Алчность

1

По дороге в Испанию, осень 1992

За ночь шторм унесся в море, оставив города на побережье основательно потрепанными: ветер повалил немало деревьев, сорвал крыши с десятков домов и покорежил множество автомобилей. Шторм опрокинул все катера, хозяевам которых хватило ума оставить их в море, утопил яхту, в результате чего четверо утонули, а шестеро пропало без вести — словом, причинил неисчислимые бедствия и сделал все возможное, чтобы его еще долго помнили на побережье.

Дитер встал рано, позавтракал и уже в восемь часов выписался из отеля. Он оставил Уолту записку, в которой поблагодарил его за гостеприимство, проявленное предыдущим вечером, — немец был не из тех, кто забывает приятные моменты жизни. Вторую записку он оставил Гатри — в ней просто говорилось, как приятно было его повидать, и выражалась надежда увидеться на новогоднем балу. О предложении Гатри в записке не было сказано ни слова — Дитер решил, что сперва надо как следует его обдумать.

Его мощный «мерседес» понесся по почти пустынным улицам Канн — казалось, что местные жители не покидали своих жилищ из страха увидеть масштабы разрушений. Незаметно для самого себя Дитер погрузился в раздумья о предложенной игре, и пятьдесят миль, отделяющие его от границы с Испанией, пролетели почти незаметно.

Его озадачил не размер начального взноса — одна сегодняшняя операция должна была принести ему значительно большую сумму. У него были открыты счета в банках всего мира, в банках также хранились крупная денежная наличность и золото. Помимо того, он обладал пакетом акций на сумму, немалую даже для тех людей, в кругу которых он вращался. У него были замок в Германии, квартира в городке на берегу Женевского озера и еще одна в Мюнхене, а также поместье в Шотландии, где он бывал раз в году. Он владел всемирно известной коллекцией фарфора и не менее известной картинной галереей. Нет, проблема заключалась не в деньгах, а в Гатри.

Если Гатри действительно открыл эликсир жизни — в чем Дитер сильно сомневался, — зачем ему тогда отдавать эту штуку, ведь такое средство может сделать его самым богатым человеком в мире? «Эликсир жизни — это как философский камень», — подумал Дитер. Такая вещь просто не может существовать. Значит, это всего лишь розыгрыш. Гатри задумал одурачить их за их же счет.

Но следовало также учесть, что представляет собой этот Гатри Эвримен. Миллион фунтов был для него сущим пустяком. Ему никогда не приходилось задумываться, откуда брать деньги, он никогда не работал ради хлеба насущного — он сам признавал, что драматургия для него всего лишь прибыльное хобби. Итак, деньги его абсолютно не интересуют. Он просто не захотел бы стать самым богатым человеком на земле — эта цель оставила бы его равнодушным. Дитер ударил кулаком по рулю. Все понятно — Гатри интересовала сама игра. Они были полными противоположностями: Дитер постоянно жаждал денег и знал, что никогда не насытится ими… А еще он всегда боялся, что однажды все его деньги могут разом исчезнуть без следа. Каким образом? Да кто знает, каким…

Германия, осень 1944 — весна 1945

Маленький мальчик с выглядывающей из-за плеча игрушечной винтовкой с серьезным видом вышагивал по большой лужайке у подножия широкой лестницы, охраняемой каменными львами с добрыми человеческими лицами. Лестница вела на террасу, на которой стоял небольшой замок.

Местность тут настолько круто поднималась вверх, что оттуда, где находился мальчик, не было видно суеты возле замка: из помещений выносили мебель и картины и грузили в какие-то грузовики. Мальчик не слышал ни шума двигателей, ни тяжелых шагов солдат, ни выкрикиваемых резких команд, ни громких проклятий — он был слишком увлечен своим занятием. Целиком уйдя в себя и глядя ясными голубыми глазами прямо перед собой, он все шагал взад-вперед в своих отполированных черных ботинках, они были начищены до такой степени, что мальчик мог видеть в них отражение своего лица и темных волос. Сделав определенное количество шагов, он поворачивался крутом и маршировал обратно. Он знал, что обязан совершенствоваться, ибо сегодня должен был приехать папа.

Вот уже шесть месяцев он ждал прибытия своего обожаемого отца, и все шесть месяцев его красавица мать каждый день обещала ему:

— Наверное, он приедет завтра.

Прибывшие утром полные грузовики солдат убедили мальчика, что отец вернется именно сегодня. Его папа должен быть там, где солдата.

— Он приедет, я уверен, — сказал он матери — как обычно, по-французски.

— Даже не знаю, милый, — ответила женщина и залилась слезами. Диггер терпеть не мог, когда мать плакала, а плакала она часто. Обычно он старался не обращать на это внимания, но в этот раз по какой-то причине принялся утешать ее. Однако каждый раз, когда он обнимал мать, она начинала рыдать еще сильнее, и, когда она велела ему пойти поиграть, он вздохнул с облегчением.

Некоторое время он наблюдал за солдатами, но скоро ему наскучило это занятие — они делали совсем не то, что должны делать солдаты. Они больше напоминали грузчиков: ходили туда-сюда, вынося из комнат вещи и загружая их в машины.

Мальчик поднялся на второй этаж и сбросил столь ненавистный ему голубой вязаный костюм и белую рубашку, в которые его нарядила утром мать. Затем он достал из шифоньера коробку с наиболее ценным своим имуществом, подарком отца на прошлое Рождество — маленькой солдатской формой. Надев все это, обув черные ботинки и взяв винтовку, он выскочил из дому и побежал вниз по лестнице.

— Что вы делаете с вещами, принадлежащими моему отцу? — вежливо спросил он у какого-то солдата.

— Отвали, — был ответ.

— Прошу прошения, я не понял. Что значит «отвали»?

— Пошел вон, — повторил ефрейтор.

В этот раз Дитер понял, что ему сказали, — это выражение он слышал от конюхов.

— Надеюсь, мой папа дал вам разрешение на это, — крикнул он, отойдя на безопасное расстояние, и, перепрыгивая через две ступеньки, побежал вниз по лестнице.

Одиночество не тяготило его — у него никогда не было товарищей по играм. В поместье жили другие дети, но ему не разрешали играть с ними. Его отец был слишком значительным человеком, чтобы Дитер играл с обычными детьми, — это сообщила ему горничная его матери, и мальчику даже понравилось то, что он услышал.

Он никогда не скучал. В замке было немало книг, а так как он научился читать уже в трехлетием возрасте, то его часто можно было видеть в библиотеке замка — он с серьезным видом изучал книги, пытаясь усвоить понятия и идеи, абсолютно не предназначенные для детского ума.

Он обожал книги, но, пожалуй, картины и фарфор нравились ему еще больше. У его отца было полотно Брейгеля, чудесная картина в приглушенных тонах, изображающая детей на коньках и ветряные мельницы на заднем плане. Дитер рассматривал ее так часто, что теперь знал всех детей на картине в лицо, словно они были его родственниками. Он даже наделил их именами. В коллекции отца была также картина раннего Пикассо — мальчик и девушка с обручами. Дитер назвал их Стефаном и Стефанией и часами разговаривал с ними. Они были его товарищами по играм.

Он проводил долгие часы у огромных стеклянных шкафов, рассматривая статуэтки дрезденского фарфора. Его детский ум, как губка, впитывал оттенки, пропорции и цветовые гаммы, так что к семи годам он уже мог сказать, какие вещи были созданы одним мастером.

Как-то Дитер услышал, как отец с гордостью сказал матери:

— Он будет большим знатоком. У него уже сейчас проявляются недюжинные способности.

— Что ж, очень жаль, что все это не будет ему принадлежать, — мягко ответила мать, и отец тут же нахмурился, повернулся и с раздраженным видом выскочил из комнаты.

«Какая мама глупая! — подумал тогда мальчик. — Все здесь принадлежит папе, а значит, и мне».

На стороннего наблюдателя семилетний мальчик, марширующий взад-вперед по лужайке перед лестницей, оказывал почти гипнотический эффект. Складывалось впечатление, что он прибыл из другого, отдельного мира. Он не слышал шума, производимого солдатами, только потому, что этот шум его не интересовал. Но при этом краем уха он все равно прислушивался к тому, что происходило вокруг, — он ждал, когда прозвучит долгожданный голос.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — послышался наконец этот голос.

Дитер поднял голову, завопил: «Папа!» — и побежал вверх по лестнице.

— Папа, ты приехал!

Он подбежал к высокому мускулистому человеку в форме полковника. Солнце играло в светлых волосах его отца, и у мальчика мелькнула мысль: как было бы хорошо, если бы однажды его волосы тоже вдруг посветлели.

— Тише, тише, сынок, — по-немецки ответил мужчина и отстранил его. — Кто здесь главный? — спросил он у грубого ефрейтора.

— Вы про погрузку? Шмидт, — кивнул ефрейтор в направлении распахнутых дверей замка.

— Немедленно начинайте выгружать вещи, — приказал отец Дитера.

— Не имею права, господин полковник, у меня приказ.

— А я приказываю вам сейчас же выгрузить все.

Эти слова были произнесены таким властным тоном, что солдаты, недовольно поворчав, все же начали переносить вещи обратно в замок.

— Папа, пожалуйста! — Дитер схватился за форменный китель отца и дернул за него.

— Минуточку, Дитер.

Полковник с раздраженным видом отцепил руку мальчика и быстро пошел к двери замка. Дитер бросился вдогонку.

Когда он нагнал отца, тот уже яростно препирался со оберфельдфебелем Шмидтом.

— У меня есть приказ — бумага подписана самим рейхсмаршалом. — С этими словами Шмидт открыл черный кожаный портфель. — Этого вам достаточно? — Он ухмыльнулся, а граф фон Вайлер унд Шарфельд схватил бумаги и быстро просмотрел их.

— Но это же грабеж! — громко запротестовал он.

— Отнюдь, господин полковник. Ваше имущество перевозят в безопасное место — это лишь предосторожность на случай бомбежек Без сомнения, позже вы сможете получить все назад. Все вещи инвентаризуются, ошибки быть не может. — Солдат произносил все это так, словно знал слова наизусть и привык повторять их.

— Если вы в это верите, то, вероятно, верите и в то, что мы выиграем войну.

— Простите, сэр? — с невозмутимым выражением лица проговорил оберфельдфебель.

— Хайни[1], слава Богу, ты приехал! — В комнату вбежала мать Дитера, ее лицо, как успел заметить мальчик, было мокрым от слез.

— Черт возьми, почему ты их не остановила?

— Но как я могла их остановить? — неожиданно твердо ответила женщина.

— Говори по-французски, — приказал ей граф, переходя на этот язык. — Когда они приехали? Ты смотрела их бумаги?

— Да, но я поняла, что у них серьезные намерения, и испугалась. А еще один…

Все это время Генрих наблюдал за выражением лица солдата, но, видя на нем лишь непонимание, немного успокоился.

— Что ж, эти грязные ублюдки хотя бы не забирают мои личные вещи…

— Хайни… — Софи подняла руку, будто пытаясь остановить его.

— Не беспокойся, он не понимает моих слов. Я знаю, что происходит. Они забирают имущество моей семьи, чтобы после того, как все закончится, эти жирные твари могли на что-то жить. А все это кончится очень скоро, будь уверена.

— Эти слова трудно назвать проявлением преданности нашему фюреру, мой дорогой граф. — Из вращающегося кресла, до сих пор повернутого к ним спинкой, поднялся невысокий коренастый мужчина в черной эсэсовской форме. — Предательские разговоры, пусть даже на иностранном языке, который, к несчастью для вас, я изучал в Сорбонне в 1930 году. — Офицер улыбнулся, и Дитер содрогнулся: эту улыбку трудно было назвать дружелюбной. — Думаю, нам необходимо поговорить, и наедине, если вы не возражаете. — Мужчина перевел взгляд на Дитера и его мать.

— По какому праву вы конфискуете мое имущество? — резким тоном сказал Генрих.

— Вы не понимаете? Очень жаль… Прикажите им уйти, — кивнул эсэсовец в направлении женщины и ребенка.

— Софи, лучше отведи Дитера наверх.

— Нет, Хайни, нет!

Тут, к ужасу Дитера, его мать зарыдала, бросилась к графу и, визжа, прижалась к нему. Человек в эсэсовской форме кивнул оберфельдфебелю, тот подошел к двери, выкрикнул команду, и в комнату вошли трое вооруженных солдат. Они, не церемонясь, оторвали руки Софи от кителя Генриха, и один из них поволок ее, все еще кричащую, из комнаты.

— Дитер, иди позаботься о матери.

— Хорошо, папа.

Мальчик побежал к двери, хотя ему больше хотелось остаться с отцом.

— И еще, мальчик мой…

Дитер, уже положивший ладонь на ручку высокой двери, украшенной золотым и зеленым, повернулся и увидел своего отца, стоящего посреди комнаты между двумя солдатами. Неприятный офицер СС тем временем протягивал ему сигарету.

— Помни о чести и заботься о матери. Пообещай мне это, сын. — Обещаю, папа, — машинально ответил Дитер.

От следующих шести месяцев, проведенных в замке, у мальчика остались странные воспоминания. Лучшую мебель вновь погрузили в машины, лучшие картины снесли в прихожую, упаковали и поместили в большие деревянные ящики, туда же уложили и фарфор. Теперь, когда в комнатах оставалось мало мебели, шаги эхом отражались от голых стен. Дитер не мог смотреть на темные прямоугольники стен, где раньше висели картины, и старался не посещать комнат с пустыми теперь шкафами для фарфора.

Его мать слегла, и он не мог заботиться о ней, как обещал отцу. Сначала за ней присматривала горничная, но затем она внезапно куда-то исчезла, и повар теперь носил подносы прямо в спальню матери.

Дитер помнил, как офицер сказал его отцу, что мебель забирают, чтобы она не пострадала от бомбежек, но, к его разочарованию, налетов так и не последовало. Он решил, что ему, наверное, понравилось бы побывать под бомбежкой. Насколько он себя помнил, в замке всегда было довольно мало прислуги. Отец рассказывал ему, что в прошлом у них было много слуг, но, когда началась война, мужчины ушли сражаться, а молодые женщины стали работать на заводах. Вскоре в замке осталось лишь несколько пожилых слуг. Постепенно исчезали и они — к Рождеству в армию начали забирать даже мужчин много старше пятидесяти лет. Как же Дитеру хотелось пойти воевать вместе с ними!

В замке осталась только пожилая чета — жена, Мария, готовила Дитеру и его матери еду, а муж, Вилли, работал по дому и ухаживал за огородом. Хотя ему было всего пятьдесят с небольшим (что, по мнению Дитера, было уже глубокой старостью), в армию его не забрали — он был освобожден от военной службы как инвалид предыдущей войны.

С пищей проблем не возникало — при замке был драгоценный огород, а овощи всегда можно было обменять в деревне на кроликов, рыбу и птицу. Дитер был равнодушен к кофе, но знал, что его мать очень страдает без него — она не могла употреблять пойло из желудей и кукурузы, которое пили Вилли с Марией.

Как-то, сидя за кухонным столом и ковыряясь в тарелке с картошкой и кроликом — есть в столовой было слишком холодно, — Дитер слушал, как пожилая пара толкует о вторгшихся в Германию армиях противника и о том, кто доберется до Мюнхена первым. Больше всего супруги надеялись на американцев — они часто шутили, что те принесут с собой кофе, — терпимо относились к англичанам и боялись прихода русских.

— Вам не следует говорить подобную чушь, моему отцу это не понравилось бы, — счел своим долгом упрекнуть их Дитер. — Разумеется, мы победим, наш фюрер приведет нас к победе. Германия не может проиграть войну! — Он говорил с железной уверенностью ребенка, которому отец с самой колыбели постоянно твердил о том, как важно беззаветно служить Фатерлянду, и о том, как взаимосвязаны долг и честь. Он наблюдал за своим отцом, учился у него, как себя следует вести офицеру и джентльмену, и по возможности подражал ему. Поэтому, когда слуги начали над ним смеяться, Дитер пришел в ярость. Он отбросил стул и, сопровождаемый хохотом, торжественным шагом вышел из комнаты. То, что к его убеждениям проявили так мало уважения, просто бесило его.

— Дураки! — крикнул Дитер, надевая шапку и пальто. Затем он взял рюкзак с термосом, чистыми носками, бумагой и карандашом, вывел из сарая тачку и отправился в лес — собирать дрова. С недавних пор добывание дров стало его обязанностью, ведь больше делать это было некому.

Ночью был сильный мороз, и хотя уже приближался полдень, все еще было холодно — деревья покрылись инеем, а земля словно укуталась в белоснежное одеяло. Когда мальчик с усилием толкал свою тележку, пробираясь по вспаханному полю, изо рта шел пар. Поле было вспахано, но не засеяно — как раз перед севом забрали в армию последних фермеров. Сейчас Дитер двигался вверх по склону. Для этого существовало несколько причин: во-первых, в той части леса он уже давно не был и там наверняка можно найти много дров. Во-вторых, путь туда был далеким, и мальчик надеялся, что время поможет ему умерить свою злость на слуг. В-третьих, в старом, ныне не используемом охотничьем домике у него было оборудовано укрытие. Ему хотелось проверить, все ли там в порядке, ведь зимой из-за холодов он ходил туда редко.

Мальчик любил этот домик еще и потому, что там еще ребенком любил играть его отец. Именно отец показал Дитеру это место и даже дал кое-какую мебель, чтобы он обставил одну из комнат.

Он скучал по отцу, но выразить свои чувства в словах не мог. Дитер лишь ощущал внутри тупую боль, которую, как он знал, может унять только возвращение отца. Он надеялся, что тот вернется на Рождество, но этим ожиданиям не суждено было сбыться. То же самое произошло и в Новый год, и теперь Дитер связывал свои надежды с Пасхой.

Он сразу пошел к домику: дрова можно собрать на обратном пути. Было глупо протискивать груженую тачку между деревьями — сначала туда, потом обратно. Дойдя до полянки, где стояло старое бревенчатое строение, он остановился. Своей изогнутой крышей, решетчатыми окнами и стенами из бревен домик напоминал Дитеру сказочную избушку. Над дубовой входной дверью висели покосившиеся оленьи рога. Мальчик решил, что в следующий раз он возьмет с собой молоток и гвозди и все здесь поправит. Он завел тачку за дом и аккуратно поставил ее под навес. Он всегда старался не оставлять следов своего присутствия — деревенские мальчишки могли заметить его и захватить его укрытие.

Внутри домика было сухо, но все покрылось толстым слоем пыли. Как только придет настоящая весна, он займется домиком — тем более, что ждать осталось недолго. Чтобы согреться, мальчик потер руки. Может быть, зажечь огонь? Ведь вряд ли в такую погоду деревенские мальчишки выйдут из дому! Быть может, ему даже стоит переехать сюда — подальше от всех. Слуги не раздражали бы его глупыми разговорами, а мать не изводила своим скорбным видом. Он мог бы варить картошку и кроликов — он знает, как ставить силки. Он мог бы… Дитер вскинул голову: ему показалось, что снаружи долетел шум мотора. Да, он не ошибся — подъезжал какой-то мощный автомобиль. Мальчик быстро взобрался по лестнице в маленькую спаленку и подошел к окну.

Внизу он увидел большой черный «мерседес». Подпрыгивая на лесной дороге, к домику приблизилась и остановилась еще одна машина. Дверцы распахнулись, и вскоре у Дитера сложилось впечатление, что тут полно народу: по небольшой полянке быстро сновали взад-вперед шесть офицеров, торопливо перенося к порогу содержимое багажника. Через минуту земля была уставлена деревянными ящиками и холщовыми мешками.

— Гельмут, ты уверен, что тут безопасно? — спросил один из мужчин.

— Разумеется. Если это место считал надежным граф, то оно достаточно надежно и для нас.

— Он действительно закопал все здесь? Он сам тебе это сказал?

— Да. Часть фамильного серебра и кое-какие вещи, которые дороги ему как память, — хмыкнул Гельмут.

— Что если он рассказал об этом кому-то еще?

— Об этом знал только его слуга, но его убили под Ленинградом. Он не говорил даже своим родным.

— Он рассказал тебе все это?

— Да, граф был настолько любезен. — Офицер рассмеялся и поднял голову, и Дитер ощутил, как его сердце заколотилось — он узнал этого человека. Это был тот самый офицер СС, который приказал вывести его и мать из комнаты. В тот день он в последний раз видел своего отца.

Мужчины повернулись и прошли в домик. Мальчик пригнулся и на цыпочках подошел к лестнице. Впрочем, ему можно было не проявлять такой осторожности — перенося вещи через прихожую и спуская их по лестнице в подвал, офицеры сильно шумели. Дитер присел возле лестничной стойки и напряг слух.

— Господа, граф…

Он услышал крики одобрения, смех и улыбнулся, подумав, что они решили выпить за здоровье его папы. Возможно, ему следует присоединиться к ним как представителю отца — или лучше не стоит?

В этот момент открылись двери подвала, и мужчины вышли в прихожую. Каждый из них нес в руке большую сумку. Далее они дружно сбросили с себя черную эсэсовскую форму и переоделись в серую форму пехотинцев — носить гражданское означало подвергнуться риску быть расстрелянным на месте за дезертирство. Дитера шокировало то, как они расставались с формой, без всякого почтения бросая ее на грязный пол. Его отец никогда не поступил бы так! Затем один мужчина собрал форму, ботинки и кинжалы в охапку и бросил все это в подвал. Мальчик обратил внимание на то, что пистолеты они оставили при себе. Один из офицеров принес откуда-то молоток и гвозди и наглухо заколотил подвал. Потом они все вшестером придвинули большой дубовый шкаф к двери в подвал, надежно спрятав вход. После этого быстро вышли наружу, уселись в свои машины и уехали туда, откуда только что приехали.

Дитер протер глаза. Все случилось так быстро, что можно было подумать, будто ему это привиделось. Он подождал несколько минут, чтобы убедиться в том, что они не вернутся, сбежал вниз по лестнице и через кухню забежал в чулан. Там он сдвинул раздвижную панель и спустился на деревянную платформу, с помощью которой когда-то опускали продукты в подвал. Дитер был знаком с устройством этого механизма, и сейчас он потянул за рычаг и медленно опустился в темноту.

К счастью, в кармане у него были свеча и спички, он зажег свечу и некоторое время постоял, пока глаза не привыкли к такому освещению.

Больше всего его интересовала эсэсовская форма. Он тщательно ощупал все и отцепил с кителей найденные награды. У него в руках оказались один железный крест и один крест с дубовым листом, а главное — орден с ярким сверкающим камнем. Некоторые медали были ему незнакомы. Он голыми руками оторвал металлические нарукавные нашивки и значки СС и положил их карман. Затем начал рассматривать ящики и мешки. Ящики были забиты гвоздями — мальчик решил, что как-нибудь вернется сюда с ломиком. Мешки, как оказалось, не хранили ничего интересного. Почти во всех лежало завернутое в ткань серебро, причем далеко не такое красивое, как их фамильное, — то, что увезли в безопасное место. Но затем в свете свечи блеснул кинжал, и Дитер увидел, что его эфес усыпан блестящими камешками, похожими на тот, что был на железном кресте. Мальчик нашел еще два подобных кинжала и три без камней и сунул их себе в рюкзак. На дне одной из сумок нашлась жестяная коробочка, и когда Дитер открыл ее, то увидел, что она набита сверкающими стекляшками. Ему понравилось то, что все они сверкали разноцветными огнями — зелеными, голубыми, цвета морской волны… Коробочка была небольшой и совсем не тяжелой, поэтому он решил забрать ее с собой.

Затем он поднял свечу над головой, чтобы посмотреть, нет ли в подвале еще чего-нибудь интересного, и увидел своего отца.

— Папа! — удивленно воскликнул он, а потом не так уверенно еще раз: — Папа?

Это был его отец, но это не мог быть он — человек полулежал у стены. Его лицо имело необычный цвет, а глаза были открыты, но не улыбались ему. На скуле и на плече виднелась запекшаяся кровь. Дитер подошел на шаг и спросил:

— Папа, это ты?

Он осторожно коснулся отца, и тот повалился на бок. Мальчик увидел, что у него совсем нет задней половины головы.

2

Германия, весна-лето 1945

Дитер взбежал по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Его ботинки громко стучали, а сердце бешено колотилось. Единственными свидетелями охватившей его паники были толстые девы и пышно одетые рыцари с большой фрески, украшавшей стены и потолок.

У высоких позолоченных дверей спальни матери он остановился и, чтобы достать до ручки, встал на цыпочки.

— Мама, мама, быстрее!

— Дитер, почему ты топаешь по дому этими своими ботинками? Ты испачкаешь мрамор.

Его мать стояла посреди всеобщего хаоса. Всюду, включая даже пол, лежала какая-то одежда; чемоданы, сумки и саквояжи были раскрыты, и Софи, не церемонясь, запихивала в них что-то. В углу Мария складывала нижнее белье, аккуратно упаковывая каждый предмет в салфетки и укладывая все в чемодан. При этом по ее щекам текли слезы. «Ну почему все женщины так много плачут?» — подумал Дитер.

— Мама, папа…

— Да, дорогой, я знаю. Мы отыщем его.

— Но он…

— Беги к себе и собери чемодан игрушек. Мария уже сложила твою одежду. Можешь взять один небольшой чемодан, но не более. Ты понял? — Софи отвернулась и попыталась втиснуть еще какую-то вещь в переполненный чемодан.

— Мама, пожалуйста, послушай меня!

— У меня нет на это времени! — Его мать почти сорвалась на крик. — Иди, делай то, что я тебе сказала. Сюда скоро придут русские — хорошо хоть, что не американцы. Мария, ты-то можешь двигаться быстрее? — воскликнула она с таким раздражением в голосе, что служанка громко зарыдала. — О, Боже!

— Я нашел…

— Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Твой папа в Берлине, мы обязательно отыщем его. Там мы будем в безопасности, Берлином им ни за что не овладеть. Мария, возьми себя в руки!

Дитер пожал плечами, пошел к себе в комнату и начал собирать игрушки. Если никто не хочет знать, где его отец, он никому и не скажет. Лесной домик был его с отцом общей тайной, и пусть он ею и останется. Он расскажет обо всем, когда они вернутся. Пока же он будет держать свое горе внутри, скрывать его — это поможет ему притворяться, что папа остается с ним. От неистовых усилий сдержать подступавшие к горлу слезы его грудь заныла. Но он все равно не заплачет — что сказал бы отец, если бы увидел, как он плачет? «Дитер, запомни: офицеры и джентльмены никогда не плачут!» — наверняка сказал бы он. Поэтому мальчик судорожно сглотнул, сжал кулачки и до боли закусил губу — но так и не заплакал.

Он не знал, что взять с собой, но сложил свой набор прусских оловянных солдатиков. Затем прошел в библиотеку и достал из тайника в глубине одного из книжных шкафов — это место показал ему отец — первое издание Шиллера. По словам отца, эту ценную книгу передала ему в день совершеннолетия его мать — бабушка Дитера. Мальчик никогда не видел бабушку и не знал, хороший ли она человек, но решил, что отцу понравилось бы, если бы он узнал, что книга в надежных руках. В кабинете отца находился еще один тайник. Как-то Дитер зашел в кабинет, но увидел лишь ноги отца — остальная часть его тела была в дымовой трубе. Отец заставил его поклясться, что он никому не скажет об оружии, которое там хранилось. Сейчас мальчик поставил в камин стул, залез на него и на ощупь нашел полочку с двумя пистолетами — большим «люгером» и меньшим, в инкрустированной жемчугом кобуре. Второй пистолет, как он знал, принадлежал его дедушке. На полочке также лежала жестяная коробка с патронами. Дитер, решил, что папа не возражал бы против того, чтобы он забрал с собой оружие, и сложил пистолеты в рюкзак.

Когда он шарил в темноте, его рука наткнулась на что-то жесткое, металлическое. Он положил на стул несколько книг и таким образом смог залезть повыше в трубу. Когда он вылез, весь в саже, в руках у него был серебряный поднос. «Так вот где он находился!» — проговорил мальчик. Рукавом он протер поверхность и прочел то, что там было выгравировано. Он мог этого не делать — надпись он знал наизусть. Поднос был подарком его деду, на нем был изображен герб его полка со словами «З6-й полк прусской артиллерии» и подписями офицеров полка. Дитер обрадовался, что отец додумался спрятать поднос — ведь это была одна из самых дорогих для отца вещей. «Дорогих не в смысле денег, Дитер, — дорогих как память», — сказал он ему тогда. Мальчик кивнул, не совсем хорошо понимая, что именно имел в виду папа — но зато понял это теперь. Он тщательно завернул поднос в ткань и засунул его в почти полный рюкзак.

Час спустя старый автомобиль был уже загружен — или, вернее сказать, перегружен. Софи уложила стопку чемоданов на крышу, они выглядывали также из багажника, стоя на больших канистрах с бензином, и занимали все заднее сиденье. Дитер сидел на переднем, держа в руках свой чемоданчик и рюкзак.

Наконец из замка вышла укутанная в меха Софи, за ней следовала Мария с большой корзиной в руках. Софи медленно обошла машину, проверяя, надежно ли закреплены чемоданы, а служанка тем временем стоически терпела февральский холод.

— Что же ты, поставь корзину в машину, — приказала Софи.

— Не могу — в салоне нет места.

Без особого успеха попытавшись сдвинуть чемоданы, Софи секунду подумала и подошла к Дитеру.

— Эту грязную штуку мы не берем, — указала она на рюкзак.

— Я не могу его оставить, — мрачно ответил Дитер.

— Чем-то придется пожертвовать — нам понадобится еда.

— Тогда мы оставим чемодан. — Мальчик осторожно вытащил его у себя из-под ног, положил на колени, раскрыл, достал книгу и с трудом засунул ее в рюкзак. Ему было жаль солдатиков, но пистолеты следовало оставить, он был в этом уверен — оружие защитит их в пути. Книгу он забрал потому, что она была дорога отцу.

Заметив грусть на его лице, Вилли подошел к нему и сказал:

— Дитер, я присмотрю за чемоданом, не беспокойся.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Софи, вдоволь наплакавшись и совершив еще два похода в дом, чтобы проверить, не забыли ли они чего-нибудь необходимого, наконец уселась за руль.

— Но, мама, ты же не умеешь водить машину.

— Разумеется, умею. Я часто смотрела, как это делает твой отец, а однажды он учил меня, — уверенно произнесла Софи, после чего завела мотор, подкурила сигарету и на прощанье помахала слугам рукой.

— Разве можно курить, когда в багажнике столько бензина?

— Вот глупый! Ну конечно, можно — ведь я оставлю стекло опущенным. Какое захватывающее приключение! — Она радостно засмеялась, выжала сцепление, и автомобиль, виляя из стороны в сторону, покатился по длинной подъездной дорожке. Дитер повернулся на сиденье, но ничего не увидел — вид ему загораживали чемоданы и сумки. Тогда он высунул голову в окно и бросил последний взгляд на свой дом.

— До свиданья, дом! — крикнул он. — Мы скоро вернемся!

Он помахал рукой, и тем же ответили Мария с Вилли. Вскоре вычурный силуэт замка скрылся из виду.

Сначала поездка складывалась легко, хотя Софи и забыла взять с собой карту. Они ехали по небольшим пустынным дорогам — бензин трудно было достать, и машин было очень мало. Это по крайней мере позволяло матери Дитера научиться как следует водить машину и при этом не попасть в аварию самим и не причинить ущерб кому-то еще. Но через некоторое время они начали встречать людей — те ехали на автомобилях, в автобусах, в телегах и все двигались в противоположном направлении. Тонкий ручеек, текущий навстречу, вскоре превратился в мощный поток — охваченные паникой немцы покидали города и уезжали в сельскую местность.

Машина выдержала лишь несколько дней — однажды в моторе что-то заскрежетало и из капота повалил черный дым. Дитер с матерью мгновенно выскочили наружу, убежденные, что автомобиль вот-вот взорвется. Но этого не случилось, и через некоторое время они вернулись к машине, чтобы собрать свой багаж, количество которого заметно уменьшилось. Пока они пробирались на север, с крыши незаметно для них свалилось несколько чемоданов, другие украли, когда они ночевали в придорожной гостинице. После этого они решили, что будут спать в машине, а мыться в реках и ручьях. А потом старенький автомобиль сломался.

Багажа было слишком много, и Софи начала перебирать его. Это был первый раз, когда Дитер увидел содержимое чемоданов. Он чрезвычайно разозлился — там были бальные и вечерние платья, элегантные костюмы из Парижа, туфли, шляпки, фотографии в серебряных рамках и косметика.

— Я все понимаю, можешь даже не говорить, — с улыбкой сказала ему Софи. — Я проявила невероятную глупость, но тогда я не знала, чем это все для нас обернется.

Машина сломалась в самом начале весны, однако у Софи хватило здравого смысла взять с собой тяжелые зимние вещи.

— Это на тот случай, если погода ухудшится, — сказала она. — А серебряные рамы могут нам пригодиться. — Она на несколько секунд застыла над фотографией Хайни, такого красивого в своей офицерской форме, а затем сложила серебряные рамки на дно самого большого чемодана.

Дитеру пришла в голову идея снять с машины колесо, достать запаску из багажника и сделать импровизированную тачку для их чемоданов. Он же придумал с помощью серебряного ножа для резки хлеба спилить выхлопную трубу и соединить ею колеса. Затем они сделали из кусков кузова что-то вроде поддона, и Дитер скрепил всю конструкцию шелковыми чулками и шарфами.

Когда тачка была готова, а чемоданы погружены на нее, Софи принялась с сокрушенным видом рассматривать сломанные ногти.

— Ну, что ж, надеюсь, они еще отрастут, — с напускной бодростью проговорила она. — А когда мы приедем в Берлин, я раздобуду новые чулки.

В качестве ответа Дитер залез в салон машины и достал оттуда большой кожаный саквояж с косметикой.

— А место есть? — посветлев лицом, спросила его мать.

— Найдем, мама. Разве ты когда-нибудь слышала о французской леди без косметики?

— Какой умный маленький джентльмен! — Софи расцеловала сына в щеки. Это ему не понравилось, но он предпочел промолчать.

Теперь у них не было машины, и передвигались они намного медленнее. Им приходилось пробиваться навстречу людскому потоку, который расступался, лишь когда, отчаянно сигналя, мимо проезжали армейские автомобили. Но постепенно такие автомобили стали попадаться все реже. Вместо этого им постоянно встречались танки и бронемашины, брошенные бегущим вермахтом. Беженцы быстро снимали с техники все полезное, так что вскоре она напоминала выброшенные сломанные игрушки капризного ребенка-великана.

Дитер всегда считал свою мать глупой женщиной, которая слишком много времени проводит в постели и не желает заниматься действительно интересными вещами, постоянно плачет и жалуется на головную боль, теперь он был вынужден пересмотреть свое мнение о ней.

За несколько месяцев она превратилась из элегантной женщины, интересующейся лишь модами и развлечениями, в стойкого борца с невзгодами. И хотя Дитер был восьмилетним мальчиком, ее стоицизм изумлял его. Теперь она никогда не жаловалась и молча шла вперед милю за милей. Женщина, которая спала только на мягчайших перинах, устланных самыми тонкими льняными простынями, мгновенно засыпала на охапке соломы или даже на постели изо мха и никогда не вспоминала о своей широкой кровати в стиле рококо, украшенной позолоченными херувимами.

Когда Дитеру удавалось поймать в силки кролика, она разделывала его и готовила на костре, хотя, наверное, ни разу не побывала в кухне замка. А однажды изумленный Дитер увидел, как она обменяла золотое ожерелье с сердоликами на дюжину яиц и живую курицу.

— Мама, ты заплатила слишком много, — заметил он.

— В таком положении, как наше, кому нужны какие-то дурацкие ожерелья?

Как это ни удивительно, но его мать по-прежнему выглядела опрятной и ухоженной. Ее темные волосы всегда были аккуратно собраны в шиньон, но косметикой, которую сохранил для нее Дитер, она почему-то совсем не пользовалась. И хотя количество ее вещей теперь заметно уменьшилось, одета она была всегда со вкусом. Каждый раз, когда они делали остановку возле воды, она стирала свое бесценное нижнее белье из шелка, бережно расходуя оставшиеся куски мыла — она догадалась взять его в замке. Дитер был горд тем, как хорошо она выглядела, не понимая, что красота матери может завести их в крупные неприятности.

Софи часто полушутя спрашивала его, что такого важного в его рюкзаке, но он никогда не говорил ей, опасаясь, что она разозлится из-за пистолетов, кинжалов и значков. То, что он снял их с эсэсовской формы, тяжким грузом лежало на его совести. Дитер знал, что воровать нехорошо — папа наверняка не одобрил бы его действий. Несколько раз ему приходило в голову закопать вещи в каком-нибудь укромном местечке, но он так и не решился на это. Ему нравилось забираться на дерево, туда, где мать не смогла бы найти его, и играть блестящими камушками. Именно в эти моменты он позволял себе думать о любимом отце. Он знал, что внутренняя тупая боль — тоска по отцу — не прекратится никогда.

В апреле, на полпути к месту их назначения, до них дошли слухи, что Гитлер мертв. Другие люди говорили, что он сбежал, кое-кто даже утверждал, что Берлин захвачен русскими. «Что за чушь! — восклицала Софи. — Как будто союзники позволят русским захватить столь лакомый кусочек! Я не верю ни слову из того, что нам говорят». И они упорно продвигались вперед.

Разочарованные тем, как медленно они двигались, они попробовали было сойти с дороги и идти полями, однако с тачкой это оказалось практически невозможно. Ее можно было быстро катить по ровной дороге, но для передвижения по полям и лесам она абсолютно не годилась.

Дитер с матерью не обсуждали вопроса о тачке, но оба хорошо понимали, что от нее придется избавиться. Однажды утром они на это решились, и теперь из более чем десятка чемоданов, с которыми они начинали свое путешествие, остались лишь два, а также саквояж с косметикой и рюкзак Дитера. За эти месяцы путешественники многому научились, поэтому они не просто бросили багаж, а обменяли его на еду на ближайших фермах, так что теперь каждый из них нес по сумке с провиантом.

В мае они услышали от напуганной крестьянки, что Германия сдалась. Они не хотели этому верить, но женщина пригласила их в дом и дала послушать радио. На такой поворот событий Софи уже не могла закрыть глаза.

— Впрочем, нет худа без добра — я француженка, а значит, иностранная подданная. Нам, по крайней мере, никто не причинит вреда, — весело сказала она.

— Мама, как ты можешь шутить в такой день? — ужаснулся Дитер, ввергнутый в уныние новостью, что великой германской армии больше не существует.

— Зато твоему отцу теперь ничто не угрожает, — уже серьезнее добавила Софи. Дитер отвернулся — ему не хватало мужества сообщить ей правду.

Теперь они двигались быстрее. Они знали, что их путь лежал на восток, и спрашивали у встречных, в каком направлении им следует идти.

— Присматривай за своей красивой мамочкой, парень, — однажды посоветовал Дитеру мужчина, который вполне мог быть каким-нибудь профессором. — Если вы собираетесь пройти через этот лес, держи ухо востро — там видели дезертиров, а это очень лихие парни.

— Немцы? — спросила Софи.

— Нет, русские, — был ответ, и Дитер вздохнул с облегчением. У него не укладывалось в голове, как немецкий солдат может дезертировать — даже после поражения.

Некоторое время они раздумывали, не обойти ли им лес, но он был так велик, что пришлось бы сделать большой крюк так, что в конце концов, они решили пойти на риск. В ту ночь, когда Софи заснула, Дитер решил зарядить оба пистолета. Он знал, как это делается, ибо несчетное число раз видел, как заряжал оружие отец. После этого он почувствовал себя увереннее: положил пистолеты под рюкзак, на котором обычно спал, и через несколько минут мирно заснул, тем более что было довольно тепло.

Он резко проснулся, сна у него почему-то не было ни в одном глазу. Бросив взгляд на то место, где спала Софи, он увидел, что мать исчезла — там лежала только шуба, с которой она все не хотела расставаться. Мальчик не стал звать ее, а принялся вслушиваться в звуки ночного леса — сам того не зная, за последнее время он прибрел повадки дикого зверя. До него донеслись какое-то шелестение и приглушенный шум, и тогда он взял пистолеты и, разувшись, начал осторожно пробираться по направлению к источнику этих звуков.

То, что он увидел, наполнило его такой яростью, что места для страха совсем не осталось. Его мать была распростерта на земле, ее одежда задрана, панталоны спущены до лодыжек. Над ней стоял дикого вида мужчина и стягивал с себя штаны, а мать смотрела на него с выражением ужаса. Ладонью она зажимала себе рот — как будто подавляла крик. Времени на раздумье у Дитера не было.

— Эй ты, подонок, оставь мою мать! — приказал он, выступая на небольшую полянку. Трясущимися руками он поднял оба пистолета и прицелился. Ему повезло: одна пуля попала мужчине в живот, а вторая в пах.

Отдача сбила мальчика с ног, а его руки сразу онемели. Но разум его был холоден — он спокойно смотрел, как тело мужчины почти грациозно выгнулось дугой и он рухнул в траву. Звук выстрелов разорвал тишину ночного леса и, отражаясь от деревьев и пробуждая на своем пути птиц и зверей, полетел прочь. В лесу немедленно воцарилась какая-то какофония.

Мать рывком вскочила на ноги и натянула панталоны. Ничего не говоря, она лишь протянула сыну руку, трясущуюся, будто она стала старухой. Мальчик взял мать за руку и повел назад, к месту их ночлега. Все так же молча, они торопливо собрали свои пожитки и тихо растворились среди деревьев, стараясь двигаться как можно быстрее и неслышнее. Оба они думали о трупе, оставшемся лежать на траве, и о том, не было ли у того человека товарищей.

Они шли всю ночь и только на рассвете остановились у небольшого ручейка.

— Благодарю тебя, сынок. Ты проявил такую храбрость, что твой отец будет гордиться тобой, — сказала Софи.

Дитер подумал, не сказать ли ей, что папа мертв, но решил этого не делать, проявив не свойственную его возрасту мудрость: он решил, что мама и так достаточно натерпелась сегодня.

— Почему ты не позвала меня, когда появился тот человек? — вместо этого спросил он.

— Я не хотела пугать тебя, не хотела, чтобы ты это видел, — ответила Софи, со смущенным видом отводя взгляд. — Я люблю тебя, Дитер, — помолчав, добавила она.

— О, мамочка! — Чтобы скрыть замешательство, мальчик вынужден был отвернуться.

— Ну что ж, теперь я, по крайней мере, знаю, что лежало у тебя в рюкзаке, — сказала его мать уже совсем другим тоном — очевидно, она заметила его состояние.

Пять месяцев спустя после начала путешествия они наконец-то достигли Берлина. В первое время их терзал жестокий холод, затем — сильная жара. Гордость и оптимизм сменились упадком духа и страхом. Они пришли в столицу страны, потерпевшей поражение в войне, в город, который был фактически уничтожен. Стоя на усыпанной битым кирпичом улице, среди пыли разбомбленного, превращенного в руины Берлина, они наконец-то осознали реальность поражения.

Они прибыли на небольшой повозке, уставленной коробками с фруктами, которые на летней жаре быстро начали гнить. Несколько дней назад Софи обменяла свое кольцо с бриллиантом на эту повозку, лошадь и фрукты: она разумно надеялась, что в условиях нехватки продуктов сможет выгодно продать фрукты на черном рынке и с помощью вырученных денег начать новую жизнь. Но в своих планах она не учла того простого обстоятельства, что продукты должны попасть на рынок быстро. Несомненно, именно трудность перемещения по послевоенным дорогам заставила фермеров, живущих за пятьдесят миль от Берлина, с такой охотой продать ей все. А когда они медленно ехали по когда-то таким красивым улицам города, старая лошадь, которую к тому же недостаточно кормили и поили, вздернула голову, заржала и пала, опрокинув повозку. Не успели Дитер с матерью моргнуть глазом, как из руин зданий появились какие-то люди, подбежали к ним и с глазами, горящими от возбуждения, начали хватать подгнившие плоды. Лошадь все еще дергалась, когда на нее обрушились первые удары — люди с топорами и ножами принялись расчленять ее, буквально разрывая на куски. Во все стороны брызнула кровь, в воздухе повис ее сладкий запах.

Уставший и грязный Дитер отвернулся, ощущая лишь отчаяние, отвращение и грусть — он успел привязаться к старушке-лошади. Но реакция Софи была иной.

— Не смей! — услышал мальчик ее визг. — Это моя шуба!

С этими словами она вырвала свое все еще роскошное, хотя и порядком потрепавшееся меховое пальто из рук какой-то женщины. Дитер бросился вперед — как раз вовремя, чтобы успеть подхватить чемодан и саквояж, принадлежавшие его матери. Свой чемодан он спасти не успел — но, по крайней мере, у него остался рюкзак.

— Далась тебе эта шуба, — сказал он матери, когда они устало плелись по городу, пытаясь узнать улицы и отыскать дом его отца. Но все изменилось до такой степени, что сделать это было чрезвычайно трудно.

— Похоже, пока жизнь придет в норму, пройдет больше времени, чем я предполагала. Шуба понадобится нам зимой, — ответила Софи.

Она с решительным видом зашагала дальше.

— Если твоего отца нет в доме, то даже не знаю, что мы будем делать, — проговорила она.

«Или если дома больше нет», — добавил про себя Дитер, глядя на царившую вокруг разруху. Дом они все же нашли. От огромного особняка остались только стены.

— Что же теперь? — спросила Софи. Все ее тело от усталости и разочарования разом обмякло, на лице проступило отчаяние.

— Возможно, уцелел подвал, — мудро заметил Дитер, испытывая жгучее желание стереть с лица матери понурое выражение, и прошел через пролом, который когда-то был массивными железными воротами.

Дверь подвала оказалась заколочена досками, на них было мелом написано, что того, кто попробует сюда забраться, могут застрелить без предупреждения.

— Но мы же здесь не посторонние? — проговорил Дитер и оглянулся, ища, чем можно оторвать доски.

Внутри было темно, Дитеру показалось, что тут пахнет крысами и гнилью. Повсюду грудами лежал измельченный уголь, кроме того, здесь стояла кое-какая мебель.

— Мы можем все это вычистить, — сказала Софи. Было заметно, что это открытие прибавило ей бодрости.

— Тут есть вода, — крикнул Дитер от раковины, стоящей под заколоченным окном.

— Вот и чудесно. Сегодня мы будем спать в чистоте и уюте, — ответила Софи и, начав отгребать уголь от двери, запела какую то веселую песенку — впервые за много месяцев.

— Когда твой отец вернется, здесь уже будет полный порядок. Думаю, он решил пересдать окончание войны в каком-нибудь безопасном месте.

— Мама… — Дитер помолчал. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Слушаю тебя. — Она с вопросительной улыбкой посмотрела на него, стоя в полоске солнечного света, пронизывающего мрак.

— Папа мертв. — И он рассказал Софи об ужасном открытии, сделанном им в охотничьем домике. Его голос был бесстрастным, словно он при этом ничего не ощущал: только так он мог облечь в слова ужас, испытанный им тогда в подвале. Он знал, что если выдаст свои истинные чувства, то больше не сможет сдерживаться и начнет выть от горя, а это лишь усилит боль матери. Софи закрыла уши ладонями и словно в замедленной съемке опустилась на пол. Там она сжалась и начала раскачиваться взад-вперед, издавая странные пронзительные звуки — впервые за несколько месяцев Дитер увидел, как она плачет.

Он неловко обхватил ее руками и начал раскачиваться вместе с ней.

— Я позабочусь о тебе, мама, я пообещал это папе. Не плачь, я с тобой..

Стоя в темном подвале, он утешал ее — маленький, худой от недоедания восьмилетний мальчик, который уже почти стал мужчиной: он знал, что пять месяцев, прошедших с начала их путешествия, бесповоротно положили конец годам его детства.

Франция, осень 1992

Гатри Эвримен был наделен богами благословенным даром — ему было достаточно поспать четыре-пять часов в сутки. Обычно он просыпался часов в шесть, чувствуя себя бодрым независимо от того, каким излишествам предавался предыдущим вечером. Гатри любил рассказывать знакомым, что он весьма тактичен — никогда не требует, чтобы все обитатели дома просыпались вместе с ним в столь ранний час. Правда, он почти каждое утро шатался по вилле, хлопая дверями, роняя вещи и производя как можно больше шума в надежде на то, что ему удастся разбудить слуг или гостей, заночевавших в доме. Когда же его замысел удавался, он долго извинялся за свою невнимательность, притворяясь, что шум был случайностью. Пожалуй, его можно было бы сравнить с большим щенком, который требует постоянного внимания окружающих и обижается, если с ним никто не играет.

На следующий день после ужина в «Карлтоне» он проснулся в пять утра и начал почти бесшумно ходить по вилле — внимание окружающих сегодня ему не требовалось. Быстро умывшись, он, в мягких замшевых туфлях красного цвета с вышитой спереди его личной эмблемой, спустился по белой мраморной лестнице. В комнатах было так тепло, что он мог ходить по вилле в одной тонкой батистовой ночной рубашке. Войдя в украшенный колоннами холл, он задержался у больших ваз с белыми цветами и некоторое время обрывал увядшие лепестки. Затем подошел к богато украшенному зеркалу фирмы «Чиппендейл» и поправил свечи в подсвечнике, после чего раскрыл дверь, почти невидимую в стене, расписанной под дворик в итальянском стиле, и прошел в кухню.

На центральном столе в просторной, ярко освещенной кухне стоял поднос с чашкой и блюдцем из лучшего фарфора, серебряными кофейником и молочником, все это было приготовлено слугой еще ночью и накрыто большой салфеткой с инициалами «Г. Э.». Гатри открыл обе дверцы огромного холодильника «Вестингayс», зная, что найдет там нарезанный дольками и очищенный от зернышек грейпфрут и судочек с творогом. Первым делом он проверил содержимое кастрюлек и коробок. На каждой из них была наклейка, где аккуратным почерком были записаны калорийность и уровень холестерина в каждом блюде — от низкого в твороге до почти заоблачного в жирном шоколадном печенье. Это было уступкой Гатри доктору, который его пользовал (именно это старомодное слово он любил употреблять) еще с тех времен, как им обоим было по двадцать лет.

— Гатри, ты должен похудеть. Подумай о своем сердце!

— Но я и так все время о нем думаю, Дэниел! Оно пока еще работает, слава Богу. Оно подстроилось под меня и знает, что ему надо делать.

— Все равно, ни в коем случае не подвергай его излишнему напряжению! — И в облике, и в голосе Дэниела сквозило неподдельное беспокойство.

— Но, дорогой, неужели ты не понимаешь, что я родился с сердцем, отличным от твоего? Что мое рассчитано на то, чтобы справляться с этой огромной тушей? Мой вес при рождении составил почти шесть килограммов, я чуть было не отправил на тот свет свою бедную мамочку. Она больше не могла решиться родить ребенка, именно благодаря этому я стал единственным наследником своих родителей. И, слава Богу, терпеть не могу делить с кем-то что-либо. Гатри содрогнулся, и по его телу прошло колыхание плоти, похожее на ленивое хлопанье волн о берег моря. — Моя мать была святой женщиной. На ее месте я бы возненавидел сына, а она, наоборот, души во мне не чаяла и, безусловно, этим напрочь испортила меня. Ну так вот — этот старый моторчик толкает кровь по моему упитанному телу с самого первого дня. Как ты думаешь, у него была возможность ко всему приспособиться?

— Гатри, но ты ведь продолжаешь набирать вес! Попытайся урезать свой рацион, хотя бы количество жиров. Старайся избегать холестерина — если тебе наплевать на себя самого, то подумай о своих друзьях. Ты ведь знаешь, как мы тебя любим. — На глазах Дэниела Розенблюма, врача, обслуживающего богатых и знаменитых, выступили слезы.

— Милый, милый Дэниел, ты такой душка! — похлопал его по руке Гатри. — Ради тебя я таки пойду на это — отныне только рыба на пару и сливы. Я обещаю. — Он хлопнул по своему большому животу, и это было ошибкой — чтобы остановить тряску, ему пришлось положить на него обе руки. Может, ты и прав, добро! — душно рассмеялся он. — Кажется, меня действительно становится все больше и больше.

— Что ж, я рад, — ответил Дэниел, который ни на секунду не поверил в то, что Гатри, знаменитый своим чревоугодием и любовью к изысканным винам, сдержит обещание. Следует сказать, что Дэниел был не совсем прав — Гатри Эвримен честно попытался ограничить себя. Заставив своего повара взвешивать каждую унцию пищи и исключив из рациона сливки и масло, он за шесть недель сбросил шесть фунтов. Если учесть его вес, это изменение прошло практически незамеченным для всех, кроме самого Гатри и его напольных весов.

Однако этим утром процесс пошел в обратную сторону. Взвесившись, Гатри выяснил, что шесть ничтожных потерянных фунтов сжались — или разрослись? — до еще более жалких четырех. Вообще-то в этом не было его вины. За всех сделал заказ Уолт, и со стороны Гатри было бы невежливым отвергнуть выбор их вчерашнего «хозяина». Он предпочел бы легкое консоме вместо больших отбивных, которые заказал Уолт, а взамен действительно вкусного омара в тесте, приправленного трюфелями, жареную камбалу. Далее после таких питательных блюд он никогда не заказал бы шатобриан[2] с гусиной печенкой и коньяк, а Уолт поступил именно так. И, естественно, Гатри не смог отказаться от всего этого и все съел. Ему не хотелось думать о сыре и шоколадном пудинге, которые, следует признать, заказал именно он — и пудинг был просто чудесен. Но разве он виноват в том, что все съеденное им до этого лишь раздразнило его так давно подавляемый аппетит?

Внутренний голос сказал ему, что он мог бы исправить положение сегодня, но другой внутренний голос, намного громче первого, заявил, что все это чепуха. Долю секунды Гатри послушал его и затем, как пловец, прыгающий в бассейн, нырнул в холодильник, отодвинув в сторону грейпфрут и творог, и через мгновение появился с охапкой горшочков и коробочек с едой.

Он положил на поднос сливочное масло, круассан, джем, ломтики ветчины, салями, копченую лососину, картофельный салат и напоследок — большой ломоть сыра Шоме, самого ароматного из его любимых лакомств. Он налил в чашку кофе, поставил сахарницу и кувшинчик сливок на и без того перегруженный поднос и со всем этим отправился в столовую, где его уже заждалось место за длинным столом из стекла и мрамора. Довольно мурлыкая, он выгрузил свой улов на стол, на секунду задержался, чтобы окинуть все взглядом, радостно хлопнул в ладоши, словно ребенок, дождавшийся наконец угощения, и приступил к трапезе.

Когда он закончил есть, его счастливое настроение исчезло без следа. Как и все люди, поставившие себе целью придерживаться диеты и потом не сумевшие противостоять соблазну, он быстро погрузился в уныние и преисполнился ненавистью к самому себе. Он горестно вздохнул и посмотрел на остатки еды. Почему он поступил так глупо? «Я просто мерзкая, отвратительная свинья», — сказал себе Гатри. Но самобичевание лишь усилило в нем отвращение к себе, и он почти демонстративно вновь взял тарелку, набрал в нее еды и проглотил все это так быстро, как будто опасался, что добыча может ускользнуть. Наконец насытившись, он отодвинул стул, встал и неожиданно легкой для его веса походкой направился в кабинет.

У Гатри была правильная осанка, его движения были весьма грациозными и полными достоинства. Он производил на людей такое приятное впечатление, что даже не помнил, чтобы кто-либо когда-нибудь отпускал оскорбительные шуточки по поводу его габаритов. В его присутствии люди попросту забывали, насколько он толст, — исключением являлся лишь Дэниел Розенблюм.

Рабочий стол Гатри представлял собой огромную плиту из белого каррарского мрамора на мощных ножках. На столе стоял телефон, с которого он не только связывался с внешним миром, но и мог позвонить в любую из комнат виллы. Здесь также находилась большая белая чаша, полная ручек. Рядом с большим столом стоял еще один, поменьше — тоже белый, как и все в комнате, за исключением великолепных картин на монотонно белых стенах. Здесь были Пикассо в голубых, бежевых и черных тонах, практически черный Руо, впечатляющий натюрморт Гриса, изображающий неяркую серо-зеленую грушу на алом фоне… Да и вся комната производила сильное впечатление — было видно, что тут обитает настоящий эстет.

Гатри взял с маленького столика белую папку и погрузился в ее изучение. Некоторые записи были сделаны им лично, некоторые представляли собой факсы, другие — машинописные отчеты и копии различных документов. Это было досье — досье на Уолта Филдинга и Дитера фон Вайлера.

Гатри положил перед собой большой блокнот и, выбрав из чаши ручку, начал выписывать что-то. Он работал так несколько часов, до тех пор, пока дом не начал просыпаться, выводя его из состояния крайней сосредоточенности.

По дороге в Испанию, осень 1992

Механический голос встроенного компьютера сообщил Дитеру, что бензина ему хватит лишь на двадцать миль. Это сообщение удивило его. Выходит, он проехал немало миль, настолько погруженный в раздумья о прошлом, что даже не обратил внимания на два предыдущих предупреждения. Или это неполадки с машиной? «Да нет, вряд ли», — решил Дитер. Он всегда наполнял бак бензином перед выездом из Канн. Но заметив утром, что погода налаживается, он настолько заторопился, что решил заправиться где-нибудь по пути.

Теперь он беспокоился, дотянет ли «мерседес» до следующей бензозаправочной станции. Быть может, он недавно проехал ее? Дитер покачал головой и опустил стекло, чтобы впустить в салон свежий воздух, хотя в этом не было необходимости, ведь машина была оборудована кондиционером. Да что с ним такое? Он всегда гордился тем, что является весьма умелым водителем, почти ничем не уступает профессионалам, и допустить такой промах было на него непохоже.

Впереди появился указатель, гласящий, что до заправки осталось пятнадцать миль, и Дитер вздохнул с облегчением — словно начинающий водитель. Было бы ужасно, если бы топлива не хватило и ему пришлось бы по телефону вызывать помощь — он всегда презирал водителей, которые прибегали к такому средству.

Если бы он позволил себе тщательно проанализировать ситуацию, то понял бы, почему он полностью погрузился в воспоминания о прошлом — без сомнения, он пытался уйти от настоящего. Его до смерти пугало то, что происходило с ним в последнее время. Что же заставило его перед самым выездом из дому потерять самообладание и ударить Магду, свою жену? Дитеру очень не нравилось терять контроль над собой. Он частенько поколачивал Гретель, свою любовницу, этим не стоило гордиться, но он делал это не намеренно, не ради некоего извращенного удовольствия. Все дело было в чувстве неудовлетворенности — неудовлетворенности тем, что с нелюбимой Гретель он мог заниматься любовью так часто, как хотелось. Однако с Магдой, женщиной, которую он любил, такое удовольствие было невозможно.

Бедная Гретель! Он ведет себя нечестно по отношению к ней. Она заслуживает лучшего обращения, ведь сама она дарит ему всю возможную любовь и преданность. И при этом всегда прощает его, кажется, даже понимает. Иногда Дитеру казалось, что Гретель понимает его лучше, чем он сам себя. Он обязательно отблагодарит ее за это — например, возьмет в Фосбаден, ведь ей так нравилось бывать там. Возможно, стоит купить ей какую-нибудь симпатичную драгоценность. Дитер подумал, что исправить все будет для него легкой задачей — пожалуй, даже слишком легкой.

Но с Магдой все обстояло по-другому. Что она теперь думает о нем? Насколько сильно он ее обидел? Он никогда раньше не повышал на нее голоса, в этом просто не было нужды — она была идеальной женой, пусть даже сам он не был идеальным мужем. Он с силой ударил кулаком по рулю — ему вновь пришла в голову ужасная мысль, грызущая его днем и ночью, разъедающая душу, превращающая его жизнь в ад.

Дитер фон Вайлер — импотент!

Показалась большая станция техобслуживания, и он подъехал к бензоколонке. За считанные секунды бак был заправлен, ему также протерли лобовое стекло. Он поставил машину возле ресторанчика и включил телефон, которым был оборудован «мерседес»: во время вождения он всегда выключал его, потому что не любил, когда его отвлекали звонки.

— Магда, дорогая моя…

— Дитер, это ты? С тобой все в порядке?

— Прости меня, Магда. Я сам не знаю, какой бес в меня вселился. — Я знаю, любимый. Забудь об этом…..

Они еще некоторое время говорили о малозначащих вещах. Повесив трубку, Дитер запер машину и вошел в здание. Он никогда не любил самообслуживания, предпочитая заплатить в ресторане за чашку кофе сумму, за которую в обычном заведении можно взять себе полновесный завтрак Обычно он также устраивал в ресторанах разнос официантам и жаловался менеджеру, но сейчас у него не было настроения для этого.

Кофе не улучшил его самочувствия. Он ощущал, что на него накатывается депрессия, поэтому, допив свою чашку, сразу сел в машину, завел могучий мотор и выехал на запруженную транспортом трассу.

В чем же дело? Наверное, в прошлом случилось что-то такое, что сделало его таким, какой он есть. Большой автомобиль начал проглатывать милю за милей, но Дитер вел его, словно робот: мыслями он вновь углубился в прошлое…

Берлин, лето-осень 1945

В первые несколько недель своего пребывания в Берлине Дитер с матерью вспоминали путешествие сюда почти с ностальгией. Тогда в лесах встречались ягоды, можно было иногда поймать кролика или рыбу, всегда существовала возможность напиться чистой воды из ручья, а крестьянки с удовольствием меняли вещи на продукты, и выживать было существенно легче. Жизнь же в городе была бесконечной изматывающей работой.

Они постоянно занимались поисками еды. Свежий хлеб в то время был неслыханной-роскошью, а мясо — несбыточной мечтой. Стоило им услышать намек на возможность достать где-то продукты, и они бросались туда и становились в бесконечные очереди. Хуже всего было, когда подходила их очередь и выяснялось, что то, за чем они стояли, — свежие овощи, яйца или что-то еще, — уже полностью распродано. Они питались почти исключительно сухими бобами и отвратительной на вкус колбасой, о качестве которой они предпочитали не задумываться.

Берлин был разделен на четыре зоны: американскую, британскую, французскую и русскую — по числу стран, которые «освободили» его. Дитер с матерью знали, что они, к счастью, попали в британскую, а не в русскую часть города, — по слухам, жизнь там была еще труднее. Правда, люди говорили, что в американской зоне, благодаря природной щедрости американцев, жить было полегче.

Дитер зарегистрировался в органах власти и получил документы и продуктовую карточку, которая, впрочем, оказывалась бесполезной, когда поступлений продуктов не было. В городе функционировал черный рынок, процветавший несмотря на то, что цены на нем были заоблачными, и им частенько приходилось покупать там еду.

У его матери документов не было.

— Почему ты не зарегистрировалась? У тебя есть на это полное право, ведь ты вдова папы!

— Не хочу, — кратко ответила Софи.

— Но это глупо!

— Вовсе нет. Ты обеспечен самым необходимым, к тому же, думаю, твой отец не захотел бы, чтобы я поступила таким образом, — твердо сказала его мать. Обычно мальчик находил подобный аргумент очень убедительным и прекращал всякие расспросы.

Хотя переходить из одной зоны в другую было непросто, лазейки для этого все же существовали, и Дитер не мог понять, почему мать, француженка по происхождению, не пытается перебраться во французскую зону — по крайней мере, там им было бы легче войти в контакт с властями и даже, наверное, они могли репатриироваться во Францию.

— Нет, мы останемся здесь. У нас хотя бы есть крыша над головой, а там, возможно, дела обстоят еще хуже.

— Но, мама, если бы нас выслали во Францию…

— Мы никуда не поедем, Дитер. Разговор закончен, — твердо произнесла Софи, и мальчик никогда не возвращался к этой теме: похоже, она изрядно раздражала его мать. В каком-то смысле он даже был доволен: он не знал, что будет чувствовать, когда уедет из родной страны. Дитер решил, что лучше, если он останется, что его долг состоит в том, чтобы помогать отстраивать Германию.

Софи очень беспокоило приближение зимы и холодов, которые та с собой несла. Они начали прочесывать близлежащие дома в поисках дерева, которое могло еще остаться после многочисленных любителей покопаться в руинах. То немногое, что находили, они складывали у себя в подвале, в комнате, которая когда-то была кладовой, заполненной колбасами, окороками и дичью, привезенными из поместья его отца. Дитер любил молча сидеть в этой комнате, вдыхать запах еды, все еще витавший там, и мечтать о роскошных кушаньях, которые некогда подавались в расположенной наверху столовой. До этого он не был в Берлине, а значит, не видел отцовского дома во всем его великолепии. Он докучал матери просьбами рассказать о нем, но ее описания были на удивление скупыми.

— Я помню, там был большой хрустальный подсвечник — вот откуда, наверное, все то стекло, которое здесь рассыпано. Пол в зале был мраморным, очень красивым, цветастым, — мечтательно проговорила Софи.

— А какой была столовая?

— Я ни разу там не бывала.

— Ни разу не бывала в столовой? Но почему?

— А что тебя удивляет? — резко ответила женщина, и Дитер понял, что это еще одна тема, которой она предпочитает не касаться. Но никто не мог запретить ему мечтать о том, каким был раньше этот дом, и планировать когда-то в будущем, когда он станет богатым и могущественным человеком, восстановить здесь все.

Если ему выпадала свободная минутка, он помогал женщинам, которые, организовавшись в группы, кое-как очищали улицы и развалины от битого кирпича. Повсюду виднелись длинные шеренги людей, терпеливо передающих из рук в руки камни, аккуратно складывающих уцелевшие кирпичи, с тем, чтобы в дальнейшем их очистили от раствора и использовали на строительстве нового Берлина, о котором они все мечтали.

Настал день, когда Софи обменяла на еду последнюю золотую монету и последнее ювелирное украшение. Было даже удивительно, что всего этого хватило так надолго — очевидно, муж был к ней чрезвычайно щедр. Теперь у нее осталась лишь пачка бумажных денег, полностью обесценившихся и бесполезных.

Приблизительно неделю они сидели без еды. Они съели последнюю порцию жареных сушеных бобов, которые без соли и приправы были абсолютно безвкусными. Однажды вечером, перед самым комендантским часом, Дитер вернулся со своих поисков с пустыми руками и увидел, что мать одета в свежевыстиранное платье, которое она «погладила», положив его на ночь под матрас, найденный мальчиком во время одного из его рейдов. Сам он спал на куче мешков.

Софи сидела возле своего саквояжа с косметикой и, вглядываясь в маленькое треснутое зеркальце, аккуратно наносила на лицо макияж.

— В этом зеркале я кажусь себе женщиной, только что перенесшей удар, — улыбнувшись, сказала она сыну. Он сидел и молча наблюдал за ней, как делал это когда-то раньше, очарованный тем, что лицезрел.

— Давно я уже не видел тебя такой, — произнес он.

— Не пропадать же косметике, — ответила Софи. Дитер заметил, что ее рука, державшая губную помаду, слегка дрожит. — Смотри, что я из-за тебя наделала, — сказала она, размазав помаду, после чего засмеялась — ему показалось, каким-то неестественным смехом. Он напомнил Дитеру то, как смеются взрослые, когда просто хотят быть вежливыми друг с другом.

— Ты куда-то собираешься? — наконец спросил мальчик, заинтересованный ее необычным поведением.

— Да, меня пригласили на вечеринку, — бодро ответила мать. — Правда, мне повезло?

— На вечеринку? — переспросил изумленный Дитер. — Когда? Где? А мне можно с тобой?

— Извини, дорогой, нельзя. Это вечеринка для взрослых — тебе будет ужасно скучно.

— Понятно. — Разочарованный, он отвернулся. С того времени, как они выехали из замка, не было ни одного вечера, который они провели бы порознь. Помолчав, он с озабоченным видом проговорил: — Мама, но как же комендантский час? Что, если тебя арестуют?

— О-ля-ля! Как мне повезло, что у меня есть сын, который обо мне беспокоится! — Софи засмеялась и повернулась к нему. — Дитер, я тут вот что подумала. Ты уже большой мальчик и не можешь больше спать в одной комнате со своей мамой. Я прибрала для тебя комнатку в задней части дома. Только подумай — у тебя будет собственная комната! А фрау Шмидт — ну, ты знаешь ее, женщина, живущая в доме чуть ниже по улице, — передала для тебя матрас. — При мысли о такой доброте, проявленной среди всеобщей разрухи, глаза Софи просияли.

Дитер как следует обдумал эту информацию. Он не возражал против того, чтобы жить в одной комнате с мамой, но и иметь место, принадлежащее лишь ему одному, было не так уж плохо. Он сможет спрятать свои сокровища, возможно, ему удастся сделать в стене тайник, и тогда уже не придется все время носить рюкзак с собой, рискуя быть ограбленным. Когда он оставлял свои вещи в подвале, его постоянно мучил страх, что, вернувшись, он найдет дверь взломанной, а их жилище — ограбленным.

Не прошло и десяти минут после ухода матери, как он раскрыл рюкзак, разложил его содержимое на своем новом матрасе и стал любоваться им. Ему нравилось играть кинжалами, со свирепым видом рассекая лезвием воздух, но больше всего его восхищали сверкающие разноцветные стекляшки. Он мог возиться с ними часами, выстраивая их в ряд, подобно солдатикам, набирая в пригоршню и высыпая на матрас, так что они напоминали маленький разноцветный водопад.

Мальчик решил, что, коль уж мать продала все свои драгоценности, он должен рассказать ей об этих вещах — возможно, им удастся обменять кинжал или железный крест на какую-нибудь еду. Было бы нечестно хранить их втайне от нее. Стекляшки он считал бесполезными.

День выдался трудным, поэтому он быстро уснул и не слышал, как пару часов спустя его мать вернулась с каким-то мужчиной. Не проснулся он, и когда она ушла и через короткое время пришла уже с новым кавалером.

Утром он проснулся от пения матери и запаха настоящего кофе. На столе лежали свежий хлеб и кусок золотистого масла — мальчик просто не верил своим глазам.

— Откуда все это? — спросил он.

— Мне передал это один человек, с которым я подружилась на вечеринке. — Софи, кружась вокруг него, покрывала поцелуями его голову. — А теперь ешь, наедайся до отвала! — Она счастливо рассмеялась.

Дитер не сказал ей о кинжалах и орденах — в этом просто не было нужды. Отныне его мать ходила на вечеринки почти каждый вечер, и еда больше не представляла для них проблемы. Мальчик теперь спал крепко и никогда не просыпался, когда подвал на короткое время посещали какие-то мужчины.

В том неустойчивом мире, в котором жил Дитер, незыблемым было только одно: он обожал и почитал свою мать. Мальчик готов был ради нее на все что угодно, даже на смерть — он был в этом абсолютно уверен. Мама была его королевой, а он — ее рыцарем. Разве он не пошел на убийство, чтобы защитить ее? Дитер забыл, что были времена, когда он считал ее глупой и мелкой по сравнению с отцом. Их путешествие и борьба за выживание, которая продолжалась в городе, коренным образом все изменили — мальчик твердо верил, что навсегда. Как выяснилось, он ошибался.

4

Берлин, зима 1946

— Дитер, дорогой, я хочу, чтобы ты познакомился с моим другом, — громко позвала его мать.

Мальчик быстро вышел из своей комнаты. Они общались только с ближайшими соседями, и появление нового друга был чем-то очень интересным. Более того, не исключено, что этот человек знал его отца. Он прошел в гостиную — теперь ее можно было так называть, потому что как-то раз мать приехала на фургоне, полном мебели, и теперь у них были новый стол, стулья, диван, кофейный столик и патефон. Софи также устроила в одной из Комнат подвала свой будуар с большой позолоченной кроватью, устланной тонким бельем с причудливой лампой и красивым зеркалом. В другой день она вернулась с тяжелыми парчовыми портьерами. За прошедшие шесть месяцев их обиталище приобрело совсем другой вид.

Дитер вошел в освещенную свечами гостиную — теперь у них уже было электричество, но мать всегда предпочитала более уютный свет восковых свечей.

— Дорогой, это капитан Питер Рассел.

Дитер застыл посреди комнаты. К нему с протянутой в приветствии рукой подошел красивый мужчина в форме врага.

— Добрый вечер, молодой человек, — на прекрасном немецком произнес он.

Дитер спрятал руку за спину.

— Поздоровайся с капитаном, сынок. — Его мать с теплой улыбкой передала военному бокал с каким-то напитком. «Такая улыбка раньше была у нее, лишь когда она разговаривала с отцом», — подумал мальчик.

— Дитер, ты что, не слышал меня? — раздраженно воскликнула Софи.

— Хайль Гитлер! — Дитер выпрямился и вытянул руку в салюте, — заметив при этом, как его мать испуганно выдохнула и прикрыла рот ладонью. Капитан закинул голову и громко захохотал, и Дитер, который все еще стоял с поднятой рукой, ощутил гнев и унижение: как смеет этот человек смеяться, когда он салютует своей отчизне, демонстрируя, как он ею гордится? Как могла мать привести сюда этого солдата?

— Дитер! Веди себя прилично! — резко проговорила Софи.

— Мама, как ты можешь развлекать его? Ведь он наш враг! — быстро произнес Дитер по-французски.

— Молодой человек, мы больше не враги, а друзья. Кстати, ты сам француз, — также на французском, но с сильным акцентом ответил офицер.

— Я не француз! Я немец и горжусь этим! — возразил Дитер, который все еще стоял, выпрямившись, но руку уже опустил: было глупо стоять в салюте, когда этот человек с улыбкой смотрит на него, будто видит что-то забавное.

— Я понимаю твои чувства, — мягко сказал капитан.

— Не думаю, — ответил Дитер, повернулся и быстро вышел из комнаты, на прощание не отказав себе в удовольствии громко хлопнуть дверью. Со стен посыпалась штукатурка.

Мальчик прошел в свою комнату и забаррикадировал дверь ящиком, который он использовал как столик. Некоторое время он прислушивался к смеху, доносившемуся из гостиной, внутри него кипела злость. Пока за матерью и ее гостем не захлопнулась входная дверь, он так и не вышел.

В ту ночь он, сколько ни пытался, долго не мог заснуть. Он лежал в темноте с открытыми глазами и думал о том, что, когда мать вернется, он поговорит с ней, скажет, что она не должна заводить таких друзей, что отцу это не понравилось бы, что она совершает предательство.

Когда несколько часов спустя, уже под утро, входная дверь открылась, мальчик сел на постели. И тут он услышал голоса, серебристый хохот матери и ответный мужской смех. Она привела его с собой! Дитер со злостью ударил по матрасу рукой и некоторое время сидел, поджав колени и ожидая, пока мужчина уйдет. Прошло несколько минут, он услышал, как они прошли по коридору, скрипнула дверь в спальню матери. Они о чем-то шептались, хихикали, а Дитер все сидел на постели, ощущая, как в груди растет какой-то ком — ком гнева.

Он не знал, что ему делать, он чувствовал себя лишним маленьким ребенком. Внезапно мальчик услышал, как вскрикнула его мать. Спрыгнув с постели, он пересек комнату и в темноте начал шарить по стене, выискивая тайник, который он сделал в кирпичной кладке несколько месяцев назад. Достав оттуда один из своих пистолетов, он под аккомпанемент громких стонов, доносящихся из спальни матери, трясущимися руками зарядил его. Тут мать закричала, ее крик разорвал тишину ночи, и Дитер побежал к двери, но вдруг услышал счастливый булькающий смех Софи.

— О, Питер, это было чудесно! — проворковала она.

Дитер застыл в темном коридоре под дверью ее комнаты, одной рукой сжимая пистолет, а другой взявшись за дверную ручку. Он ощущал замешательство — ему казалось, что мать кричит от боли. Потом его руки безвольно опустились, и он поплелся назад, к себе. Он не собирался спать, но в конце концов, провалился в какое-то забытье. Когда наступило утро, Дитер решил, что не хочет видеть мать, предавшую его и память отца. Мальчик проскользнул в кухню и взял ломоть хлеба, намереваясь выйти наружу до того, как Софи проснется.

— Дитер, нам надо обсудить кое-что. — Его мать стояла в дверном проеме, загораживая выход.

— Я не хочу разговаривать с тобой, — дерзко ответил мальчик.

— Хочешь, не хочешь, а придется! Ты пока еще не понимаешь некоторых вещей.

— Да все я понимаю. Ты дружишь с врагом! Ты впустила его к себе в комнату. Он спал в твоей постели — а ведь раньше только папа там спал.

— Я понимаю, тебе трудно это принять, но, Дитер, мы больше не можем себе позволить иметь врагов. Питер и другие мужчины нужны мне — они помогают нам, а иначе как нам выжить?

— Но ведь у тебя есть я! — гордо произнес мальчик.

— Я это знаю, и я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал. Но какие бы усилия мы ни прилагали, это ничего не даст. Ты знаешь, сколько людей здесь ежедневно погибает от мороза и голода? Ты понимаешь, как нам повезло, что у нас есть еда и уголь, чтобы отапливать жилье?

— Это Питер давал тебе еду и топливо?

— Да, он и кое-какие его друзья.

— Тогда я лучше умру от холода и голода, чем возьму что-нибудь от них!

— Милый, милый Дитер! — Софи протянула руку, чтобы коснуться его, но он уклонился. — Что за глупый разговор! Эти люди добры к нам, они и так рискуют, помогая нам. Ты знаешь, что им запрещено общаться с нами?

— Тогда этот капитан плохой солдат, он должен выполнять приказы. Мой отец никогда бы так не поступил.

— А если бы он увидел, что мы умрем, если нам не помогут?

Дитер нахмурился, представив себе эту ситуацию и соображая, что сделал бы его отец.

— Он позволил бы нам умереть, но ни за что не предал бы Фатерлянд! — наконец провозгласил он.

— Дорогой, ты ошибаешься… Послушай меня. Твой отец уже давно разочаровался в нацистах. Он очень хотел, чтобы эта война — он называл ее несправедливой — поскорее закончилась, даже если бы это означало поражение Германии…

— Нет! Нет! — вскричал Дитер.

— Ты путаешь любовь к своей стране с преданностью к очень плохому человеку — Гитлеру.

— Если он был таким плохим-то почему же отец служил ему?

— Потому что у него не было выбора. Потому что, когда все поняли, чего хочет Гитлер, было уже слишком поздно.

— Я тебе не верю, — сказал охваченный сомнениями Дитер. Как мог отец говорить одно, а думать совсем другое? Для него честь была самым важным качеством офицера и джентльмена. Как мог он придерживаться таких убеждений и оставаться на службе? Мальчик покачал головой. — Я не верю, — повторил он еще менее уверенно.

— Тогда почему его застрелили? Почему его бросили в подвале, словно какую-то собаку? Потому что он не мог видеть того, что происходит с Германией…

— Нет, это неправда! Мой отец всегда был преданным Германии человеком. Наверное, это был несчастный случай…

— Но, Дитер…

— Я ухожу! — Мальчик резко повернулся и выбежал из комнаты. Но перед тем, как выйти из дому, он прошел к тайнику и достал два кинжала — один с простой рукояткой, а второй с украшенной сверкающими стекляшками. Подумав немного, он обмотал кинжалы тканью, привязал к поясу брюк и прикрыл свитером.

За восемь месяцев, прожитых вне баварского замка, он многому научился — прежде всего тому, что все на свете имеет свою цену. С этим открытием было связано другое — какой бы ни была вещь, среди американцев, менее ограниченных в деньгах, чем другие союзники, почти наверняка найдется человек, который захочет ее купить. И хотя законным путем попасть в американскую зону можно было, пройдя через пропускные пункты, ребенку, знающему город так, как его теперь знал Дитер, было довольно легко проникнуть туда, минуя их.

Этим утром он сделал еще одно важное открытие — кинжал с эфесом, отделанным блестящими стекляшками, имеет значительно большую ценность, чем обычный. Уже через час у него были мешочек кофе, ящик мясных консервов, еще один с консервированными персиками, несколько фунтов сахара и несколько банок сгущенного молока — продукты посыпались на него, словно из рога изобилия. Кинжал принес ему так много, что возникла проблема, как доставить все это домой.

— У тебя еще есть такие? — спросил толстый сержант, компенсируя недостаточное знание немецкого выразительной жестикуляцией и громким голосом.

«Как будто, если он кричит, я пойму его лучше», — подумал Дитер и кивнул.

— Тогда ты едешь со мной, друг.

Дитер с торжеством подъехал к дому на американском армейском джипе.

— Вот так, мама, — сказал он, когда коробки были перенесены в гостиную.

— Дитер, где ты достал все это? — Софи озадаченно посмотрела на сержанта, который стоял посреди комнаты, усмехаясь им обоим.

— Это был обмен, мэм, — ответил американец, уловив, в чем заключался вопрос. — У вашего сына была парочка неплохих кинжалов, которые он хотел обменять.

— Как это мило с вашей стороны. — Софи улыбнулась ему. Дитеру эта улыбка не понравилась — он опять почувствовал себя лишним.

— Он сказал, что у него есть еще несколько.

Софи перевела слова сержанта Дитеру. Мальчик неохотно вышел из комнаты — мать снова вела себя глупо, слишком много улыбалась, слишком часто смеялась. Он убрал кирпич, служивший дверцей его «сейфа», и осмотрел свои сокровища. У него оставалось два украшенных кинжала и три простых, а также кокарды и жестянка со стеклянными камушками. Интересно, они такие же, как стекляшки на кинжалах? В таком случае они тоже могут иметь ценность. Может быть, сержанту они понравятся? Но потом Дитер передумал — ему слишком нравилось играться с камушками, чтобы так просто отдать их. Он положил на место то, что осталось у него от отца — поднос и книгу, — и взял три кокарды. Железные кресты решил не отдавать: он так гордился ими, что просто не мог передать их врагу, который, как мальчик догадывался, вполне способен осквернить их.

В этот раз переговоры вела его мать, поэтому он стоял молча. Дитер был впечатлен: он и раньше знал, что Софи немного владеет английским, но судя по скорости, с которой она разговаривала с сержантом, за последнее время она заметно продвинулась в знании этого языка. «Наверное, ее научил капитан», — с грустью подумал Дитер.

Наконец американец ушел.

— Ты просто чудо! Ты знаешь, что он скоро привезет нам? Точно такую же кучу еды!

— За несколько кокард?!

Софи нервно хихикнула и потрепала его по затылку.

— Именно так, — проговорила она, но мальчик заметил, что она внезапно покраснела. — У тебя есть еще?

Дитер выбежал из комнаты и через минуту вернулся с остальными значками и с ножами. И так как мать умела менять все это на еду лучше, чем он, он передал все ей.

— Дитер, это просто чудесно. Это все, что у тебя есть?

— Да, мама, — солгал мальчик, надеясь, что она не заметит, что в этот раз покраснел он. Но Софи была поглощена кокардами и даже повизгивала от восторга.

— Теперь мы не будем голодать, правда ведь? — восхищенно произнесла она.

— Нет, и мы обойдемся без помощи этого англичанина, так? Я же говорил, что позабочусь о тебе!

5

Берлин, 1946–1947

Софи продолжала дружить с врагом — как с английскими, так и с американскими военными, и Дитер был просто убит тем, что его предали.

Его также расстроила и разозлила судьба его сокровищ: Софи вскоре обменяла их, как он ни умолял ее оставить все на черный день — как деньги, которые папа хранил в банке. Еще больше его рассердило то, что она приобрела взамен: шелковое покрывало на кровать, кое-какую мебель, соболью шубу в придачу к норковой, которая у нее уже была. Ни еды, ни керосина, ни угля у них не прибавилось. Когда же Дитер начал распекать ее, она на него разозлилась и сказала, чтобы он не лез не в свое дело. Но это было его дело — все эти вещи принадлежали ему.

Он начал избегать матери, проводить все меньше и меньше времени в их подвальном пристанище — теперь, когда в воздухе уже веяло весной, делать это было намного проще. А еще он начал посещать школу. Учитель, живший на их улице, организовал импровизированную школу на развалинах старой. Парт не было, ученики сидели на досках, положенных на стопки кирпича. У них было мало книг, поэтому приходилось делиться теми, что имелись. Бумага и карандаши были большим дефицитом — они писали мелом на шиферных плитах. Ученики не понимали, что из-за нехватки всего нужного для школы и необходимости внимательно слушать учителя и запоминать, они развивали в себе такое полезное для жизни качество, как феноменальная память.

Дитеру уже исполнилось девять лет, им владела жажда знаний, но хотя интеллект его быстро развивался, физически он заметно отставал — к его крайнему огорчению, росту ему откровенно недоставало. В надежде подрасти он каждую неделю измерял свой рост — ему хотелось быть высоким, как отец, а не маленьким, как мать. Теперь это стало еще одним ее качеством, которое ему очень не нравилось. Точно так же мальчик винил мать за темный оттенок своих волос — он хотел быть блондином, как отец, истинный ариец. Его глаза были правильного цвета, и как же ему было жаль, что цвет глаз не дополнялся правильным цветом волос!

Герр Шрамм, учитель, увидел тягу мальчика к знаниям и начал проявлять к нему интерес. Юргену Шрамму и его жене Лотти повезло больше, чем большинству людей, — в том смысле, что их дом остался почти цел и что много лет назад, еще до начала налетов, Юрген перенес свою бесценную библиотеку в подвал. Именно эти книги и обеспечивали существование маленькой школы. Заметив, насколько смышленым и жадным к учебе был Дитер, учитель стал давать ему книги домой — Дитер был единственным учеником, которого почтили таким доверием. Таким образом, мальчик был даже рад, что по вечерам мать уходила и он оставался дома один: теперь ему никто не мешал читать и учиться.

Юрген был хорошим учителем и своим учительским чутьем почувствовал: перед ним необычный, достойный особого внимания ребенок. Он составил для мальчика список полезной литературы; выяснив, что французский Дитера намного лучше его собственного, он стал учить его латыни, а открыв, что у ребенка хорошие математические способности (сам Юрген был гуманитарием, и довольно скоро ученик превзошел учителя), он заручился помощью профессора математики. Оба педагога считали, что молодой Дитер так одарен, что способен принести новой Германии немалую пользу.

Дитеру очень нравилось бывать у Шраммов, и скоро он уже проводил у них больше времени, чем дома. Словно бестелесный дух, он сутки напролет сновал туда-сюда между двумя домами — комендантский час все еще действовал.

— А твоя мама не возражает против того, что ты все время здесь? — однажды вечером спросила его Лотти, передавая ему тарелку картошки с сосиской.

— Ей все равно, что я делаю, ее никогда нет дома — она на гулянках.

Лотти над головой Дитера обменялась с мужем понимающими сочувственными взглядами.

— Она ведь еще очень молода, и ей хочется развлечений, — сказала Лотти, которой уже давно перевалило за сорок, хотя она ничуть не комплексовала по этому поводу.

— Она развлекается с врагом, и я никогда не прощу ей этого, — посмотрел в сторону мальчик.

— Дитер, если мы хотим, чтобы новый мир, новая Германия когда-нибудь возникла, нам следует начать мыслить по-другому. Мы не можем вечно таить в сердце ненависть.

— А я могу, — упрямо ответил девятилетний мальчик.

— Но, Дитер, ты не задумывался о том, что, возможно, наши вожди вели нас по неправильному пути? Что те, кто руководил нами, и были нашими настоящими врагами? — спокойным низким голосом проговорил Юрген.

— Нет, я никогда в это не поверю!

— Но ведь эти люди застрелили твоего отца, — мягко заметила Лотти.

— Я уверен, что это был несчастный случай. Мой отец был преданным солдатом Фатерлянда! — повысил голос Дитер.

. — Я тоже уверена, что так оно и было, но, возможно, именно потому, что он был не такой, как все…

— Герр Шрамм, мой отец был офицером и джентльменом. Честь значила для него больше, чем жизнь. — Дитер выпрямился на своем стуле.

— Да-да… — уклончиво сказал Юрген, взял с полки трубку и начал аккуратно набивать ее драгоценным в те времена табаком.

— Хочешь еще одну сосиску, Дитер? — обратилась к мальчику Лотти. Она уже успела привязаться к нему и даже начинала считать его своим внуком — ведь она знала, что собственного у нее уже не будет, их единственный сын погиб под Сталинградом. — А потом займемся следующим отрывком из оперы?

— Да, конечно, — ответил Дитер. И хотя никакой другой ребенок так бы не ответил, Юрген ничуть этому не удивился.

Дитер не мог с точностью сказать, когда понял, что его мать была проституткой. Этот факт вошел в его разум постепенно, по мере взросления — в девять лет он уже намного опережал по развитию своих сверстников.

Теперь он много читал и часто засиживался до поздней ночи, поэтому знал, что в некоторые дни мать возвращается в квартиру по нескольку раз. При этом мальчик обычно слышал мужские голоса, слышал, как мать вздыхает и стонет. Но теперь он знал, что это означает. Однажды вечером, возвращаясь от Шраммов, он увидел в парке на траве полуголую парочку. Охваченный любопытством, он затаился — ему хотелось увидеть женскую грудь, а также, если повезет, то, что у женщины между ног Мальчики в школе часто обсуждали женскую анатомию и то, откуда появляются дети, — их теории на этот счет были самыми разнообразными. Спрятавшись за кустом, Дитер смотрел, как мужчина засунул свою штуковину в женщину, которая лежала, расставив ноги и смеясь. Затем она начала стонать и вскрикивать. Мужчина отпустил ей несколько тяжелых пощечин, и она стала кричать все громче. Пока Дитер раздумывал, что ему теперь делать, женщина довольно рассмеялась, обвила ногами спину мужчины и притянула его к себе. Мальчик был уверен, что именно этим занимается его мать. Если бы он захотел, то легко мог увидеть все собственными глазами — в стене, разделяющей их комнаты, зияла довольно большая щель. Но он никак не мог на это решиться — ему хватало одних звуков.

Потом он услышал в школе разговор о женщинах, которые делают «это» за деньги, узнал, что существуют специальные дома, где их полно, и что некоторые из них стоят на улицах, предлагая себя мужчинам.

Теперь он подозрительно разглядывал всех женщин, которых встречал на улицах, — всех, за исключением Лотти. Он был уверен, что Лотти ни за что не станет делать ничего подобного.

Как-то мать одного из друзей Дитера вслух поинтересовалась, почему он и его мать никогда не стоят в очередях за продуктами. И действительно, у них дома всегда было полно еды, они могли даже раздавать ее. Женщина обратила внимание на банку американских консервов, которую Дитер принес с собой, и мальчик пожалел, что сделал это.

Однажды в начале зимы, которая выдалась намного более холодной, чем предыдущие, он спросил мать:

— Мама, ты спишь с мужчинами за деньги?

— Бог ты мой, что за странный вопрос! — рассмеялась Софи. Она гладила платье, опять собираясь куда-то пойти.

— Мне кажется, что спишь.

— Почему ты так думаешь?

— У нас больше вещей и еды, чем у других людей. Тебя никогда нет дома по вечерам. Ты приводишь домой мужчин, и я постоянно слышу, как ты стонешь.

— О, Дитер! Даже не знаю, что тебе сказать… — Глаза Софи наполнились слезами. Дитер не видел такого зрелища, наверное, уже несколько лет. Он почувствовал к матери жалость, но тут же подавил в себе это чувство, вспомнив, как часто она плакала в прошлом. А ведь она может жить без слез — за два года он убедился в этом.

— Как ты могла?!

— Нам нужно что-то есть.

— Мы запросто можем обойтись без шелковых шарфов и красивых светильников.

— Мне они необходимы!

— Мне стыдно за тебя!

— Да что ты можешь об этом знать? Ты ведь еще ребенок.

— Я только знаю, что это плохо.

— А что хорошо?

— Другие люди живут без этого.

— Я не знала, чем еще можно заняться.

— Папа никогда бы тебе этого не простил.

— Твой отец — последний человек, который может судить об этом!

Горечь в голосе Софи была Дитеру непонятна.

— Ты пустила врага в свою постель… отец никогда не понял бы тебя.

Софи рассмеялась — пронзительно, неприятно.

— Да что ты говоришь! — Она стояла, держа в одной руке утюг, а в другой шелковое платье. — Так ты считаешь, что с немцем спать можно, а с союзниками — нельзя? — Она снова захохотала и смахнула со щеки слезу, но это была слеза, выступившая от смеха. — О Дитер, ты просто золотце!

С этими словами она двинулась к нему. Мальчик отступил и воскликнул:

— Не прикасайся ко мне!

Софи поставила утюг на гладильную доску.

— Дитер, пожалуйста, послушай меня! Мне не следовало смеяться, я знаю. Нам необходимо серьезно поговорить. — Она села на стул, похлопав рукой по соседнему, и мальчик неохотно опустился рядом. — Понимаешь, я была на самом краю безумия. Нам нужна была еда. Я не такая, как большинство женщин, — ты же знаешь, как мы жили, какой избалованной я была. Не знала, чем я могла бы заняться. Я сделала это ради тебя…

— Вот уж неправда! Я отдал тебе кинжалы и значки, а ты обменяла их на ненужные вещи. Мы могли много месяцев жить на них. Ты поступила глупо!

— Мне нужны были друзья… — Софи начала всхлипывать.

— Но почему не друзья немцы?

— У них не было ни денег, ни еды. Посуди сам, ты же умный! — резко произнесла она.

Всхлипывания прекратились так же внезапно, как начались.

— Соседи говорят про тебя нехорошие вещи.

— Мне плевать на то, что они говорят! — Софи вскинута красивые ухоженные волосы. — Мы живем в ненормальное время.

— Я не хочу здесь оставаться.

— И куда же мы поедем?

— Во Францию — ты ведь француженка?

Софи опустила глаза на руки, которые она нервно сжимала, и посмотрела на них так, будто видела впервые в жизни.

— Мы не можем этого сделать.

— Почему? — поинтересовался Дитер.

— Из-за твоего отца.

— Не понимаю.

— Мои родные плохо его приняли.

— Но ты, же познакомилась с ним еще до войны! Вы поженились уже давно, я родился за два года до начала войны. Вы не могли знать, что она начнется.

— Да, но они все равно не одобряли моего выбора. Они слишком хорошо помнили предыдущую войну. А когда я уехала с Хайни, отец сказал, что для него я умерла и что мне лучше не возвращаться назад.

— Но это глупо! Война уже закончилась, а папа мертв.

— Видишь ли, для некоторых людей война никогда не заканчивается. — Дитер кивнул, это было ему понятно. — Кроме того, я слышала ужасные рассказы о женщинах, которые общались с немцами. Им отрезали волосы… — Софи нервно коснулась своих локонов, — мазали их дегтем… — Она содрогнулась. — Мне некуда возвращаться.

Ее взгляд стал отсутствующим, как будто она смотрела куда-то в грустное прошлое. Мальчик почувствовал, как его сердце стиснула жалость, и коснулся руки матери:

— Мы выкарабкаемся, мама. Прости меня.

— Все в порядке. — Софи взглянула на часы. — О Боже, я опаздываю!

Дитер нахмурился: это было совсем не то, чего он ждал.

Поток мужчин так и не прекратился. Каждую ночь из комнаты матери неслись похотливые звуки, и Дитер постоянно ощущал бессильную ярость. Когда-то мама была его идеалом, его путеводной звездой, но теперь эта звезда стремительно теряла свой блеск. Он не понимал, как она может спать с чужими людьми, как позволяет их обнаженным телам касаться ее. С каждым посетителем, побывавшим в ее постели, в Дитере умирала часть любви к матери. Он все чаще задумывался над тем, вернется ли когда-нибудь эта любовь, пока наконец не настал день, когда он понял, что сам этого больше не хочет.

Прошло еще четыре месяца. Однажды вечером, когда он был дома один, в дверь нетерпеливо постучали. Дитер открыл и увидел, что на пороге стоит какой-то человек. На улице было не очень темно — недавно выпал снег. Мужчина притопывал ногами от холода.

— Можно войти? — Он прошел в прихожую.

— Папа! — восторженно крикнул Дитер. — Папа? — с сомнением повторил он. Мужчина был высокого роста, со светлыми волосами, более худощавый, чем отец Дитера, но в остальном он был его точной копией. Даже то, как мужчина засмеялся, увидев охватившее мальчика возбуждение, напомнило ему об отце.

— Извини, что разочаровал тебя, парень. Я младший брат Генриха.

— О, ну конечно! Проходите, пожалуйста. — Смущенный своей дурацкой ошибкой, но ощущая восторг оттого, что он встретил родственника отца, Дитер провел его в гостиную.

— Вы тут устроились с комфортом. — Мужчина с надменным видом осмотрелся. Дитеру почему-то не понравилось то, как он это сделал.

— Моя мама любит уют, — заявил Дитер.

— Именно это я о ней слышал. — Мужчина рассмеялся снова, и теперь, в ярком свете, Дитер ясно увидел, что пришедший совсем не похож на отца. В его глазах застыло холодное выражение — даже когда он улыбался, улыбались лишь его губы.

— Мать дома?

— Нет.

— Но она вернется?

— Наверное.

— Тогда я подожду. — Мужчина сел на стул, аккуратно прикрытый симпатичной накидкой. Наверное, Софи подразумевала, что на этот стул будут больше смотреть, чем садиться — под весом мужчины накидка смялась, обнажив потертую обивку.

— А вы хорошо помните моего отца? — взволнованно спросил Дитер.

— Разумеется.

— Он был очень храбрым.

— Разумеется.

— И благородным.

— Разумеется.

— Налить вам чего-нибудь выпить? — спросил Дитер, ожидая, что ему опять ответят. — «Разумеется».

— Виски, — коротко бросил мужчина. Дитер побежал в кухню и с гордым видом достал бутылку из запасов, которые, как он знал, собрала мать. Наполняя бокал, он ощущал себя совсем взрослым. Гость внушал ему какую-то боязнь, но ведь он был родным братом отца, а значит, тоже благородным человеком! Без сомнения, он пришел, чтобы спасти их, забрать из этого подвала и этой трудной жизни. Мальчику хотелось броситься в дядины объятия так, как он бросался в объятия отца, но инстинкт подсказал ему, что это неудачная мысль, что этому человеку такое не понравится. Он подумал, можно ли рассказать дяде о коробочке драгоценных камней — теперь он уже знал, что это такое, и хотя почти не представлял их ценности, было понятно, что она немаленькая. Когда он вспоминал, как легко мог их утратить, то покрывался холодным потом. Мальчик уже начинал понимать, что с помощью этих камней он может радикальным образом изменить их жизнь — они могли бы переехать в сельскую местность, купить ферму… Но теперь, когда к ним приехал родственник, все пойдет по-другому. Он пока не будет рассказывать о камнях, сперва выяснит, можно ли доверять этому дяде. Жизнь уже успела научить Дитера тому, что доверять можно немногим людям. Он вернулся в комнату с бокалом виски в руке.

Тот час, который он провел в компании дяди, оказался не слишком приятным. Мальчик быстро истощил все возможные темы для разговора: он получал лишь односложные ответы. К тому же дядя был не слишком тактичен…

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Девять, почти десять.

— У тебя маленький рост, ведь так?

После этого Дитер оставил всякие попытки под держать разговор и сидел с обиженным видом. Его отец никогда не позволил бы себе такую бестактность!

Снаружи послышались шаги — это возвращалась Софи. Дитер надеялся, что она придет одна: хотя после войны минуло уже почти два года, ему все равно не хотелось, чтобы дядя знал, что она якшается с врагами.

— Дорогой, на улице так холодно! Приготовь своей бедной мамочке чего-нибудь погорячее. — Румяная от мороза, Софи вошла в комнату. В ее волосах, словно бриллианты, поблескивали снежинки. Она была так прекрасна!

— Йоганнес! — воскликнула она, но в ее голосе не было радости. Он пересекла комнату и, подойдя к Дитеру, быстро положила руки ему на плечи. — Давно ты здесь? — спросила она мужчину.

— Нет.

— Когда ты вернулся?

— Чуть больше месяца назад — русские очень не хотели отпускать меня, но у меня отыскался влиятельный заступник-американец. Мне еще очень повезло — это был просто ад.

— Мне так жаль…

— Вас захватили в плен? — с любопытством спросил Дитер.

— Софи, тебе придется уехать. Ты сама это понимаешь, — сказал Йоганнес, проигнорировав вопрос мальчика.

— Йоганнес, пожалуйста, не надо! Нам некуда податься!

— Это меня не интересует.

— Но ребенок…

— Такой же нарушитель права собственности, как и ты, — холодно перебил ее мужчина.

— Никакой я не нарушитель! Этот дом принадлежал моему отцу, а значит, теперь он мой! — уверенно заявил Дитер.

— А, так ты ничего ему не объяснила? Это было довольно глупо, Софи. — Дядя медленно повернулся к Дитеру, который стоял с колотящимся сердцем, ощущая, что происходит нечто ужасное. — Это мой дом, потому что наследник твоего отца — я. Ты незаконнорожденный.

Дитер перевел взгляд на мать и увидел, что она плачет. Но как такое может быть?

— Я не понимаю вас… Что значит это слово?

— Ты имеешь в виду «незаконнорожденный»? — язвительно улыбаясь, спросил Йоганнес. — Это означает, что у тебя нет никаких прав. Это значит, что твои отец и мать не были женаты, что твоя мать была всего лишь любовницей твоего отца. Это означает, что вам пора выметаться отсюда. — Он протянул бокал, словно требуя добавки. Двигаясь как автомат, Софи наполнила его, хотя Дитеру хотелось, чтобы она швырнула бокал дяде в лицо.

— Нет! Я вам не верю! — крикнул он.

— Йоганнес, пожалуйста, не делай этого! Ты же знаешь, что Генрих любил меня. Он сам тебе говорил, что собирается жениться на мне.

— Никогда ничего подобного не слышал. Сколько вы были вместе? Шесть, семь лет? Тебе не кажется, что он слишком долго не мог принять решение? — Йоганнес наклонился вперед, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Софи. — Ты была для него всего лишь удобной подстилкой, ничего более.

— Но он привез нас в замок!

— Только для собственного удобства. После войны он должен был жениться на Фриде фон Цоллен — они были обручены. Разве он не сказал тебе этого? Наверное, забыл.

И дядя Дитера засмеялся — это был холодный, безрадостный смешок.

— Я не верю тебе, нет! — запричитала Софи.

— Сэр, думаю, вам лучше уйти, — выступил вперед Дитер. Он так до сих пор и не понял всего смысла этого разговора.

— О нет, сэр, уйти придется вам. Я буду снисходителен — дам вам неделю на сборы. Потом я сам сюда въезжаю.

— Йоганнес, я сделаю для тебя все что хочешь… — Софи бросилась к мужчине, но он оторвал ее руки от своего пальто с таким видом, будто сбрасывал неприятное насекомое.

— Нет, Софи, слишком поздно. Ты ведь помнишь, у тебя был вы-. бор, и ты сделала его неправильно. Ты выбрала богатство, но теперь Генрих мертв, а ты осталась ни с чем. Как выяснилось, ты выбрала не того брата!

— Я обращусь к властям! — решительно заявил Дитер, понимая, что его мать сейчас ни на что не способна.

— О, правда? Я уверен, что твоя мама хочет, чтобы ты это сделал. Какие бумаги ты им покажешь? — с усмешкой спросил он Софи. — Наверное, отсутствие документов является для тебя большой проблемой?

— Разумеется, у нас есть документы. Я гражданин Германии, она моя мать — нас не могут разъединить.

— Ты гражданин Германии? Как забавно. Неужели твоя мать ничего тебе не сказала? Ты не немец, а француз — ты родился во Франции, а там любят внебрачных детей ничуть не больше, чем здесь.

— Нет! Ты лжешь! — заревел Дитер во всю мощь своих легких, в несколько прыжков пересек комнату и что было силы заколотил по дяде руками и ногами. — Я немец, и не смей говорить, что это не так! — успел крикнуть он, но тут Йоганнес сильно ударил его по голове, и он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит в кровати. Мать сидела рядом, держа его за руку и тихо повторяя его имя.

— О, Дитер, я думала, что он убил тебя. — Она прижалась к нему, но мальчик раздраженно отстранился.

— Скажи мне, что это все неправда, пожалуйста, мама!

— Прости, дорогой. Вероятно, мне действительно следовало рассказать тебе все… наверное, я надеялась, что Йоганнес погибнет, как и многие другие… Я надеялась…

— Значит, это правда.

Софи опустила глаза.

— Думаю, ты должна все мне рассказать, — спокойно произнес Дитер.

Услышанное оказалось даже хуже того, что он мог вообразить. Его дед и бабка со стороны матери вовсе не жили в большом замке, как он это себе представлял, а были всего лишь владельцами бара в промышленном городке на севере Франции, потомками самых обычных земледельцев. Софи дала Дитеру понять, что по сравнению с ее дедом и бабкой родители жили еще относительно неплохо.

— Ты хочешь сказать, что они были крестьянами?

— Да. Но это хорошие, добрые люди. Когда твой отец зашел в бар, они тепло приветствовали его…

— Ты познакомилась с папой в баре?

— Да.

— Но почему ты врала мне? Почему говорила, что твои родители богатые, что ты познакомилась с папой на выпускном школьном балу в Париже?

— Сама не знаю… — Софи заплакала, но ее слезы лишь усилили злость Дитера — ему даже показалось, будто вместо сердца у него стоит ледышка.

Сказка оказалась грустной. Софи рассказала, что после того как она забеременела и ее родители узнали об этом, они выгнали ее на улицу. Генрих снял для нее квартирку в Париже, и именно там родился Дитер. После начала войны молодой женщине стало опасно иметь покровителя-немца, и Генрих перевез их в Германию, поселив в фамильном замке. Никто из его родственников, кроме младшего брата Йоганнеса, не знал об их существовании.

— Но он же любил нас! — озадаченно нахмурил брови Дитер.

— Да, любил. Ты никогда не должен об этом забывать.

— Он бы женился на тебе после окончания войны?

— Ну конечно! — Софи вскинула голову и засмеялась.

— Сажи мне правду, мама.

Она посмотрела на сына большими полными грусти глазами.-

— Не знаю, Дитер.

Мальчик сидел, сжав колени и положив на них руки.

— Так ты поэтому не можешь получить документы?

— Да. Тебе было намного проще сделать это, ведь сейчас так много сирот с утерянными бумагами, и никто не задавал лишних вопросов.

— Думаю, я лучше посплю. — Дитер с мрачным видом отвернулся к стене.

После того как мать поцеловала его, поправила одеяло и ушла, он сел на постели и долгое время сидел в темноте, сжав кулаки и тихо повторяя:

— Я немец! Я немец! Немец! Немец!

6

Берлин, 1947–1948

Проблему выселения из страны, угрожавшую Софи, она решила довольно быстро — просто вышла замуж.

Дитер с первого взгляда невзлюбил своего отчима. Тот был старым, толстым, неуклюжим, а главное, он был англичанином. Чтобы организовать свадьбу, потребовалось немало времени: близкие отношения военных с жителями завоеванной страны все еще не одобрялись. Если бы Софи была немкой, оформление разрешения заняло бы вечность, но и ее утверждение о том, что она француженка, мало помогало — у нее не было документов. В спешке покидая замок, она взяла с собой то, что сочла необходимым, забыв захватить самое важное. Но в конце концов, французские власти, войдя в положение влюбленных, все-таки выдали Софи нужные бумаги.

Британцам это совсем не понравилось. Софи долго и нудно допрашивали о ее связях с Генрихом, интересовались, почему она всю войну прожила в Германии. Ее заподозрили было в шпионаже, но в чью пользу? В итоге здравый смысл все же восторжествовал: ее жених, сержант Боб Кларксон, служил при полевой кухне и вряд ли имел доступ к каким-нибудь военным секретам.

Софи с большим удовольствием вышла бы замуж за одного из тех блестящих молодых офицеров, с которыми она «дружила», но она не была настолько наивной. Про то, чем она занималась два последних года, многим было довольно хорошо известно. Офицеры могли с радостью гулять, кутить и спать с ней, но замуж? Ей пришлось бы ждать такого предложения еще лет сто.

Что касается Боба Кларксона, то тот был просто в восторге. Сорокачетырехлетний вдовец не мог поверить своему счастью, когда красивая элегантная француженка проявила к нему такой интерес. Он был еще более изумлен, когда она сказала, что ей ничего от него не надо. Как это было непохоже на других фройляйн, которых он знал, — тем нужны были не только деньги, но и продукты, сигареты, нейлоновые чулки, все, к чему он имел доступ. Но Софи, его Софи, была не такой: ей нужны были он сам, его компания, его дружба и его любовь.

Все это слишком походило на сон, и он так боялся, что сон развеется, когда спустя всего пять дней после знакомства сделал ей предложение. Когда же она приняла его, Боб долго не мог поверить, что ему так повезло.

Софи рассказала ему о своей проблеме с жильем и о том, что брат ее покойного мужа собирается вышвырнуть ее с ребенком на мороз, — она понимала, что правда звучала бы далеко не так впечатляюще и жалостливо. Все, что ей было нужно, — чтобы Боб замолвил за нее словечко перед чиновником, который заведовал предоставлением жилья бездомным. Так Софи осталась в своей подземной квартирке.

Когда Боб видел Софи и ее сына в их подвале, у него наворачивались слезы. Это место казалось ему темным и отвратительно обставленным. Ему очень хотелось подыскать им приличное жилье, в окна которого светило бы солнце. Но Софи держалась за эту квартиру с такой очаровательной страстью, что он уступил. В случае свадьбы это стало бы серьезной проблемой — квартира находилась слишком далеко от места его службы, а армейскому командованию не нравилось, когда солдаты жили в отдаленных частях города. Считалось, что это чересчур опасно, ведь сопротивление местного населения до сих пор не прекратилось окончательно. Даже теперь в некоторых районах города все еще было неспокойно. Но Боб пользовался определенной популярностью в своей части, и словцо, сказанное в нужное ухо, к тому же подкрепленное ящиком-другим виски из запасов, пребывающих в его распоряжении, сделали свое дело.

Если проблема и существовала, так это с мальчиком. Боб обычно легко сходился с детьми, но с этим у него ничего не получалось. Он не решился бы сказать, что Дитер ненавидит его, но иногда в его взгляде, обращенном на отчима, проскальзывало нечто очень близкое к ненависти.

— Мне очень жаль, Боб. Ты всегда так добр к нему, а он постоянно грубит тебе, — сказала как-то Софи, когда они рассматривали отвергнутый Дитером чудесный игрушечный поезд, который Боб приобрел у одного солдата, якобы «нашедшего» его.

— Софи, любовь моя, мы должны дать ему время. Не забывай, что его отец мертв, и до сих пор он был единственным мужчиной в семье — он ревнует тебя, но скоро это пройдет.

Боб ошибался. Никто из них не понимал, что Дитеру с некоторых пор было абсолютно все равно, что делает его мать, его расстраивало лишь то, с кем она это делает.

Большинство вечеров он проводил у Шраммов. Он учился со всепоглощающей страстью, а приходя домой, отдавал предпочтение одиночеству — читал свои книги, пересчитывал драгоценные камни. Последнее мальчик делал теперь каждый день, ибо Бобу он не доверял. Он уже знал истинную ценность камней. А еще он начал заниматься меновой торговлей. В их доме теперь всегда были вещи, нужные многим людям, — виски, сигареты, консервы… Он обменивал все это не на деньги, а на военные сувениры: форму, значки, пистолеты. У герра Шрамма была коллекция трофеев двух предыдущих войн — Франкопрусской и Первой мировой, — и учитель часто рассказывал мальчику, как выросла ценность этих вещей. Дитер сделал логичный вывод, что если собирать коллекцию трофеев войны, то когда-нибудь они значительно вырастут в цене. В качестве своего секретного склада он использовал одну из комнаток в подвале. При этом он аккуратно вел записи, регистрируя все приобретенное, а также то, в обмен на какие ценности он это приобрел.

Дитер поставил себе три основные цели в жизни: отомстить брату отца, стать богатым и выкупить отцовский замок. Он не знал, как он всего этого достигнет, но в том, что сделает это, мальчик не сомневался.

Когда Дитеру исполнилось одиннадцать, он начал ходить в настоящую школу. Ученикам не хватало многих вещей, но дисциплина все равно была строгой. После нескольких лет вольготной жизни дети с трудом переносили ограничения, навязываемые им школой, — но не Дитер. Он был сознательным и благодарным учеником.

Отчим прекратил попытки сойтись со своим пасынком, и между ними установился холодный, но вежливый вооруженный нейтралитет. Они здоровались по утрам и желали друг другу спокойной ночи, но это и все. Остаток дня один из них проводил на службе, а другой — в школе, по выходным же они не обращали друг на друга внимания.

К крайнему недоумению Дитера, Софи казалась вполне довольной своим мужем, а ведь тот обычно разговаривал лишь о своей работе на армейском складе! Во время еды он противно чавкал, часто пускал отрыжку и газы, не затрудняясь при этом извиняться, и пил, чтобы напиться. Единственная выгода от нового отчима заключалась для Дитера в том, что теперь он свободно говорил по-английски.

Софи же расцвела. Она набрала вес, и это явно шло ей, хотя и несказанно ее огорчало. Из ее глаз исчезло грустное выражение. У нее теперь было полно модных вещей и косметики — Боб иногда приобретал ей все это, используя свои все более широкие связи. Она постепенно становилась такой, какой была раньше.

Два года жизнь текла без особых встрясок, и вот как-то вечером Боб вернулся домой с известием, что он возвращается в Англию. Дитер встретил эту новость молчанием, а его мать обуял восторг.

— Как это чудесно! Магазины на Бонд-стрит, «Хэродс» — как я хочу все это увидеть своими глазами!

— Тише, милая, ты забыла, что у нас пока еще все продается по карточкам? Нельзя так просто зайти в магазин и купить что хочешь, — понимающе улыбнулся Боб.

— Но ты все равно достанешь мне то, что я захочу, ведь так? Тебе всегда это удается, ты такой умный! — Софи погладила мужа по затылку и хихикнула. Дитер с отвращением отвел взгляд.

— А ты что думаешь, Дитер? Только представь себе — ты будешь ходить в настоящую английскую школу.

— Спасибо, не надо.

— Дитер, не глупи.

— Я не глуплю, мама. Я не хочу ехать в Англию — мне хочется остаться здесь.

— Но как ты, мальчик, которому еще даже не исполнилось двенадцати, сможешь сам жить в таком большом городе? Теперь ты англичанин — Боб усыновил тебя, и ты можешь получить настоящее английское воспитание и стать джентльменом. Ты познакомишься с Робби, сыном Боба, он станет твоим другом.

— Да, мама, — машинально ответил Дитер.

— Ну, вот и ладно. Я знала, что тебе понравится эта идея.

Дитер извинился, встал и прошел в свою комнату.

— Он не слишком-то лучится счастьем, — мрачно заметил Боб.

— Все будет в порядке. Он до сих пор лелеет глупую мысль о том, что он немец. Оказавшись в Англии, он быстро об этом забудет.

Остаток вечера Софи провела, планируя будущее, — она зашла так далеко, что даже намекнула на то, что настало время им завести ребенка. «Ребенка Боба», — произнесла она, простодушно хлопая ресницами.

Следующим утром Дитер не пошел в школу, сказав, что плохо себя чувствует. Он стерпел материнскую суету вокруг себя и дождался, пока Боб и Софи уйдут — последние месяцы его мать подрабатывала, выполняя обязанности переводчика в части, где служил Боб.

Дитер спрыгнул с постели, взял ящик и два больших чемодана и аккуратно уложил свою коллекцию военных трофеев. В буфете, он забрал все консервы и открывалку. Затем скатал свой матрас и постель, достал из ящика в комнате матери все необходимые бумаги, в том числе ненавистные ему документы на усыновление и британский паспорт — он мог ненавидеть их, но понимал, что в этом городе они заметно облегчат ему жизнь. Напоследок он вернулся в свою комнату и достал из тайника в стене коробочку с драгоценными камнями, пистолеты, книгу Шиллера и поднос.

За домом стояла старая тачка, которую он нашел на какой-то стройке. Дитер пока еще ни разу не воспользовался ею, но инстинкт запасать все то, что могло оказаться для него полезным, подсказал ему перевезти тачку домой и спрятать под каким-то тряпьем. Уложив все свои вещи на тачку, он прошел в комнату матери и взял большую фотографию отца, стоявшую за купленной Бобом радиолой.

Он знал, куда пойдет, наверное, он всегда предполагал, что однажды это может случиться. Много лет назад, рыща по округе, он набрел на уцелевший лесок, в котором стояла небольшая хижина — очевидно, раньше ею пользовались дровосеки. Она стояла в зарослях кустарника и была надежно укрыта ползучими растениями и папоротником — ничего удивительного, что Дитер сам чуть было, не пропустил ее. Тогда он на всякий случай тщательно прикрыл хижину от людского глаза ветками и листьями и запомнил место. И вот теперь такой случай настал.

Отныне хижина была его домом. И пусть двенадцать исполнялось ему лишь через несколько месяцев, но жизнь в послевоенном Берлине быстро сделала его взрослым. Он знал, что справится.

Мальчику понадобилось несколько часов, чтобы дотащить тачку до того места. Разгрузив имущество, он спрятал тачку в лесу и вошел в свой новый дом. Первым делом он достал фотографию отца и нашел в деревянной стене гвоздь, чтобы повесить ее.

— Я не мог поехать туда, папа. Мне надо остаться, — сказал он улыбающемуся отцу.

Испания, 1992 год

Дитер взглянул на электронные часы на приборной доске машины. Как же летит время! Поездка выдалась простой — в основном благодаря сильнейшему шторму, который заставил многих не таких отважных автомобилистов остаться дома. «Как странно — большую часть пути я вспоминал детство», — подумал он.

— Детство! — вслух воскликнул Дитер и улыбнулся. Он не раз говорил жене, что, судя по всему, таким успешным человеком его сделало именно трудное начало жизни, а также трофеи, которые он раздобыл после войны. Дело в том, что небольшой арсенал огнестрельного оружия, накопленный им, оказался неплохим подспорьем: Дитер выяснил, что на подобные вещи всегда находятся покупатели.

При мысли о том, какому риску он подвергался, Дитер поежился. В первые послевоенные годы ношение оружия означало смерть или тюремное заключение, а он перемещался по Берлину, вооруженный до зубов. Останавливать ребенка никому не приходило в голову — забавно, правда? Не отрывая глаз от дороги, Дитер взял первый подвернувшийся под руку компакт-диск, вставил его в проигрыватель, вполне соответствующий прекрасному автомобилю, и под звуки Вагнера прибавил скорость. «Очень подходящий выбор», — подумал он.

Он прибыл в пункт своего назначения — испанский курортный городок на побережье — в запланированное время, к вечеру, и сразу поехал в отель. Пройдя в свой «люкс», быстро принял душ, сменил рубашку и галстук, проверил, заперты ли чемоданы и не забыл ли он взять ключ от номера, и вышел в коридор. Проигнорировав лифт, он сбежал по лестнице — не по главной, а по той, которой пользовался персонал. Дитер хорошо знал устройство этого отеля: лифты и главная лестница были расположены в одном месте и легко просматривались из вестибюля. Боковая же лестница заканчивалась небольшой дверью совсем рядом с конторкой портье, а там всегда, даже в это время суток, было людно. Незаметно проскользнуть оттуда на улицу было легче легкого.

Он быстро зашагал по все еще оживленной главной улице городка. Когда Дитер регистрировался, ему очень не понравилась внешность двух мужчин, сидевших в креслах напротив лифтов. Они вполне могли быть обычными туристами, но Дитер не любил рисковать. Чтобы убедиться в том, что за ним не следят, он прибегнул к обычной схеме: внезапно поворачивался и шел в обратном направлении; останавливался, чтобы поглазеть на витрины магазинов; нагибался, чтобы завязать шнурок. В конце концов он убедился, что хвоста за ним нет.

Дитер остановился на пересечении главной и второстепенной улиц, там, где на одном углу стояла аптека, а на другом — небольшой магазинчик. Из портфеля он достал номер «Ле Фигаро» и некоторое время стоял, читая газету. Прошла всего минута, и рядом с ним остановилось такси.

— Вы заказывали номер в отеле «Хуан», сэр? — спросил, высунувшись из окошка, водитель.

— В среду после полудня, — ответил Дитер с сильным акцентом — испанский не относился к числу языков, которыми он владел.

— В среду выдался хороший денек, — усмехнулся водитель и, повернувшись, открыл перед пассажиром дверцу заднего сиденья.

Дитер уселся в салон. Он очень редко пользовался общественным транспортом — в этом не было необходимости. Почувствовав неприятную смесь старых запахов табака, чеснока и человеческого пота, он поморщился и беспокойно заерзал на сиденье, мысленно пожалев, что не подложил газету, перед тем как сесть. Водитель сразу же бросил автомобиль в поток транспорта, не позаботившись при этом посмотреть в боковое зеркало — очевидно, он надеялся, что его защитит небольшая пластмассовая фигурка Девы Марии, в обрамлении искусственных розочек свисавшая с зеркала заднего вида. Он что-то произнес, но Дитер не стал отвечать. У него не было времени на бесполезную болтовню с таксистами, к тому же он очень плохо понимал испанский. Он нарочито открыл портфель и достал оттуда пачку бумаг. Испанец пожал плечами, замолчал и сосредоточился на вождении.

Дитер не стал читать свои бумаги — в этом не было нужды, он знал все цифры наизусть. Пока такси пробиралось через лабиринт узких улочек, он рассеянно смотрел в окно. Если за ними и следили, вряд ли преследователь мог остаться незамеченным. Он понятия не имел, где находится или куда едет: если учесть репутацию Его Превосходительства, такая неосведомленность была весьма желательной.

Он сам не знал, чего ради приехал сюда. «Наверное, ради старых добрых времен», — предположил он. Когда-то сфера его интересов была связана главным образом с нелегальной торговлей оружием. Он поставлял партии оружия в Палестину, Ирландию, во многие африканские страны — туда, где возникали «небольшие проблемы», как он это формулировал. Это были веселые деньки — он бороздил моря на списанном старом торпедном катере, ускользая от властей. И даже когда пограничники останавливали его, то никогда ничего не находили. После этого глухой, лучше всего безлунной, ночью происходила встреча в какой-нибудь отдаленной пустынной бухте. Да, то были чудесные времена — выброс адреналина в кровь всегда гарантирован. Это было, наверное, даже лучше, чем секс.

Дитер снова беспокойно пошевелился на своем сиденье — сравнение напомнило ему о его проблеме.

Вот уже много лет он не занимался подобными вещами. Он не касался оружия, даже не видел его и, конечно, ничего не доверял бумаге. Телефонные звонки с иносказаниями — вот и все, что было, да и то он имел дело лишь с некоторыми крупными клиентами вроде Его Превосходительства. Весь риск брали на себя другие — они занимались перевозками, передачей товара, он же оставался в стороне. В случае возникновения непредвиденной ситуации его личность почти невозможно было бы установить. И все это время его счет в женевском банке стремительно рос.

Даже небольшой необходимости в подобных делах теперь не было. Его законный бизнес процветал: у Дитера фон Вайлера было достаточно денег, чтобы обеспечить себя и своих детей до конца жизни. Когда одни страны накладывали на другие санкции, их с невероятной легкостью нарушали люди, подобные Дитеру, — они богатели на совестливости остального мира. Дитер много раз принимал решение, что последняя операция будет действительно последней, но затем раздавался звонок, и он не мог противостоять искушению. Наверное, он слишком жаден — ему всегда хотелось больше, на всякий случай. Именно так он поступал, будучи ребенком: пересчитывал свои пфенниги в марки и прятал их в старый носок. Теперь он вел операции только в швейцарских франках — американские доллары он не уважал. И следовало признать, что, пересчитывая свои миллионы, он испытывал такое же удовольствие, какое ощущал ребенком, пересчитывая свою сотню марок.

Такси со скрипом затормозило, и из какой-то арки с урчанием выехал большой черный лимузин. Не говоря ни слова, Дитер вышел из такси и пересел в роскошный салон огромной машины. На черных кожаных сиденьях салона с кондиционером он сразу почувствовал себя в своей стихии.

Его Превосходительство не был ему другом, Дитер никогда не совершил бы ошибки, включив его в число своих друзей. Он ничего не испытывал к этому человеку — так же, как старался не думать о характере его деятельности или о том, сколько невинных людей погибнет от доставленного им оружия. Все это не имело к нему никакого отношения, если бы он задумывался над подобными вещами, то никогда не преуспел бы в «торговле игрушками»..

Лимузин выехал из города и направился в сторону высокогорья. Было так темно, что вокруг ничего нельзя было разглядеть. Если бы Дитер обернулся и бросил взгляд сквозь тонированное стекло, он увидел бы огни города, поблескивающие на поверхности моря, словно светящиеся жемчужины.

Полчаса спустя они проехали сквозь ворота на дистанционном управлении, промчались по длинной, обсаженной кипарисами подъездной дорожке и остановились перед большим, богато украшенным белым зданием, которое наверняка не принадлежало Его Превосходительству, — без сомнения, он всего лишь арендовал его.

— Как приятно вновь увидеть вас, дорогой Тото! — проговорил Дитер, выходя из машины и протягивая руки к человеку в белом одеянии, в ожидании стоявшему на ступеньках.