейха, агрессивности, жестокости и аморальности рейха Гитлера.
Федор фон Бок - потомственный военный, сын и внук офицеров, представитель известного рода Фалькенгайнов, солдат нацистского государства до мозга костей - был фанатически предан идее завоевания мировой гегемонии. Когда его начальник штаба Тресков, в будущем участник заговора против Гитлера, после поражения под Москвой хотел склонить Бока к группе оппозиционеров, тот ответил в характерном стиле: "Я не южноамериканский опереточный генерал... Я не потерплю, чтобы подняли руку на фюрера. Я стану перед фюрером и защищу от любого, кто нападет на него"{94}.
Сухой, прямой и высокий, с поджатыми тонкими губами и ледяным взглядом прищуренных глаз, он был чрезвычайно честолюбив. Он свирепел, когда чувствовал себя хотя бы чем-то уязвленным. Так произошло в Бельгии летом 1940 г. после приказа отдать Рундштедту все подвижные войска. Так случалось и позже, когда от него неоднократно ускользала победа.
Этот 59-летний генерал располагал огромным военным опытом. Капитан в Большом генеральном штабе накануне первой мировой войны, в 1915 г. - майор штаба армии фон Макензена на русском фронте, участник Горлицкого прорыва, он еще тогда получил высший орден за храбрость - "Пур-ле-Мерит".
В конце 20-х годов Бок стал начальником штаба округа, а в 1932 г. командующим округом. Он возглавлял 8-ю армию при вступлении вермахта в Австрию, а в 1938 г. после временной отставки Рундштедта принял у него командование 1-й группой армий в Берлине.
Карл Рудольф Герд фон Рундштедт - также один из характерных представителей германской военной касты. Сын генерал-майора, он гордился своими предками, которые, как считалось, все без исключения 850 лет занимались военным ремеслом.
Рундштедт - олицетворение духа прусской военщины. В своем родовом имении Гальберштадт, среди длинной галереи портретов предков-солдат, он впитывал тот военный агрессивный дух, спорый на протяжении столетий порождала прусская военная элита. В кадетском корпусе, потом в военной академии он проявил незаурядные качества, сразу же, еще в 1907 г., приведшие его в Большой генеральный штаб. Окончив первую мировую войну подполковником, Рундштедт шел по служебной лестнице шаг за шагом. В 1932 г. он уже командующий 1-й группой армий в Берлине. Путь служебный был одновременно и путем "политического становления" Рундштедта в нацистском плане. Он органически воспринял эту идеологию, ибо она естественно вплеталась в мировоззрение прусского милитаризма. И поэтому от него не потребовалось никаких моральных усилий, чтобы превратиться в преданнейшего военного соратника фюрера и завоевать его полное доверие и особую благосклонность.
Подстать обеим главным фигурам гитлеровского фронтового командования в "польском походе" были их подчиненные - командующие армиями и начальники штабов - Рейхенау, Клюге, Кюхлер, Клейст, Манштейн, убежденные нацисты, которым было суждено руководить многими кампаниями вермахта и внести свою долю в катастрофу Германии.
...Согласно окончательному варианту плана вторжения, задача германской армии заключалась в том, чтобы "неожиданным прорывом во внутренние области Польши упредить организованную мобилизацию и сосредоточение польской армии и разбить массу польских войск западнее линии Висла - Нарев".
Методы нанесения первого удара, выработанные перед нападением на Польшу, оставались у немцев в принципе без изменений в течение всех кампаний 1939 1941 гг. Мы встречаем в оперативных документах подготовки агрессии против Польши такие понятия, как "первое наступление" (1. Angriff), "приграничные сражения", означавшие, что именно в "первом наступлении", не дальше чем в районах границы, следует разбить главные силы противника и тем в решающей мере подготовить победу. Весь расчет базировался на том, чтобы успешным "первым наступлением" создать главные предпосылки для выигрыша войны в целом. Все подчинялось внезапности. Предполагалось начать общую открытую мобилизацию не ранее, чем в день, когда начнутся военные действия. Вновь мобилизуемые соединения вводились уже после начала вторжения, последовательными эшелонами.
Такой метод, предложенный ОКВ, вызвал возражение командования сухопутных сил.
Браухич 25 августа вечером в рейхсканцелярии говорил Гитлеру:
- Армия еще не готова, мы начнем наступление ослабленными соединениями. На западной границе нет прикрытия. Дайте мне восемь дней, чтобы планомерно провести мобилизацию и развертывание, тогда я буду иметь более 100 дивизий{95}.
Но интересы внезапности удара стояли у Гитлера на первом месте, и сроки начала открытой мобилизации не изменились.
Генеральный штаб сухопутных сил предусмотрел, казалось, все подробности и учел любую деталь, которая способствовала бы сохранению в тайне подготовки удара.
Железнодорожные перевозки вплоть до вторжения проводились строго по графику мирного времени и лишь начиная со "дня игрек" (день атаки) велись по "плану наивысшего напряжения перевозок" ("движение игрек"){96}.
Сосредоточение в Восточной Пруссии той части войск 3-й армии, которая перевозилась из рейха морским путем, вели заблаговременно, под предлогом "подготовки к празднованию 25-й годовщины битвы под Танненбергом". Главные же силы 3-й армии были полностью отмобилизованы в мирное время якобы для отражения "советской угрозы".
Здесь можно сказать еще об одной чисто военно-оперативной мере, с помощью которой ОКХ старалось сохранить тайну своих намерений.
Перед второй мировой войной генеральные штабы ряда стран применяли систему заблаговременной скрытой мобилизации вооруженных сил. В руках агрессора такой способ стал средством опережения противника в стратегическом развертывании и нанесения первого удара. Однако армии Франции, Польши, отчасти Англии, отдавая дань новым требованиям, начали в угрожаемый период войны скрытое развертывание лишь за 8 - 10 суток до предполагаемого срока начала войны. Германское командование сделало это значительно раньше и проводило более последовательно, решительно и планомерно.
Военная мобилизация в Германии не представляла собой, как в 1914 г., кратковременного акта непосредственно перед войной, а была растянута на длительное время до начала войны и проходила как бы незаметно для внешних наблюдателей. Скрытое отмобилизование проводилось в мирное время, что и позволило ОКХ спланировать вторжение в Польшу "по-новому" - открытием военных действий крупными силами, приведенными в полную боеготовность до начала открытой всеобщей мобилизации. Подобного рода мобилизация немецко-фашистской армии, если рассматривать ее завершающую стадию, оказалась растянутой на 1,5 года.
Что касается польского командования, то, начав мобилизацию только за 8 суток до вторжения, оно сумело вполне подготовить к военным действиям только часть соединений и выдвинуть некоторые дивизии ближе к границе. Чтобы опередить в стратегическом развертывании, немецко-фашистское командование начало проводить сосредоточение сил за 65 дней до начала войны (перед первой мировой войной сосредоточение германской армии было начато лишь за 8 дней до вторжения во Францию).
Германское командование решило свести до минимума срок пребывания войск непосредственно у границы, подвести их к исходным позициям в "последний момент" и перейти в наступление почти "с ходу", в заранее организованных построениях. Развертывание происходило в двух районах, удаленных от границы на 40-100 км; на исходные позиции у пограничной линии ударная группировка выдвигалась лишь в ночь накануне вторжения и задерживалась на них только несколько часов.
Польское командование не успело закончить мобилизацию и развертывание армии. Если к утру 1 сентября немцы имели в полной готовности 54 соединения, или 95% сил, предназначенных для войны, то поляки - лишь 49% сил - 24 соединения.
Польское командование оказалось вынужденным проводить мобилизацию и развертывание армии уже в ходе войны, под ударами германской авиации.
Германское преимущество возрастало еще больше в связи с тем, что генеральный штаб сухопутных сил использовал метод нанесения мощных таранных ударов танковыми группировками на узких участках фронта для быстрого прорыва моторизованными корпусами в глубину польской обороны.
В составе пяти немецких полевых армий, развернутых против Польши, имелось 14 подвижных соединений: б танковых, 4 моторизованные, 4 легкие пехотные дивизии. Из них 7 входило в состав 10-й армии генерала Рейхенау, наносившей главный удар с юго-запада на Варшаву. Подвижным соединениям ставили очень глубокие по тем временам задачи: сразу же, одним духом, совершить бросок на 250 км, т. е. единым прыжком оказаться в самом сердце страны, причем авиация сокрушала все на пути танковых колонн. Во всяком случае, ей поставили такую задачу.
Штаб военно-морского руководства предполагал сосредоточить главную группировку флота против Англии. Он готовился в случае вступления Британии в войну нанести удары по торговому судоходству и минировать подходы к основным английским портам.
Отдавался приказ о "нарушении и уничтожении вражеского торгового судоходства всеми возможными средствами". Чтобы оградить Германию от войны на два фронта в период борьбы с Польшей, Редер действовал сдержанно и для начала предполагал вести "неограниченную морскую войну" лишь в нескольких зонах, которые Германия объявит "опасными". В других же районах до поры до времени включался в действие ограничивающий закон о так называемом призовом праве.
Намечалась тактика частой смены позиций и ухода отдельных судов в отдаленные районы "для создания неопределенности". 21 августа карманный линкор "Граф Шпее" отправился вокруг Британских островов к берегам Южной Америки. 24 августа другой такой же линкор "Дейчланд" двинулся в Северную Атлантику. Между 19 и 21 августа в море вышла 21 подводная лодка. Из них 18 заняли позиции к северу и северо-западу от Британских островов, а три остались на Балтике. Опережение в развертывании на море давало командованию флота возможность в какой-то степени и на некоторый срок компенсировать немногочисленность своих сил по сравнению с британским флотом, не развернутым и не подготовленным для войны.
Крайний накал международной обстановки вынудил в последних числах августа Англию и Францию также начать стратегическое развертывание. Франция приступила к предварительной мобилизации 21 августа 1939 г. К 27 августа численность ее вооруженных сил достигла 2674 тыс. человек{97}. В первых числах сентября главные силы французской армии были отмобилизованы. Франция располагала в общем достаточными средствами для активных действий против Германии.
Двинется ли эта армия вперед, через германскую границу, в те дни, когда вермахт будет связан в Польше, когда на Западе у него останется против французской армии лишь слабое прикрытие без единого танка, со слабой артиллерией?
Такой вопрос оставался самой мучительной проблемой германской "большой стратегии" в начале второй мировой войны.
Вечером 31 августа 1939 г. третий рейх подошел к тому рубежу, за которым начинался новый путь его истории. Нацистские генералы спокойно смотрели вперед. Они видели очертания вершин, которые казались им вершинами собственной славы. Они не сомневались, что, идя путем непрерывных побед, они с недостижимой для всех других высоты продиктуют волю лежащему внизу миру. Они не знали и не понимали, что, ринувшись завтра на рассвете вперед, попадут в сложнейшую сеть исторических, социальных, военных связей, где одно неразрывно сцеплено с другим, вытекает друг из друга, что их бросок вперед неизбежно и неумолимо вызовет такие силы противодействия, о которых не имели ни малейшего представления даже наиболее осторожные и дальновидные из них. И, конечно, они не могли тем вечером предполагать, что агрессия, на которую они решились, подготовила им путь не к вершинам могущества, а к пропасти катастрофы.
Агрессия против Польши
I
Агрессией против Польши фашистская Германия ввергла человечество во вторую мировую войну.
Тщательно вышколенная армия гитлеровского рейха одержала первую победу. Для польского народа сентябрьская катастрофа означала национальную трагедию, последствия которой привели к потере четверти населения страны, колоссальным разрушениям, бесконечным страданиям под пятой оккупантов, к героизму Сопротивления.
Уже первые месяцы войны заставили содрогнуться мир: откуда у немецкой армии этот фанатизм сокрушения, зловещий подъем военного духа, эта вера в гитлеризм и в его лозунги?
Все стало ясно значительно позже. До войны многие понимали, что такое фашизм, каковы его социальные корни. Но его возможности воздействия на психологию отдельного человека, на солдата, бесспорно, недооценивались.
Дело не только в мираже материального благополучия; не только в грандиозной спекуляции на шовинистических чувствах и недовольстве мещанской массы; не только в аппарате насилия, духовного, физического принуждения. Дело и в том, что мощная система фашистской пропаганды оказалась дьявольской по своему эффекту. Особенно в первые годы войны она захлестнула ум и сознание миллионов немцев. Она воспитывала физиологическую ярость к другим народам и обожествление фюрера. Одно неизбежно сопутствовало другому. "Один народ, один рейх, один фюрер". Один! И больше никого.
Воздействие нацистской системы принуждения и пропаганды обернулось невероятной жестокостью вермахта и вместе с тем той его механической решимостью, бешеным напором, которые поразили человечество уже в первые месяцы войны.
Столь желанный германским генералам "боевой дух" солдат воспитывался не на высоких идеалах, а противопоставлением армии всем человеческим ценностям во имя сокрушения их. Служение политическому гангстеру, вокруг которого пропаганда создавала атмосферу истерического преклонения, превращало вермахт в подлинное орудие истребления, ибо нацистские главари, методически, последовательно развращая народ, армию, насаждали именно дух истребления в отношении других народов и других армий.
С первых же дней агрессивной войны солдатам вермахта стали вбивать в головы мысль, что они воюют за какое-то "освобождение" Германии от "мирового заговора", за "народ", "отечество" и, наконец, за фюрера. "Прессеншеф" Отто Дитрих регулярно с начала военных действий публиковал "для народа" и "для истории" серию статей "С Гитлером в Польше": "Главная квартира фюрера - как звучит это слово! - умилялся он. - Сколько надежд и доверия связано с этим местом!"{98}.
Не важно, что многим немцам ни это слово, ни место не внушали ровно никакого доверия и тем более не сулили никаких надежд. Не важно, что они так не думали, что они вообще не могли думать подобным образом. Важно подчеркнуть: именно об этом надо думать. И так с первого дня второй мировой войны, с того момента, когда срочно созванные депутаты рейхстага на поездах и самолетах съехались и слетелись в Берлин и расселись в огромном зале оперного театра "Кроль".
В 10 часов утра 1 сентября 1939 г. президент рейхстага Геринг открыл заседание рейхстага. Обращаясь к тем, кого в третьем рейхе называли депутатами, он предоставил слово "нашему фюреру".
В мертвой тишине огромного зала Гитлер начал речь. Уведомив мир, что цель нападения на Польшу - только исправление ошибок Версаля в отношении Данцига, а вовсе не завоевание страны, Гитлер напомнил о ходе переговоров с поляками. Бесстыдные провокации и грубый нажим предвоенной нацистской дипломатии выглядели как умеренные предложения, а скромные ответы поляков - как "возмутительная наглость", "террор против фольксдойчей", "польская мобилизация", пограничные инциденты и т. п. Гитлер сообщил "господам депутатам": сегодня на рассвете начались боевые действия с Польшей. Верноподданническим ревом "зиг хайль" окончилось это заседание, которое в нацистской печати сразу же назвали "историческим". Еще накануне, вечером 31 августа, Гитлер отдал директиву о ведении войны:
"1. Теперь, когда исчерпаны все политические возможности разрешения мирным путем положения на восточной границе, которое стало невыносимым для Германии, я решил добиться этого решения силой.
2. Нападение на Польшу должно быть проведено в соответствии с приготовлениями, сделанными по плану "Вейс", учитывая изменения обстановки, которые могут возникнуть в ходе стратегического развертывания сухопутных сил.
Задачи и оперативные цели остаются без изменений.
День наступления - 1 сентября 1939 г.
Начало наступления - 4 часа 45 мин."{99}
Условный сигнал начать вторжение последовал из рейхсканцелярии в половине первого ночи 1 сентября после провокационного захвата переодетыми в польскую форму эсэсовцами германской радиостанции в пограничном городке Глейвице. И сразу же и предрассветной мгле войска двинулись к польской границе.
Начиная войну против Польши, германское военное руководство ни в малейшей степени не сомневалось: все пойдет по выработанному им плану. Соотношение сил было целиком на немецкой стороне: по пехоте - 1,8 : 1, по артиллерии - 3 : 1, по танкам - 4 : 1, но авиации - 5 : 1{100}. Собственно по такой более чем немудреной схеме ("все шло точно по плану") германские историки стали уже с 1940 г. изображать "польский поход". Затем, к сожалению, это вошло кое-где на Западе в традицию. Но почему-то упорно проходили мимо целого ряда примечательных фактов. Например, замалчивали, что еще в августе 1939 г., несмотря на сверхтщательную маскировку немецкого вторжения, польская разведка сумела распознать его основной замысел, чем, правда, не смогло воспользоваться польское высшее командование. Не замечается и тот факт, что в первый день войны немецкая авиация не смогла уничтожить польские военно-воздушные силы одним ударом, как хотела сделать.
Вопреки утверждениям многих военных историков на Западе польская авиация в первый день военных действий не была пассивным объектом уничтожения, а действовала активно, хотя и не перелетала границ Польши{101}.
Результаты немецкой атаки польских аэродромов на рассвете 1 сентября и всего воздушного наступления вызвали разочарование германского авиационного командования. Если часть аэродромов мирного времени и была выведена из строя, то самолеты на них понесли сравнительно небольшие потери. В официальном отчете германских ВВС о первом дне действий против Польши говорилось: "...Попытка застигнуть польские ВВС врасплох не удалась, во всяком случае она была достигнута не в той мере, как было намечено. У противника оказалось время, чтобы провести как активные мероприятия - подготовку истребительной и зенитной обороны, так и пассивные - перемещение соединений на запасные аэродромы. Вследствие разобщенности боевых действий собственных ВВС не было возможности атаковать вражеские авиабазы одновременно".
Мы, конечно, не хотим преувеличивать результатов сопротивления польской авиации - силы слишком несопоставимы. Мы имеем в виду лишь возразить против другой крайности, тем авторам, которые считают, будто германские ВВС первым же ударом уничтожили на аэродромах всю польскую авиацию.
Фуллер пишет: "Наступление на Польшу началось в 4 часа 40 мин. утра 1 сентября 1939 г. массированным ударом с воздуха. Поляки были застигнуты врасплох... В качестве первоочередной задачи германских военно-воздушных сил был захват господства в воздухе. Это было достигнуто уничтожением польской авиации как в воздухе, так и на земле"{102}.
Типпельскирх утверждает: "Немецкие военно-воздушные силы в первый же день наступления уничтожили слабую польскую авиацию на ее аэродромах"{103}.
По мнению Фойхтера, автора работы "История воздушной войны", "в течение двух дней главные силы польской авиации были разбиты, причем большинство самолетов было уничтожено на аэродромах"{104}.
Господство в воздухе немецко-фашистская авиация, конечно, быстро захватила благодаря подавляющему численному превосходству и более современной технике. Первый день войны с полной очевидностью показал, что тихоходные, слабо защищенные польские самолеты за малым исключением не могут противостоять немецким. Однако и позже польскую авиацию Геринг не смог парализовать, она мужественно использовала для борьбы свои до крайности ограниченные силы.
Боевые действия в приграничной зоне на направлении немецких главных ударов сначала развертывались сравнительно медленно. В первый день германские генералы не сумели использовать мощь своих танковых соединений: поляки стойко оборонялись. Однако во второй и третий дни определяющую роль стало играть многократное превосходство германских вооруженных сил над польскими. Численное преимущество немцев, особенно в технике, их жестокий напор, выучка и вместе с тем отсталые методы управления операциями, оказавшиеся присущими польскому командованию, вскоре обеспечили германским армиям оперативный прорыв польской обороны. Моторизованные корпуса двинулись в глубину территории страны, сопровождаемые ударами пикирующих бомбардировщиков по почти не защищенным от таких атак польским войскам, городам, железным дорогам, станциям, позициям обороны. Тем временем Гитлер после речи 1 сентября демонстративно под восторженные вопли "депутатов" объявил, что немедленно "отправляется на фронт". Его "ставка" разместилась в бронированном поезде из трех вагонов. Им командовал генерал-майор Роммель.
Отъезд Гитлера, преследовавший пропагандистские цели в гораздо большей степени, чем военно-стратегические, вызвал появление довольно своеобразных методов руководства, которые заключались и следующем.
Еще накануне войны в германском верховном командовании образовалось некое расслоение. Избранные, доверенные лица составили полуофициальный орган, так называемый "первый узкий круг" (или "внутренний круг"). В него входили самые приближенные к Гитлеру военные советники, адъютанты и связные офицеры трех видов вооруженных сил{105}. Они оказывали большое влияние на принятие основных решений. Особенно Геринг и Иодль. Последний до войны постоянно работал в рейхсканцелярии, в комнате рядом с Гитлером, в то время как начальник Иодля Кейтель сидел в другом здании и лишь навещал рейхсканцелярию. В полевых условиях "первый узкий круг" обособлялся.
Рабочий штаб составлял "второй узкий круг". В него входили аппарат ОКВ, командование и штабы сухопутных сил и авиации. Состав его зависел от тех задач, которые решало на том или ином фронте верховное командование.
Во время всего "польского похода" Гитлер с "первым узким кругом" разъезжал в своем личном поезде. Он внезапно, рассчитывая на эффект, появлялся перед войсками где-нибудь вдалеке от фронта, "воодушевлял" их речами и ехал дальше.
Действительное же оперативное руководство военными действиями велось из другого места.
В 35 км к югу от Берлина, если пересечь кольцевую автостраду, есть небольшой чистенький городок Цоссен. Недалеко от окраины, среди сосен, разместились мощные железобетонные казематы. Сюда, в подземные лабиринты комнат, перед началом войны перебрался штаб сухопутных сил. Лагерь "Цеппелин", как условно назывался штаб в Цоссене, стал отныне одним из главных центров управления армией. Отсюда Браухич в своем личном самолете "Граф Шлиффен" летал в "ставку фюрера", здесь 1-й обер-квартирмейстер фон Штюльпнагель и его правая рука полковник Грейфенберг составляли оперативные директивы.
В общем сложилась довольно своеобразная система управления: ставка, включавшая "первый узкий круг", находилась все время на колесах, аппарат ОКВ остался в Берлине на Бендлерштрассе, штаб сухопутных сил замкнулся в бункерах Цоссена, Геринг со штабом авиации расположился отдельно. Неустойчивая связь между поездом и Берлином дополняла картину некоторой разъединенности высшего руководства: все передоверялось ОКХ и штабам групп армий. Верховное командование преимущественно довольствовалось информацией и одобрением действий подчиненных.
И поскольку сначала все шло в общем и целом более или менее гладко, Гитлер не считал нужным вмешиваться в дела генштаба сухопутных сил, как стал делать позже, во время войны против СССР.
Несмотря на стойкое сопротивление поляков, особенно в сражениях на Варте и Видавке, под Млавой, Мокра и в других местах, 5 сентября польский фронт на участках немецких главных ударов был прорван. Польский главнокомандующий Рыдз-Смиглы принял решение отвести все армии за Вислу, в восточные районы страны. Войска группы армий "Юг", преследуя отступающие польские соединения, на южном участке фронта переправились через Дунаец, а в центре подвижными соединениями продвинулись севернее Пиотркува.
Тем временем на северном участке фронта польские войска уже сумели отойти за Вислу. Хотя отход и был вынужденным, но в конечном счете имел определенные последствия: здесь поляки сорвали планы группы армий "Север", стремившейся, в соответствии с общим замыслом, ликвидировать польскую армию на левобережье Вислы, не допуская ее отступления за реку. Западногерманский историк Форман пишет по этому поводу: "...В группе армий "Север" появилось сомнение в том, возможно ли еще уничтожить польские вооруженные силы западнее Вислы и нет ли необходимости изменить цели, поставленные первоначальным планом". Если говорить проще, то речь идет о том, что польские войска снова внесли существенную поправку в немецкие расчеты: удар на севере пришелся если не по пустому месту, то, безусловно, принес другой эффект, нежели тот, на который рассчитывали в ОКХ, составляя "Белый план". Начиная признавать невыполнимость своих исходных расчетов, немецкое командование постепенно меняет оперативные намерения.
Фон Бок приходит к выводу о необходимости полной перегруппировки сил и создания новой ударной массы теперь уже не в центре, а на восточном фланге группы армий "Север". Наступление на Варшаву по обе стороны Вислы предполагается затем вести только частью 4-й армии, остальные же силы армии перебросить к востоку для обхода сумевших отойти за Вислу польских группировок.
Главнокомандование сухопутных сил, убедившись, что польская армия не столь слаба, как ему казалось до войны, теперь все больше опасается слишком глубокого удара восточнее Вислы.
Директива Браухича от 5 сентября о задачах группы армий "Север" гласила: "В намерения ОКХ входит наступление 4-й армии но обе стороны Вислы на Варшаву, 3-й армии - правым флангом на Варшаву, левым флангом - на Острув Мазовецкий. Намерение группы армий усилить 3-ю армию путем переброски сил - особенно подвижных - из 4-й армии соответствует мнению ОКХ. Нужно избегать далекого размаха движения восточного фланга и ограничить продвижения на линии Варшава Острув Мазовецкий"{106}.
Это довольно осторожное решение ОКХ - серьезный аргумент против тех, кто рисует ныне ход германо-польской войны, в частности действия на северном участке фронта, как одну-единственную операцию германской армии, проведенную от начала и до конца на всех участках фронта с какой-то необычайной смелостью и стремительностью, как блестящее, чуть ли не автоматическое осуществление всех довоенных планов гитлеровского командования{107}.
Директива ОКХ от 5 сентября кладет начало второй стратегической операции: восточнее Вислы, не предусмотренной первоначальными планами войны. Ибо, как читатель помнит, немецкое верховное командование собиралось закончить ее одной операцией, проведенной западнее Вислы. Штаб группы армий "Север" в приказе от 5 сентября значительно сократил глубину и размах планируемого нового наступления: 4-я армия нацеливается на Варшаву, а не глубже, к востоку; 3-я армия получает задачу захватить переправы через Нарев, направить правофланговые соединения к Варшаве, а левофланговые, наносящие главный удар, - лишь немного восточнее, на Рожан{108}.
Германское командование оказалось перед необходимостью уточнять исходный оперативный план. Оно не использовало своего первоначального успеха. Польские войска получили передышку, отступили за Вислу и Нарев, укрепили оборону Модлина и Варшавы, приступили к созданию нового оборонительного фронта.
Итак, далеко не все шло у гитлеровского командования так гладко, как могло казаться на первый взгляд. Серьезно заблуждаются ныне те военные писатели на Западе, которые утверждают, что "поход в Польшу представлял собой в целом только осуществление германских оперативных планов" (западногерманский историк Роос).
Несмотря на очевидное поражение польской армии, на дезорганизацию ряда участков фронта и на тяжелый урон, все же поляки в эти дни не позволили Браухичу, Гальдеру и вообще всем стратегам из Цоссена осуществить их замысел окружить польские армии западнее Вислы и Нарева. На северном и крайнем южном флангах польские войска, выйдя из-под ударов, заставили немцев отказаться от охватывающего маневра и заменить его обычным фронтальным вытеснением. В ОКХ признали нереальность окружения польской армии западнее Вислы и Нарева и оказались вынужденными изменить первоначальный план, начать новую, вторую по счету, стратегическую операцию. Но отсрочка была, конечно, временной, ибо поражение Польши неминуемо надвигалось. Польша теперь стояла лицом к лицу с трагической истиной: необходимостью расплаты за многолетнюю реакционную близорукую политику своих правителей. Желая сделать свою страну бастионом Запада против "большевизма", на деле они подвели ее к состоянию экономического, политического и военного банкротства, которое не мог предотвратить героизм солдат.
После того как польские армии, расположенные в западных районах страны, в большинстве потерпели поражение, когда речь могла уже идти лишь о том, будут ли они полностью разбиты или какая-то их часть сумеет выйти из-под удара, польское командование все более теряло реальные перспективы и надежду изменить ход событий. В глубине страны отсутствовали резервы. Перевозить войска к фронту, линию которого высшие штабы знали плохо, становилось почти невозможным из-за развала работы находящихся под авиационными ударами железных дорог. Отступление на ряде участков фронта становилось все более хаотическим.
Кризис буржуазного режима Польши заключался в том, что правящие круги не смогли в момент испытаний объединить страну и армию для борьбы против фашизма. Неразрешимые противоречия государственного и общественного строя буржуазно-помещичьей Польши теперь выступили наружу с потрясающей силой и становились ясными как для одной, так и для другой стороны, вселяя в одних все большую уверенность, в других - все большее отчаяние{109}. И чем быстрее распадался польский фронт, тем смелее становились немецкие танковые командиры, двигая все дальше свои колонны и создавая те пресловутые "танковые клинья", которые вскоре все, кто мыслил мюнхенскими категориями, стали считать олицетворением каких-то совершенно необычайных приемов ведения войны, против которых невозможно бороться.
Глубокие прорывы на южных участках фронта открыли немецким танковым дивизиям путь на Варшаву, в Галицию и в Силезский промышленный район. Замысел новой стратегической операции, изложенный в директиве Браухича, отданной во второй половине дня б сентября, выглядел так:
"1. Из сведений о противнике следует, что он отходит за линию Висла Нарев и больше не собирается вести впереди этой линии решающие бои...
Возможно, происходит создание ударной группы на Нареве силой примерно самое большее в 4-5 дивизий. Не исключено дальнейшее ее усиление за счет войск, отходящих через Варшаву. Создание группировки в районе Лодзи составляет последнюю попытку противника к удержанию столицы... Предполагается, что создание группировки в районе Кельце больше невозможно. Противник здесь надеется перед быстро продвигающимся флангом 10-й армии отойти за Вислу на юго-восток. Его уничтожение на западном берегу Вислы будет едва ли возможно... (курс. наш. - Д. П.).
2. В связи с этим ставятся следующие задачи: группа армий "Север" быстро продвигается 3-й армией через Нарев, чтобы воспрепятствовать планомерному созданию обороны реки, и далее развивает наступление через Буг в направлении Варшава - Седльце, чтобы свернуть с севера фронт на Висле...
Группа армий "Юг" одновременно с уничтожением армии "Лодзь" препятствует созданию обороны на Висле, ...14-я армия наносит удар через Сан в общем направлении на Люблин... Дальнейшая оперативная цель: охват остатков польских главных сил восточнее Вислы" (курс. наш. - Д. П.){110}.
Перенеся действия восточнее Вислы, германское командование не только начало вторую операцию, но и нацеливало наступление вермахта все ближе к границам Советского Союза.
II
Первые три дня гитлеровской агрессии в Польше, т. е. 1, 2 и 3 сентября 1939 г., имели особое значение для формирования дальнейшей политики и военно-политической стратегии западных держав по меньшей мере вплоть до лета 1940 г., т. е. до падения Франции. Именно тогда французская и британская политика открыла перед третьим рейхом такие перспективы и возможности, что Гитлеру и его генеральному штабу оставалось лишь воспользоваться ими. Но именно вскоре после этого постепенно становится все более очевидным просчет исходной идеи всей "большой стратегии" германского верховного командования.
Политика Англии и Франции в начале второй мировой войны была прямым и логическим продолжением довоенного политического курса правящих кругов обеих держав с его настойчивым стремлением добиться соглашения с гитлеровской Германией на общем фундаменте антикоммунизма и за счет взаимных уступок. Захват Гитлером Польши, этого важного партнера Англии и Франции на востоке Европы, рассматриваемого ими в качестве противовеса Германии, антисоветского бастиона и опорного пункта влияния на Юго-Восточную Европу, был совершенно неприемлем для западных держав. Такой захват имел бы следствием лишь новое резкое усиление политических, экономических и военных позиций третьего рейха в ущерб Англии и Франции. Конечно, имелись надежды на агрессию Германии против СССР после выхода германских армий к советским границам в случае успеха Гитлера в германо-польской войне, но такое столкновение пока еще, особенно в условиях заключенного 23 августа советско-германского договора, было проблематичным, а нападение на Польшу - реальностью.
Резкое обострение империалистических противоречий в результате открыто обнаружившегося теперь нового шага Германии к занятию преобладающих позиций в Европе создало для правительств Лондона и Парижа обстановку, требующую немедленных кардинальных решений.
Народные массы Англии и Франции были полны решимости оказать сопротивление фашистскому агрессору; значительная часть господствующих классов, широкие круги общественности обеих стран не желали снова отступать и позволить германскому фашизму добиться решающего преобладания в Европе. Давление этих взаимодействующих сил в Англии и Франции привело к такой ситуации, когда объявления войны Германии уже невозможно было избежать.
Политика Гитлера и Риббентропа с началом войны представляла собой открытую спекуляцию на мюнхенских тенденциях тех политических кругов стран Запада, которые еще продолжали думать о сделке с фашизмом. Выступление Гитлера в рейхстаге в 10 часов утра 1 сентября рассчитывалось именно на эти круги. В тот же день британский кабинет после длительного заседания решил направить гитлеровскому правительству "ноту предостережения": "По многим сведениям, немецкое наступление в Польше развивается. Этим германское правительство создало положение, когда Англия и Франция должны выполнить свои обязательства, данные Польше... Я сообщаю, - писал Чемберлен, - что правительство его величества без колебаний выполнит свои обязательства Польше, если германское правительство не готово... приостановить наступление против Польши и не готово немедленно вернуть свои войска с польской территории"{111}.
Срок для ответа не был указан, и британскому послу в Берлине давались строгие инструкции, чтобы нота не рассматривалась как ультиматум. Аналогичную ноту передал Риббентропу французский посол.
Однако довольно решительный тон ноты далеко не соответствовал истинным намерениям Чемберлена, который в принципе не желал скорого объявления войны и поэтому делал все, чтобы оттянуть его.
Во французском правительстве и французском генеральном штабе сопротивление немедленному объявлению войны и оказанию помощи Польше было не менее очевидным, чем в Лондоне. Особое усердие в этом направлении проявлял министр иностранных дел Боннэ, стремившийся и сейчас добиться компромиссных переговоров с Гитлером за счет Польши. Этот политический курс Боннэ ясно сформулировал еще на заседании национального совета обороны 23 августа. "Не лучше бы толкнуть Варшаву к компромиссу?" - вопрошал он.
В последующие дни он упорно добивался осуществления своего плана. После того как началось вторжение, он стал опираться на заявление генерального штаба, что потребности мобилизации не позволят объявить войну раньше 4 сентября. Правящие круги Франции медлили с объявлением войны, так как надеялись на соглашение с Гитлером с помощью мирной конференции, предложенной еще 31 августа Муссолини{112}.
Итальянский диктатор хотел в своих интересах инсценировать второй Мюнхен, а французские и английские капитулянты собирались ему помочь. В Париже и Лондоне серьезно обсуждались предложения Муссолини как до, так и после нападения на Польшу, причем еще 31 августа Боннэ поддержали министры де-Монзи и Маршандо{113}.
Итальянский министр иностранных дел Чиано сообщил послам западных держав, что с согласия Англии и Франции он обратился к Гитлеру.
В 10 часов 2 сентября в Берлин из Рима направляется "информация" на имя фюрера: "...Италия ставит в известность, конечно, оставляя любое решение за фюрером, что еще имелась бы возможность созвать конференцию Франции, Англии и Польши на следующих основах: 1) приостановка военных действий там, где сейчас находятся армейские корпуса; 2) созыв конференции в течение 2-3 дней; 3) решение спорных польско-германских вопросов, которое, как показывают события, будет благоприятным для Германии. Данциг уже немецкий, и Германия уже имеет в своих руках залог, обеспечивающий наибольшую часть ее требований. Если предложение конференции будет принято, то она добьется всех своих целей и одновременно устранит войну, которая уже сегодня выглядит как всеобщая и чрезвычайно продолжительная"{114}.
Этот план своеобразной "деэскалации" войны за счет Польши немедленно поддержали в Лондоне и Париже. Там еще надеялись на поворот событий. В полдень 2 сентября британский министр иностранных дел Галифакс отправил в Париж телеграмму: "Невозможно ожидать более чем очень ограниченное время, чтобы разрешить современную ситуацию. Было бы хорошо, чтобы мероприятия английского и французского правительств были бы в настоящее время идентичными"{115}.
В Польше к идее конференции отнеслись иначе. Вторжение уничтожило остатки иллюзий. Министр иностранных дел Бек, обанкротившийся со своим довоенным антисоветским политическим курсом, следующим образом ответил в 21 час. 30 мин. 1 сентября на предложение французского правительства о конференции: "Мы находимся вследствие неспровоцированного нападения в состоянии войны. Речь больше не идет о конференции, а о том, чтобы союзники совместным отпором сопротивлялись наступлению. Я вообще ни от кого не слышал чего-либо об итальянском плане"{116}.
Во второй половине дня 2 сентября собрался французский парламент. Выступление премьера Даладье дало понять, что Франция, если и объявит войну Германии, реально воевать против Германии не будет. Упор был сделан на необходимости обороны, а не перехода в наступление против Германии. "Геройство наших солдат может быть только подвигом защитника, а не завоевателя... Франция поднимается только тогда с таким порывом, когда она убеждена, что нужно сражаться за свою жизнь и за свою независимость"{117}.
Формальное решение парламента уполномочить правительство на ультиматум и на объявление войны не состоялось. Однако депутаты разрешили требуемый кредит в 80 млрд. фр. для военных мероприятий, что правительство расценило как получение полномочий принять окончательное решение{118}.
Колебания, связанные с надеждой на мирную конференцию, продолжались в Париже и Лондоне весь день 2 сентября. Этот свой прямой выигрыш Гитлер стремился использовать, быстрее продвигая войска в Польше, чтобы поставить западные державы перед фактом ее разгрома.
В 15 часов 2 сентября итальянский посол в Берлине Аттолико сообщил в Париж и Лондон: Гитлер не отвергает идеи конференции, но должен знать, означает ли английская и французская ноты от 1 сентября ультиматум. Если да, то переговоры станут невозможными (заметим, к этому времени немцы уже заняли "польский коридор", Данциг и глубоко вторглись в Южную Польшу).
Из обеих столиц последовал немедленный ответ. "Нота, переданная вчера вечером на Вильгельмштрассе, - сообщил Боннэ, - не носит никакого ультимативного характера... Что касается вступления Франции в войну, то лично я готов отложить его до середины дня 3 сентября"{119}. Чиано отмечал в дневнике, что сообщение о позиции Гитлера вызвало у Боннэ "самое большое удовлетворение"{120}. Более того, Боннэ в 16 часов вызвал по телефону Галифакса и сказал, что "окажется невозможным получить согласие Гитлера на конференцию, если будет требоваться предварительное очищение польских областей"{121}. Ради конференции Боннэ был готов на все. Но через час он получил сообщение английского правительства: "Британский кабинет... примет план конференции Муссолини только при одном условии, которое должно предшествовать его принятию. Немецкие войска должны быть немедленно выведены из польских областей. Британское правительство решило дать Гитлеру время сегодня до полуночи, чтобы вывести из Польши войска. По прошествии этого срока Великобритания откроет военные действия"{122}.
Ускорение решения английского правительства объявить войну объяснялось тем нажимом, который оно испытывало со стороны народа и ряда политических деятелей. Когда Чемберлен, сомневающийся в необходимости сказать последнее твердое слово, выступил вечером 2 сентября в палате общин, он встретил нарастающее возмущение многих представителей обеих партий.
Лейборист Дальтон сделал следующую запись в дневнике: "Эмери и Ральф Купер особенно раскраснелись и почти онемели от ярости. Казалось, что... данное нами полякам честное слово с намерением нарушается... Позже в кулуарах царило сильное волнение. При голосовании, как казалось, без фракционного принуждения Чемберлен и Саймон были бы провалены"{123}. Депутаты были, как впоследствии передавал Чемберлен французскому послу, настроены против Франции. "Ее обвиняли в скрытых намерениях уклониться от своих обязательств. Позже вину свалили на кабинет, который ответствен за честь британцев... Об итальянском предложении никто не хотел слушать. В нем видели ловушку, имевшую цель благоприятствовать продвижению немецких войск"{124}.
Правительству становилось ясно, что больше тянуть невозможно. После заседания палаты общин Чемберлен сообщил Даладье: "Намерение французов и дальше оттягивать объявление войны создает для английского правительства неподходящую ситуацию. Если французское правительство продолжает настаивать на сроке в 48 часов, начиная с полудня 3 сентября (т. е. до 5 сентября - дня, предложенного Муссолини для начала конференции. - Д. П.), то правительство (английское. - Д. П.) не сумеет удерживать здесь положение в нужном состоянии"{125}. Из ответа Даладье следовало, что он все еще рассчитывает на какой-то Мюнхен: "Еще можно надеяться на согласие Гитлера на конференцию, если западные державы согласились бы оттянуть вручение ультиматума до полудня 3 сентября"{126}. В то же время и Боннэ убеждал Галифакса в необходимости выждать: эвакуация больших городов не может быть закончена. Все железные дороги забиты туристами. Поезда будут штурмоваться людьми, так как все захотят покинуть большие города. В случае воздушного наступления имеется риск чрезвычайного кровопролития{127}.
Крайне угрожающее для правительства Чемберлена положение в стране и в парламенте не оставляло другого выхода, как покончить с игрой в мифическую конференцию и объявить войну, "даже если французское правительство не сделает это одновременно"{128}.
В 5 часов 3 сентября Галифакс поручил британскому послу в Берлине встретиться в 9 часов с Риббентропом для вручения ультиматума, "так как английское правительство не получило ответа на свою ноту от 1 сентября"{129}. Посол в Берлине Гендерсон вручал ультиматум Риббентропу в присутствии Гитлера и Геринга. Английский посол заявил: "Если сегодня, 3 сентября, до 11 часов утра по британскому летнему времени от немецкого правительства не будет получено удовлетворительного сообщения в вышеупомянутом смысле и если оно не будет доставлено правительству его величества в Лондон, то между обеими странами с указанного часа будет существовать состояние войны"{130}.
Переводчик германского министерства иностранных дел Шмидт, присутствовавший при этой сцене, вспоминает:
"Гитлер сидел за своим письменным столом, в то время как Риббентроп стоял несколько справа от него, у окна. Оба выглядели, как мне казалось, напряженными. Я остался в некотором отдалении от стола Гитлера и медленно переводил ему ультиматум британского правительства. Как окаменелый, сидел Гитлер и смотрел перед собой. Он сидел тихо... потом повернулся к Риббентропу, который продолжал стоять у окна. "Что теперь?" - спросил Гитлер своего министра иностранных дел с гневным блеском в глазах... Риббентроп ответил тихим голосом: "Я полагаю, что в следующие часы французы передадут нам аналогичный ультиматум". Господствовала мертвая тишина. Геринг повернулся ко мне и сказал: "Если мы проиграем эту войну, тогда... да хранит нас небо!""{131}.
Так ход событий вынудил Англию вступить в войну, о чем премьер-министр Чемберлен сообщил по радио в 11 часов 3 сентября. Курс предвоенной политики Великобритании закончился провалом. Гитлер напал на союзницу Англии - Польшу, и Англия оказалась перед необходимостью сделать последний шаг - не столько ради выполнения своих обязательств, сколько вследствие недопустимости еще одной капитуляции перед требованиями Берлина, которая привела бы к окончательному подрыву позиций Великобритании как мировой державы.
Французское правительство в тот же день последовало за англичанами. В 10 час. 20 мин. Кулондр получил инструкцию прибыть в германское министерство иностранных дел и "ходатайствовать об ответе германского правительства на ноту от 1 сентября"{132}. В случае отказа он должен заявить правительству рейха, что "Франция вследствие отрицательного ответа Германии вынуждена с сегодняшнего дня, 3 сентября, с 17 часов выполнять свои, известные германскому правительству, обязательства в отношении Польши"{133}.
Французский посол вошел в кабинет Риббентропа. Отлично сознавая, с какой неохотой французское руководство объявляет войну, гитлеровские заправилы использовали это обстоятельство в своих стратегических целях. Выслушав Кулондра, Риббентроп с огорченным видом сказал: "Рейх может только сожалеть, если Франция считает себя вынужденной вмешаться в конфликт". И далее последовало заявление, точно рассчитанное на соглашательские тенденции французского правительства: "Только если Франция на нас нападет, мы будем сражаться, и тогда это будет французская наступательная война". На вопрос, означает ли это, что ответ на ноту от 1 сентября является отрицательным, Риббентроп ответил утвердительно. Тогда Кулондр заявил о вступлении Франции в войну с 17 часов сегодняшнего дня. "Отлично, - ответил Риббентроп, - в этом случае Франция будет нападающим"{134}.
На следующий день после объявления западными державами войны Германии газеты рейха вышли с огромными заголовками: "Немецкий ответ на английское лицемерие и вызов", "Обращение фюрера к народу, партии, к Восточной и Западной армиям". Гитлер уверял: Германия ничего другого не желает, кроме сердечного взаимопонимания с Англией и Францией. Никакой ревизии границ. И если Германии объявлена война, то лишь потому, что ее хотят "плутократы и агрессоры".
Обращение к немецкой Западной армии было рассчитано больше на генеральные штабы в Лондоне и Париже: германские солдаты на Западе должны и будут только обороняться, "как стальная стена" стоять "на защите границ". Быть может, так же поступят и западные державы?
Нацистские руководители сделали в критической ситуации 1-3 сентября все возможное, чтобы оттянуть, если не избежать, вступления Англии и Франции в войну и выиграть время для более глубокого продвижения своих армий в Польше. Но объявление войны Германии так или иначе поставило Берлин перед фактом провала надежд на локализацию польского конфликта.
Германские высшие штабы восприняли вступление в войну Англии и Франции без подъема, скорее с пессимизмом и ощущением фатальной неизбежности. С особой тревогой реагировал на новую ситуацию штаб военно-морского флота. В день объявления войны Редер составил документ под названием "Размышления главнокомандующего по поводу начавшейся войны 3 сентября 1939 г.". В нем говорилось: "Сегодня началась война против Франции и Англии, война, которая, согласно прежним уверениям фюрера, не должна была начаться ранее 1944 г." Только к этому сроку германский флот мог бы вести успешную борьбу с британским флотом. Утверждая это, Редер приходил к выводу: флот "отнюдь не оснащен надлежащим образом для борьбы с Великобританией... Надводные силы настолько слабее британского флота, что, даже используя свою полную мощь, они смогут только показать, как нужно погибать"{135}.
Двумя днями раньше Дениц говорил о состоянии подводного флота: "В настоящее время мы не можем играть ни в малейшей степени важную роль в войне против морской торговли англичан"{136}.
Но план борьбы на морских коммуникациях существовал, и уже 3 сентября были выпущены первые торпеды.
Теперь война превратилась в мировую войну, развернувшуюся первоначально внутри капиталистического мира. Однако правящие круги Англии и Франции, как это целиком вытекало из их предвоенной политики, не собирались действительно воевать с фашистской Германией. Ближайшие недели и месяцы наглядно показали, как представляют себе войну с фашизмом западные политики и чего стоят их гарантии Польше.
III
Польское правительство сперва поверило, что со вступлением в войну британские и французские союзники начнут выполнять свои обязательства о помощи. Население Польши с энтузиазмом встретило весть о решениях Англии и Франции. Во многих польских городах прошли демонстрации, а в Варшаве они сопровождались пением "Марсельезы" под окнами французского посольства{137}. Возникли надежды на поворот в ходе событий. В Польше стали рассчитывать, что Англия и Франция выполнят свои обязательства о военной помощи. Прежде всего требовалась немедленная поддержка поляков авиацией. Но время шло, а союзная авиация в польском небе не появлялась.
Попытки польского военного атташе в Париже Фыда получить аудиенцию у французского главнокомандующего Гамелена окончились безрезультатно. Посол во Франции Лукасевич писал, что французская ставка хотела любой ценой отделаться от Фыда.
Вечером 6 сентября Лукасевич по поручению Варшавы передал французскому министерству иностранных дел ноту, в которой выражалось мнение, что в Германии война воспринята народом с ясно выраженным пессимизмом. Поэтому, по мнению польских руководителей, "надлежит сделать все, чтобы нанести удар по моральному состоянию врага"{138}.
Вскоре польскому послу был вручен ответ: "Завтра, а самое позднее утром послезавтра против Германии будет проведена сильная атака французских и английских бомбардировщиков, которая, может быть, будет распространена даже до тыловых построений на польском фронте"{139}. Обещание союзников несколько успокоило польский штаб. Однако в Варшаве не знали, что в этот же день командующий французской авиацией генерал Вюильмен заявил на совещании у Гамелена: "Требования помощи авиацией со стороны Польши становятся все более настойчивыми". Но "в обстановке быстрого продвижения немецких войск на польском фронте выполнить обещанную помощь путем отправки в Польшу подразделений бомбардировочной авиации было бы риском утраты не только материальных ценностей, но главным образом персонала"{140}. Прошло два дня, а ожидаемые бомбардировщики на польском фронте не появились.
В ходе чрезвычайно важного военного совещания 8 сентября в присутствии Даладье вопрос о помощи авиацией Польше окончательно решился в отрицательном плане. Через сутки, отвечая на очередную просьбу польских представителей о помощи, штаб Гамелена прямо заявил, что до окончания сосредоточения французская армия не предпримет никаких активных действий.
8 сентября польский атташе писал в донесении: "До 7. 9. 39. 10 часов на Западе никакой войны фактически нет. Ни французы, ни немцы друг в друга не стреляют. Точно так же нет до сих пор никаких действий авиации. Моя оценка: французы не проводят ни дальнейшей мобилизации, ни дальнейших действий и ожидают результатов битвы в Польше"{141}.
Правда, еще 3 сентября состоялось демонстративное французское наступление в секторе Саара. Оно с самого начала не преследовало никаких реальных задач оперативного характера. Согласно приказу Гамелена командующему Северо-Восточным фронтом генералу Жоржу, цель наступления состояла лишь в том, чтобы установить контакт с "линией Зигфрида" между Рейном и Мозелем и сковать здесь немцев.
Робкая демонстрация не отвлекала с польского фронта ни одного немецкого солдата, ни одного орудия или танка. Уже 12 сентября Гамелен решил приостановить даже это подобие наступления ("ввиду быстрого развития событий в Польше"). В своей инструкции No 4 он потребовал начать отвод войск из района "вблизи линии Зигфрида", который заняли французские войска, а вечером того же дня доложил высшему франко-британскому военному совету о необходимости приостановить атаки, которые "не могут больше повлиять на события в Польше".
В Лондоне господствовала та же атмосфера, что и в Париже. В этом очень быстро убедилась польская военная миссия, прибывшая в Англию 3 сентября и тщетно пытавшаяся в течение недели добиться аудиенции у начальника имперского генерального штаба Айронсайда. Когда же она была принята, то узнала, что может рассчитывать лишь на получение старых винтовок, и то через 5 - б месяцев.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги