Алчность

1

Нью-Йорк, осень 1992

Уолт хорошо знал, что его странствия по свету с целью отыскать какое-то чудотворное лекарство тревожили бухгалтеров его фирмы и забавляли работников, считавших подобные поездки такими же бесполезными, как поиски Святого Грааля.

Но Уолт все равно считал, что они ошибаются. Он любил повторять, что если бы образованные люди прислушивались к рассказам знахарей, то пенициллин и многие другие средства были бы открыты на сотни лет раньше. Одно только уничтожение бразильского тропического леса стоило человечеству Бог знает скольких лекарств. Уолт знал, что время сейчас бежит слишком быстро, и если такие люди, как он, не станут вкладывать значительные деньги в исследования и эксперименты, то многие вещи будут безвозвратно утеряны.

Работники его компаний, если бы они меньше боялись своего шефа, наверняка согласились бы с таким замечанием, но при этом упрекнули бы его за то, что он тратит почти все свое время на поиски средств от облысения и импотенции. А он бы ответил на это, что компании, выпускающей такую продукцию, с головой хватало бы денег на исследования лекарств от всех прочих болезней.

Поездки Уолта так часто заканчивались ничем (кстати, тот же результат принес и последний вояж в Бомбей и Каир), что он сам задумывался над тем, стоит ли в следующий раз лететь через полмира только для того, чтобы встретить очередного шарлатана, пытающегося надуть его. Но он всегда знал, что стоит ему услышать об очередном чудо-средстве, как он тут же отправится в путь. Эти поиски стали для него чем-то вроде наркотика. Кроме того, таким образом он воздавал память дедушке.

Больше всего на свете Уолт жалел о том, что его дед прожил недостаточно, чтобы стать свидетелем нынешнего процветания его компании «Дабл-Ю-Си-Эф»: он не успел увидеть огромных полей с лекарственными растениями, многочисленных фабрик и лабораторий, оснащенных по последнему слову техники, всеамериканской аптечной сети… Сейчас на него работали тысячи человек, но в самом начале своего пути он был так занят, что ему хватало времени лишь на одно письмо деду в месяц, да и то это было скорее не письмо, а отчет. Теперь, когда дед был мертв, Уолт сожалел, что не посылал настоящих писем и редко навещал его. Он так и не побывал на могиле Дензила. «Как-нибудь надо будет вырвать время», — подумал он, вставляя ключи в дверь своей двухуровневой квартиры на Парк-Авеню.

Он повесил пальто в стенной шкаф, обклеенный фотообоями, с изображением вида на Версаль. Затем достал из кармана черный кожаный блокнотик и, как всегда, записал время своего прихода. Уолта часто спрашивали, почему он фиксирует время всех мало-мальски значащих событий его дня, но он никогда не удосуживался объяснять это, отговариваясь тем, что любит иметь точное представление о распорядке своего дня. Его не останавливало даже то, что пришлось разработать специальный шифр, чтобы помешать Черити совать нос в его дела.

— Уолт, это ты? — крикнула его жена из зала, который ей нравилось называть салоном. Когда-то на его месте были три большие комнаты, но после перепланировки они превратились в одну, просто огромную. Окна здесь выходили на Центральный парк, но они были постоянно закрыты портьерами, такими вычурными, что Уолта всегда удивляло, зачем надо было дополнительно платить сотни тысяч долларов за вид из окон и при этом никогда его не видеть. Черити сидела за своим французским секретером восемнадцатого века и что-то писала. В камине, обошедшемся просто в невероятную сумму, горел огонь. Но Уолт всегда считал, что коль уж подобные вещи делают Черити довольной, то они стоят любых денег.

— Повезло на этот раз? — спросила она, не отрывая взгляда от списка, который составляла.

— Пока неясно. Надо будет провести более тщательный анализ средства от облысения — это вытяжка из мангового дерева. Но с лекарством от импотенции все как обычно — какой-то несчастный носорог погиб зря. Когда эти людишки наконец поймут, что им меня не провести?

Уолт сел на элегантный золоченый стул, стоявший у камина и предназначенный скорее для украшения, чем для удобства. Он решил, что поговорит с женой минут пять, а затем пройдет в свой кабинет и упадет на потрепанный, но такой уютный диван, который он так любил, а Черити ненавидела.

— Что это за список? — спросил он, скорее из вежливости, чем из интереса.

— Это список людей, которых я приглашу на благотворительный обед — сбор средств для ВИЧ-инфицированных и умственно отсталых детей.

— Что ж, похвально.

— Кажется, я слышу в твоем голосе иронию?

— Ну, что ты! Надо же что-то делать для бедняжек.

— Тем более, если учесть, в какой области ты работаешь…

— Именно.

— Ты не хотел бы рассказать моим дамам о том, какие исследования ты сейчас проводишь?

— Нет. Если желаешь, я поручу это Винтер Салливан.

— А, этой… — презрительно усмехнулась Черити. — Не думаю, что выступление такой дамочки будет воспринято всерьез.

— Ты хочешь сказать, такой молодой и красивой? — улыбнулся Уолт, представив себе, как отреагируют на появление Винтер подруги его жены — худые, как скелеты, и с одеревеневшими от многочисленных подтяжек лицами.

— Ничего я не хочу сказать. Просто дамам не понравится, если перед ними выступит какая-то секретарша.

— Винтер — наш лучший специалист по связям с общественностью. Она и впрямь очень хороша — знает, о чем говорит, и отлично формулирует свои мысли. Если я попрошу кого-то из химиков, они дадут ей все нужные данные: профессионалы не всегда способны подать информацию наилучшим образом.

— У нее такое глупое имя[5]!

— А мне оно нравится. Как она сказала, все дело в том, что она родилась в январе, а ее мать как раз читала роман Ду Маре «Ребекка». — Он улыбнулся, но выражение лица Черити стало еще более кислым. На самом деле она. и не догадывалась, что имела полное право дуться — ведь Винтер действительно очень нравилась Уолту. Он даже иногда думал, что его чувства к ней сродни влюбленности школьника. Уолт про себя улыбнулся этой мысли и тут же вздохнул — он сомневался, что их отношения когда-нибудь сдвинутся с мертвой точки.

— В январе нас пригласили на бал в Париже, — вспомнил Уолт.

— Но мы не можем поехать! — Его жена энергичным жестом отбросила свою золотую ручку. — Мы пообещали Колриджам, что поедем с ними на курорт в Аспен.

— Бал устраивает Гатри Эвримен, — спокойно продолжил он.

— Гатри?! Ты виделся с ним? — Черити повернулась и посмотрела ему прямо в глаза, ее лицо выражало возбужденный интерес. — Но он так не любит высшее общество!

— Ему исполняется пятьдесят.

— Я позвоню Джилли Колридж и все объясню. Она наверняка поймет — ведь это же Гатри! Там соберется весь мир! — Придя в сильное волнение, Черити хлопнула в ладоши, звякнув при этом многочисленными кольцами. Уолт улыбнулся ей и в который раз подумал, как сильно женщину могут изменить к лучшему дорогая одежда, опытные парикмахеры, драгоценности и хороший пластический хирург.

— Что же мы купим ему в подарок?

— Что-нибудь простенькое, ведь у него и так есть все. — Уолт встал. — Мне надо сделать кое-что. Увидимся. — Он пересек элегантное помещение, украшенное имитациями римских колонн и множеством золоченой мебели, и с чувством облегчения прошел в свою уютную комнату, где преобладали кожа и красное дерево.

Там он налил себе выпить — совсем немного, он никогда не опускался до больших доз спиртного потому, что много раз видел, до чего оно доводит людей. Поставив компакт-диск с Эллой Фицджеральд, он упал на свой старый диван, минут пять расслаблялся, а потом занялся бумагами, которые всегда накапливались на столе за время его отсутствия.

Уолт подумал, что хорошо уже то, что возможность побывать у Гатри обрадовала Черити — ведь это было большой редкостью. «Впрочем, — сказал он себе, — я ничуть не лучше ее: меня также волнует мысль, что я знаком с таким человеком». В этом они с женой были похожи: оба обожали компанию знаменитых людей.

Уолт Филдинг всегда признавал эту свою странную слабость. Ему даже казалось, что он знает ее причину: это был еще один способ продемонстрировать всем, какого успеха он, мальчик из лесной глуши, добился в жизни. Но существовало и еще одно, более важное соображение, хотя в этом он никогда и никому не признавался: водясь с известными людьми, он пытался произвести впечатление на мать. При таких знакомствах его имя и фотографии часто появлялись в глянцевых журналах и в газетных отделах светской хроники. Теперь мать наверняка знала о его положении в обществе, о том, какого успеха он добился.

Уолт положил голову на вышитую подушку — подарок жены. «Деньги — это главное», — гласила надпись, чуть ниже было вышито «Черити». Чувствуя себя смертельно уставшим, Уолт закрыл глаза и сказал себе, что посидит так минут пять.

Несмотря на свое решение никогда не вспоминать о матери, он часто думал о ней. Вот и сейчас он задумался, как у нее идут дела и как она теперь выглядит: Уолт всегда представлял ее точно такой, какой она была в тот день, когда они виделись в последний раз…

Штат Орегон, 1966

— Жениться? В твоем-то возрасте? Уолт, ты с ума сошел? Тебе же едва исполнилось двадцать, ты еще слишком молод!

— Нет, мама, — тихо ответил юноша, уставившись на блюдце с печеньем, которое мать всегда пекла к его приезду. Это стало для них каким-то ритуалом.

— Но ты даже ни разу не сказал мне, что тебе нравится Черити, не говоря уже о любви!

— Да, мама, но в жизни всякое случается.

Розамунда, которая до сих пор носила траур, абсолютно не шедший ей и делавший ее еще более бледной и измученной, грустно посмотрела на сына.

— И давно это у вас? — спросила она.

— Со смерти отца, — честно ответил Уолт.

— А, ну тогда понятно, почему я ничего не заметила, — печально проговорила его мать — она сама не раз признавалась ему, что те черные месяцы пролетели, как страшный сон. И даже теперь жизнь была для нее лишь тягостной обязанностью. Уже более двух лет она несла тяжкую ношу скорби и боли. Розамунде казалось, что все это вросло в нее, стало частью ее тела — как ребенок, но с тем отличием, что от этого бремени ей уже никогда не разрешиться. Единственным, что ее радовало в жизни, были короткие приезды Уолта.

— Жаль, что ты не приезжаешь домой почаще, — произнесла Розамунда своим усталым голосом. Судя по всему, она решила сменить тему, ведь предыдущая доставляла ей слишком сильную боль.

— Мне тоже, мама. Но я не могу рисковать своей работой в аптеке.

— Ты не обязан там работать — ты ведь знаешь, что дед и так оплатит все твои расходы.

— Нет, мама, этого не будет. Может быть, если бы я поступил в Калифорнийский университет, как мы планировали, я бы и согласился, но учеба в Вестлейке стоит так дорого, что даже деду такие расходы не под силу, — мягко, и в то же время категорически, произнес Уолт. В конце концов, это из-за матери он отказался от места на фармацевтическом факультете Калифорнийского университета — лучшем в стране — и перевелся в Вестлейк, дорогой частный университет, который к тому же оказался далеко не самым лучшим. К его плюсам относилось то, что в отличие от многих других вузов он предлагал курс фармации и находился в сотне миль от его дома. При сыне Розамунда всегда старалась сдерживаться, но он не раз слышал, как она плачет по ночам, и когда Уолт упомянул о возможности перейти в Вестлейк, она заплакала от радости и обняла сына, таким образом предопределив его академическую судьбу.

Уолт отнюдь не возлагал на нее всю ответственность — в конце концов, решение принимал он сам, кроме того, если бы не смерть отца, ему не пришлось бы менять университет. Но какой смысл размышлять о том, что было бы, если бы не… А так он по крайней мере все шесть лет обучения будет, можно сказать, рядом с матерью.

Дед сразу же согласился — да иначе и быть не могло, ведь он очень любил свою дочь и понимал, как тяжела ноша, которую приходится нести Уолту. Но юноша, понимая, что вся вина за случившиеся лежит на нем, настоял на том, что будет работать и частично оплачивать свое обучение.

Он получил работу в единственной аптеке городка Вестлейк, она была расположена в миле от университета. Уолт работал там пять вечеров в неделю, а в субботу — весь день, поэтому учиться ему было непросто. Почта каждую ночь он, отработав несколько часов в аптеке, еще и грыз гранит науки так, что ему редко когда удавалось поспать более четырех часов. По воскресеньям, несмотря на осуждающие взгляды хозяйки, ярой пресвитерианки, он все утро спал, а день и вечер использовал для того, чтобы нагнать учебную программу. Его отметки были довольно высокими, однако он постоянно чувствовал усталость.

Он знал, что мать представляет его себе в аккуратном белом халате, помогающим аптекарю отпускать таблетки и снадобья. Но это было не так. Несмотря на постоянные намеки и откровенную демонстрацию интереса, до сих пор Уолту разрешали лишь подавать покупателям молочные коктейли, содовую и мороженое — аптека была совмещена с кафе.

Почта все его однокурсники жили довольно богато — у них были автомобили и деньги, которыми их снабжали чадолюбивые родители. Уолт почти не общался с ними: он просто не мог позволить себе принимать участие в их развлечениях. Часто, глядя, как его однокашники познают радости праздной жизни, он ощущал себя чужаком. Он видел, как они пьют, курят траву, употребляют ЛСД — словом, берут от жизни все, и находил их отношение к учебе крайне легкомысленным. Работа и высокие оценки были для него слишком важны, чтобы рисковать ими ради таких развлечений, поэтому Уолт всегда отклонял предложения однокурсников позабавиться вместе с ними. Вскоре его сочли занудой и оставили в покое. Он даже был вынужден отказаться от своей мечты завоевать место в сборной университета по американскому футболу.

Приблизительно раз в полтора месяца ему удавалось обменяться сменами со вторым помощником аптекаря, копившим деньги на свадьбу, и поехать домой. И каждый раз он пытался избежать встреч с Черити, но тщетно: она всегда знала, о его приезде, даже в тех случаях, когда он сам не был уверен, удастся ли ему вырваться. Иногда юноша подумывал, не влезла ли она каким-нибудь образом в его душу, — иначе откуда ей всегда известно, что он собирается делать?

Черити так и не отказалась от своего плана выйти за него замуж, и теперь угрожала, что если он и на этот раз не скажет матери об их намерении, она сообщит ей обо всем сама.

— Черити, но ведь это шантаж, — устало проговорил Уолт.

— Да, конечно, — спокойно признала девушка.

Так что ему, хочешь не хочешь, пришлось поведать матери о своих матримониальных планах.

Доев печенье, он сидел и раздумывал, как выйти из дому, не огорчив мать еще сильнее, и как пройти в город так, чтобы не повстречаться с Черити. Уолт собирался повидаться со своим другом Габби, который пришел в отпуск из армии и сейчас был в своем трейлере на другом конце городка.

— У Габби родился еще один мальчик, — сообщила мать; вытирая руки полотенцем.

Уолт довольно улыбнулся — неприятный разговор о его женитьбе наконец-то завершился.

— Я как раз размышлял, хватит ли у меня душевных сил дойти до Габби. Знаешь, мама, иногда мне кажется, что ты читаешь мои мысли.

— Очевидно, у меня это получается не всегда. Иначе я знала бы о Черити, ведь так? — Розамунда села за сосновый стол напротив него.

— Ох, мама, мама… — сказал юноша, стараясь не встретиться с ней глазами/

— Эта девушка совсем тебе не пара. С твоими мозгами ты мог бы заполучить кого угодно. Она здесь никому не нравится, она такая недоброжелательная… Ну зачем тебе это? Ее даже нельзя назвать симпатичной. — Розамунда нервно сворачивала и разворачивала снежно-белую скатерть. — К тому же говорят, что с ее семьей что-то не в порядке. Сестра миссис Хорнбим доживает свой век в сумасшедшем доме, а двое ее детей умерли вскоре после рождения, — мрачно проговорила она.

Уолт молчал.

— Сын, прислушайся к моим словам, пожалуйста. Ты ведь не хочешь взвалить себе на плечи эту ношу — как бедолага Габби? Он работает автомехаником и живет в трейлере, ему-то в жизни уж точно ничего не светит. Может, дело в ребен… — начала мать и тут же закрыла рот огрубевшей от домашних дел ладонью. — Извини, Уолт. Наверное, все дело именно в этом? Она беременна, и ты просто обязан на ней жениться? Что за глупость ты сотворил!

— Нет, мама, она не беременна. Я даже не спал с ней.

— Тогда в чем дело? — громко спросила Розамунда. Уолт не знал, почему она вдруг повысила голос — от раздражения или от боли. — Как бы мне хотелось, чтобы твой отец был жив!

— Я не могу сказать тебе этого. — Он поднял взгляд, ожидая, что увидит мать плачущей, но ее глаза были сухими.

— Уолт, ангел мой, ты сам знаешь, что можешь сказать мне все что угодно.

— Но не это, — ответил юноша, отводя глаза. Он часто представлял себе, как расскажет все матери, попросит ее простить его, сбросит с души груз вины. И она, конечно же, облегчит его боль — так же, как в детстве обмывала его синяки и лечила его тело.

— Уолт, ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше, чем саму жизнь! Ты должен понимать, что ничто сделанное тобой не способно помешать мне любить тебя.

— Ничто? — еле заметно улыбнулся юноша.

— Ничто, — повторила его мать. — Расскажи мне все, позволь мне помочь тебе. Ты ведь не хочешь жениться на Черити?

— Нет, — ответил Уолт, почувствовав облегчение от этого признания.

— Тогда в чем дело? Ну скажи же, Уолт, я ведь твоя мама. — Розамунда мягко улыбнулась ему и похлопала по руке.

— Она увидела, как я кое-что сделал, и сказала, что если я не женюсь на ней, она донесет на меня, — ответил он, понимая, как глупо, как по-детски звучат его слова.

— О, Боже! — рассмеялась Розамунда. — Но что она могла видеть? Как ты кого-то поцеловал? Или украл яблоко? Ты нарушил закон? — Она все еще смеялась, не в силах поверить в абсурдность ситуации.

— Она видела, как я убил отца, — услышал Уолт собственные слова. Он не хотел этого говорить, но было уже поздно: мать выпрямилась на стуле и мгновенно стала очень серьезной.

— О нет, — скорее выдохнула, чем произнесла она. — Ты это не всерьез.

— Мама, это правда. Я не хотел, просто так получилось. Это был несчастный случай, но…

Он не мог рассказать ей о весле и об удивленном выражении на лице Стива — или все-таки мог?

— Что произошло? — удивительно спокойно спросила мать.

— Думаю, у него был апоплексический удар — ты сама говорила мне, что это может случиться в любой момент. И я… сам не знаю почему, но вместо того, чтобы вытянуть его из воды, я ударил его…

— Но почему? Уолт, скажи мне, почему ты это сделал?

— Потому что он избивал тебя. Я просто не мог больше этого выносить. — Он опустил взгляд.

По его щеке с силой ударила материнская рука.

— Ты не мог этого выносить?! Да при чем тут ты?

— Но я люблю тебя, и мне было больно видеть, как ты страдаешь…

— Ты меня любишь? И ты осмеливаешься заявить это после того, как забрал у меня единственного мужчину, которого я любила?

— Но как ты могла любить его?!

— Да, кто ты такой, чтобы указывать мне, кого я могу любить, а кого нет? Он бил меня только тогда, когда напивался, он не хотел этого. — Розамунда стояла, опершись ладонями о стол и яростно глядя на него.

— Он мог и убить тебя.

— Какай же ты идиот! Он ни за что не убил бы меня, ведь он меня любил! Когда он не пил, мы были так счастливы! Эти случаи становились все более редкими. Что же ты наделал? Что ты сделал с моей жизнью? — Мать откинулась на спинку стула и замерла так.

— Мама, мне очень жаль…

— Жаль! — взвизгнула она. — Какое бессмысленное слово! И это, после того, что ты натворил! И ты еще говоришь, что любишь меня? — Она рассмеялась, но этот смех был страшен. Уолт знал, что уже никогда не забудет этого жуткого звука.

Вдруг мать встала, опрокинув стул, быстро пересекла кухню, взяла его сумку и подала ему:

— Убирайся, Уолт! Убирайся из моего дома и из моей жизни! — Она сорвалась на крик. …

— Мама, это был несчастный случай.

— Но он был, Уолт, и вот тебе его последствия. А теперь уходи. Пока я жива, я не хочу больше тебя видеть. Иди к своей Черити, а я буду молить Бога, чтобы он ниспослал тебе такую же ужасную жизнь, на которую ты меня обрек. Я ненавижу, тебя, сын, и буду ненавидеть до самой смерти.

2

Штат Орегон, 1966–1967

Уолт сидел в кабине большого грузовика, шофер которого согласился подбросить его до Вестлейка, и, чувствуя себя полностью опустошенным, невидящим взглядом смотрел на дорогу перед машиной. Водитель, ради него нарушивший установленные его компанией правила, уже отказался от попыток завязать разговор и теперь с мрачным видом вел грузовик на север.

Уолт чувствовал такую усталость, что хотел бы заснуть, но мрачные мысли не позволяли ему сделать это. В голове пульсировала тупая боль.

— Принял вчера лишку? — заметив его резкое движение, поинтересовался шофер.

— Что? — Уолт очень медленно повернул голову.

— Бурно провел ночь? — Мужчина поднес к губам воображаемый стакан.

— Да, что-то в этом роде, — ответил Уолт: было проще согласиться. На самом деле водитель был почти прав — за последние сутки он не выпил ни капли, но испытывал такое чувство, будто несколько дней пил не просыхая. Его тошнило, по голове словно били молотом, в висках ощущалась тяжесть — словом, все симптомы похмелья, но оно было вызвано не алкоголем.

Шофер понял реакцию юноши как согласие поговорить. Уолт предпочел бы, чтобы тот молчал, но, изредка вставляя в его монолог свои восклицания, он создавал у мужчины впечатление, что внимательно его слушает.

Проносились мили, а Уолт все сидел, сгорбившись и погрузившись в свои мрачные мысли. Раньше ему казалось, что он знает мать, что она любит его, что если и не испытывает ненависти к мужу, то по крайней мере не любит его. Но, как же он ошибался! Убив отца, он лишился и любви матери.

Целую неделю юноша пролежал в своей комнате. За все это время он ни разу не выходил наружу, обходясь черным кофе, печеньем и конфетами, которые он нашел у себя в буфете.

Всю неделю он ожидал гостей. Теперь, когда мать все знала, Черити уже не могла навредить ему, рассказав обо всем его матери, но ведь оставалась полиция! Уолт все ждал, когда же за ним придут, но так и не дождался.

Вместо этого приехала Черити. Было воскресенье, и его хозяйка, миссис Чезмен, исполнив свой религиозный долг, разбудила его, постучав в дверь.

— Там внизу какая-то девушка, говорит, что она ваша невеста, что вы ее ждете.

— Черити?

— Она не представилась. Предлагаю вам одеться поприличнее. Надеюсь, вы не будете развлекаться с ней в моем доме?

— Ну что вы, миссис Чезмен! — ответил он, про себя подумав, почему его хозяйка всегда носит эти ужасные огромные шляпы.

Черити дожидалась его в гостиной. Она была все такой же долговязой, но ее худоба теперь превратилась в модную стройность. Ее мышиного цвета волосы до плеч были мелированы, чтобы придать им хоть какой-то объем, она зачесала их назад и перевязала лентой. Черити уже знала, какое впечатление производят на людей ее красивые карие глаза, и всегда подводила их черным карандашом, таким образом отвлекая внимание от своей тяжелой челюсти. Но пластинки, которые она носила на зубах, сделали свое дело: теперь ее зубы были почти идеальными — ровными и белыми. Ее по-прежнему нельзя было назвать ни красивой, ни привлекательной, но она хотя бы стала терпимой.

— Черт возьми, что ты здесь делаешь? — вскричал встревоженный Уолт, заметив у ее ног чемодан.

— Приехала к тебе.

— А как же школа?

— Я закончила ее этой весной. В колледж я решила не поступать — в этом нет смысла, ведь мы скоро поженимся. Я никогда не хотела работать, как некоторые другие девочки, я мечтаю быть настоящей домохозяйкой и матерью. — Черити доверительно улыбнулась ему.

— О, Боже, Черити! — Его ноги подкосились, он опустился на стул напротив нее. — Но как я смогу тебя содержать? Мне только двадцать лет, и мне еще четыре года учиться. Ничего у тебя не выйдет!

— Выйдет, дорогой, я все обдумала. Я найду работу и стану помогать тебе. Тебе больше не надо будет столько трудиться.

— А твои родители? — ухватился юноша за последнюю соломинку надежды. — Наверное, твой отец пришел в ярость, когда узнал, что ты уходишь из дому?

— Вовсе нет. Ты всегда ему нравился, он знает, что ты очень умный и обязательно станешь богатым — что может быть лучше для его маленькой принцессы? — Черити жизнерадостно улыбнулась. — Я рассказала им, что задумала, и они не возражали. Я сказала, что сниму комнату — им бы не понравилось, если бы они узнали, что мы живем вместе, по крайней мере, пока мы не… — Девушка многозначительно подняла бровь. — Они знают, что я буду хорошей девочкой, — добавила она, словно положив конец обсуждению.

— Я не могу сейчас жениться на тебе…

— Да, конечно. Мы поженимся в следующем году, тогда тебе будет двадцать один, а мне — девятнадцать.

— Но после университета меня заберут в армию…

— Не обязательно. Мой дядя — член законодательного собрания штата, разве ты не знал?

— Но ведь Габби отправляют во Вьетнам.

— Лишь по его собственной глупости. Он сам захотел пойти туда, вероятно только потому, что решил сбежать от Мэри-Лу.

— Я не буду уклоняться от призыва! Само собой, я не хочу идти служить, тем более во Вьетнам — да и кто хочет? Но такой способ не для меня.

— Посмотрим, — ответила Черити и присела напротив него. — Как бы там ни было, я буду дожидаться тебя. Когда герой вернется домой, его встретит любящая жена.

— Я рассказал матери о том, что произошло, — сказал Уолт, чувствуя, что уверенность Черити в разработанном ею плане начинает раздражать его.

— Я знаю, я встречалась с ней. Это было не слишком приятно, скорее наоборот. Она хотела узнать все о том, что случилось в тот день, — она словно желала убедиться, что ты действительно сделал это.

— Теперь ты уже не можешь навредить мне.

— Но остается полиция… — Черити улыбнулась бесившей его самоуверенной улыбкой. — Послушай, Уолт, почему бы тебе не принять все как есть? Нам суждено пожениться, ты не сбежишь. Я знаю, что ты меня не любишь, но это дело времени. Я понимаю, что ты, такой красивый, можешь затащить в постель любую девчонку, но ведь я теперь выгляжу намного лучше, чем раньше, правда?

— Ты стала настоящей красоткой, — проговорил Уолт, внезапно почувствовав, как его охватывает жалость к ней.

— Ты серьезно? О, Уолт, ты такой милый! — хихикнула девушка. — Все будет не так уж плохо — я буду помогать тебе, стану хорошей женой. Пожалуйста, женись на мне! В следующем году…

За весь год перед их свадьбой Уолту абсолютно не в чем было упрекнуть Черити. Она сняла для себя комнату в доме, расположенном в соседнем квартале. Днем она работала помощником адвоката, а по вечерам официанткой в забегаловке, популярной среди студентов университета Вестлейка.

В каком-то смысле Уолту даже нравилось то, что она была рядом. Она стирала и гладила его вещи, не дожидаясь, пока он об этом попросит. По воскресеньям она готовила для него тушеное мясо. Юноша признавал, что ему приятно сидеть у нее и беседовать со знакомым человеком о своем доме. Здесь он мог хоть немного расслабиться — Черити понимала его, в отличие от его однокурсников. Они разговаривали, но он никогда не прикасался к ней, даже ни разу не поцеловал.

Целый год Черити на всем экономила, и того, что она накопила, хватило, чтобы внести первый взнос за небольшую квартирку, которую она отыскала. Уолту квартира из двух комнат, кухни и ванной не понравилась — она показалась ему мрачной.

— Зато она нам по карману, — уверенно отвечала Черити.

Теперь, когда свадьба казалась Уолту неизбежной, он и сам начал понемногу откладывать на мебель и тому подобные вещи — как говорила его мать, это были деньги «на всякий пожарный». На свадебное путешествие денег не было.

Хотя Уолт с Черити и пригласили Розамунду на свое бракосочетание, она нс сочла нужным приехать. Ее поступок просто ошеломил всех.

Хорнбимы крепко обиделись на нее, но добрая по натуре мать Черити убедила мужа, что причина подобного поведения в том, что Розамунда все еще не оправилась от горя, вызванного смертью Стива. Однако миссис Хорнбим так и не нашла хоть сколько-нибудь убедительного ответа на вопрос, почему Уолт, прежде такой заботливый сын, теперь совсем не навещал мать. Она пробовала выпытать это у зятя, но безуспешно.

Свадьба получилась на загляденье. Она проходила в местной гостинице — большом здании в швейцарском стиле, стоявшем на живописном берегу озера. Уолт и Черити были повенчаны под симпатичным, украшенным розами тентом из тончайшего муслина, трепетавшего на легком ветерке. В торжествах фигурировали восемь подружек невесты, один паж, четырехъярусный праздничный торт, струнный квартет и сто пятьдесят гостей — все со стороны невесты.

Ко всеобщему удивлению, Черити, в полупрозрачном шелковом платье с вырезом сердечком, в пышной юбке и с розочками в прическе, выглядела почти красавицей. Миссис Дьюэр, продавщица местного магазина скобяных товаров, была далеко не единственной из гостей, кто, поздравляя молодых, не сумел скрыть изумления в голосе.

Уолт на протяжении всей церемонии чувствовал себя неловко — он видел, что многие гости о чем-то перешептываются и бросают на него изумленные взгляды. Он даже знал, о чем они говорят — они размышляли, почему преданный сын перестал навещать одинокую мать и почему любящая мать проигнорировала свадьбу?

Он всегда был рад видеть своего старого товарища Габби, а в такой обстановке — и подавно. Но ему хватило одного взгляда на бледное измученное лицо друга, чтобы понять, что тот побывал в настоящем аду.

— Болит? — спросил он, указав на правую ногу Габби, в которую через два месяца после его приезда во Вьетнам попала пуля. Габби полгода провел в госпитале и до сих пор передвигался с помощью трости.

— Иногда, обычно когда мне хочется пива, — засмеялся его друг, но Уолт готов был поспорить на любые деньги, что Габби лжет. — Впрочем, когда я думаю об альтернативе, меня совсем не тянет жаловаться.

— Что за альтернатива?

— Деревянный костюм. Именно он достался почти всем остальным ребятам из моего взвода, так что раздробленная кость — это лучшее из того, что случилось со мной в том аду.

— Так там и впрямь настолько плохо?

— Намного хуже, чем ты можешь себе представить. Уолт, пообещай мне, что не будешь проявлять этого гребаного геройства — если у тебя есть возможность избежать призыва, хватайся за нее двумя руками. Туда лучше не попадать.

— Черити сказала, что у вас есть дядя, который может помочь с этим. — На лице Уолта отразилась борьба с собственной совестью. — И что же ты теперь собираешься делать?

— О, я теперь снова надеюсь, что стану юристом. Я слышал, что существует какая-то программа переподготовки ветеранов, но чтобы пробиться через всех бюрократов и быть зачисленным, одного героизма будет маловато. Такое впечатление, что нам намеренно вставляют палки в колеса — деньги они, что ли, экономят? Я уверен, что когда эта война закончится, о нашем существовании сразу же забудут, ведь только так они смогут смыть с себя вьетнамский позор.

— Не верю! — воскликнул Уолт.

— Может, поспорим? — одними губами улыбнулся Габби.

— Я тут слышал, что скоро тебя можно будет поздравить с очередным ребенком — кажется, уже третьим?

Габби внимательно поглядел на Уолта, словно пытался понять, не смеется ли тот.

— Он мой, — уныло проговорил он.

— Черт возьми, Габби, что это значит?

— Ты что же, не слышал всех этих разговоров про Мэри-Лу? — Габби издал короткий сухой смешок, и Уолт подумал: неизвестно, что было для него тяжелее — война или возвращение домой.

— Габби, даже не знаю, что тебе ответить.

— Лучше всего помолчи, — Габби крепко сжал запястье Уолта. — Вот что я тебе скажу. Я первый готов признать, что Черити может быть нестерпимой, но она будет тебе преданной женой — в этом можешь не сомневаться. Если ты выполнишь свою часть договора, то она тоже не подведет.

«Наверное, она все ему рассказала», — вздрогнув, подумал Уолт. Но затем он осознал, что ничуть не боится за свою тайну — скорее даже наоборот, то, что Габби обо всем знает, почему-то радует его.

— А вот что скажу тебе я, Габби. Когда я стану богатым и знаменитым, то сделаю все возможное, чтобы ты поступил в школу права. Как насчет такого договора?

— Забито, — рассмеялся Габби, и они ударили по рукам.

Уолт и Черити возвращались в Вестлейк на маленьком «форде» — подарке Хорнбимов на свадьбу. Уолт думал о том, что найдется не так уж много женщин, которые согласились бы обойтись без свадебного путешествия так внешне спокойно, как это сделала Черити.

— Нам надо строить свою жизнь, — сказала она. — Медовый месяц мы устроим попозже.

И Уолт был рад этому — в тех условиях, в которых они жили, было не до роскоши.

— Закрой глаза, — приказала Черити, отпирая двери их новой квартиры. — Все, теперь можешь открывать! — воскликнула она, когда он вошел.

Уолт в изумлении огляделся по сторонам. Темно-коричневая краска на стенах сменилась белой, пол был отциклеван и навощен, на окнах висели цветастые занавески, тут же стояли диван и стулья, обитые в тон.

— Черити, но как…

— Мама дала мне швейную машинку.

— А все остальное? А краска? Это действительно та самая квартира?

— Так тебе нравится! — в восторге взвизгнула девушка.

— Даже очень. Но как тебе это удалось?

— Когда ты читал свои нудные книги, я занималась ремонтом.

— Но ведь ты работала на двух работах!

— Я выкраивала время.

— Черити, это просто чудесно, спасибо тебе! — Он впервые по- целовал ее от всего сердца.

В ту ночь они занялись любовью — не слишком удачно, надо сказать. Уолт за всю жизнь переспал лишь с одной девушкой — это случилось два года назад, после какой-то вечеринки, и он понятия не имел, что ему следует делать. Черити была девственницей и знала еще меньше. Когда он вошел в нее — слишком поспешно, он был уверен, — она сжалась и захныкала, а когда он излился в нее, она заплакала от счастья. Потом он лежал, крепко обняв ее и ощущая стыд. Его жена шептала, как сильно она его любит, но он не мог ответить ей тем же. «Она заслуживает лучшего к себе отношения, — думал Уолт. — Ведь она действительно меня любит! Даже немного жаль, что я не люблю ее».

3

Штат Орегон, 1970–1978

Уолт окончил курс с отличием. Поджидая своей очереди на церемонии вручения дипломов, он улыбался Черити. Она каким-то образом заняла место в первом ряду и теперь сидела там в соломенной шляпе с вишенками, улыбаясь улыбкой чеширского кота — она была горда им ничуть не меньше, чем многие присутствовавшие здесь родители выпускников. И у нее было на то полное право. Черити много трудилась, и это дало Уолту возможность не работать по вечерам в аптеке и сосредоточиться на учебе. Он был искрение благодарен ей за то, что она для него делала. Не обращая внимания на ее протесты, он по-прежнему трудился в аптеке по субботам — это было полезно ему как будущему фармацевту.

Он стоял и смотрел на ряды гордых родителей, ощущая, как на него накатывается какая-то тоска — такое иногда бывало, и тогда он чувствовал себя сиротой. Уолт не раз говорил себе, что если хочет выжить и преуспеть, следует забыть прошлое, но сделать это было непросто. Он знал, что Черити пригласила на церемонию его мать, но та так и не пришла. Это огорчило его, но теперь его ждало большое будущее, а призраки прошлого надо было в прошлом же и похоронить. Уолт повел широкими плечами, словно поправляя на себе синюю мантию выпускника: перед его глазами встал образ отца.

«Уходи! Оставь меня в покое!» — содрогнувшись, мысленно приказал он и поискал глазами деда — если и есть на земле человек, которому он обязан своими успехами, то это именно Дензил. Лишь после окончания церемонии, после того, как Уолта вместе со всеми — и с Черити, повисшей на его руке, — сфотографировали на память, жена сообщила ему, что звонила Долли, домработница деда, и сообщила, что из-за сильной простуды он не сможет приехать. Черити была, как обычно, тактична и предусмотрительна — она не стала портить такой новостью его праздничное настроение.

Всему миру они с Черити казались вполне счастливой парой — хотя женщины и недоумевали, как ей удалось заполучить такого привлекательного мужчину. «Наверное, она хороша в постели», — строили они догадки.

В постели Черити была не то чтобы хороша, но и не плоха. Уолту приходило в голову, что то же самое можно сказать и про него. Они отводили для занятия любовью один вечер в неделю — это если у его жены не было месячных. За исключением этих дней, она всегда была мягка и покладиста с ним. Они занимались любовью не потому, что Уолт желал жену, а потому, что он был молод и нуждался в сексе. При этом его не покидало ощущение, что он обманулся в своих ожиданиях и надеждах. Во всяком случае, в объятиях Черити он никогда не испытывал экстаза, земля не вертелась под ним, и звезды оставались там, где им и положено быть. Секс с ней был для него скорее рядовой потребностью организма. Уолт предполагал, что то же чувствует и Черити, что она занимается этим лишь для того, чтобы избавиться от зуда в теле. Но наверняка он этого не знал: она никогда не разговаривала с ним на эту тему, никогда не жаловалась.

Иногда он жалел, что Черити ни на что не сетует: он ощущал себя виноватым перед женой. Чтобы Уолт мог свободно учиться, она работала, а то, как она вела их домашние дела, не могло не вызывать восхищения. У Черити было довольно мало одежды и только одна шляпка. Если бы только он мог полюбить ее и таким образом облегчить мучившее его чувство вины! И надо признать, что Уолт старался это сделать, но так и не смог воспылать любовью к женщине, с помощью шантажа заставившей его жениться на себе. При этом он искренне считал, что Черити заслуживает лучшего к себе отношения.

Они всерьез поскандалили только один раз, когда вскоре после окончания университета Уолт сказал, что на следующий день собирается пойти в призывную комиссию.

— Но я же говорила тебе, что мой дядя… — захныкала Черити.

— Я знаю, он член законодательного собрания штата. Но я все равно должен пойти служить.

— Но почему?! — топнула ногой его жена.

— Даже не знаю, просто должен и все. Если я уклонюсь, то как потом смогу смотреть Габби в глаза?

— Габби первый поздравил бы тебя с тем, что ты проявил благоразумие. Эта чертова война испортила ему всю жизнь.

— Тогда я, наверное, должен отомстить за него — добраться до Вьетнама и завалить хотя бы одного косоглазого.

— Что за бред ты несешь! Как ты можешь — после всего того, что я для тебя сделала? А если я получу похоронку?

Черити стояла посреди их маленького зала, ее худое лицо побелело от гнева, а худые пальцы сжимали платок.

— А я думал, что ты была со мной потому, что любила меня.

Его жена резко обернулась:

— Да, любила и люблю! Ты что, совсем ничего не понимаешь? Ах ты, сукин сын! — сорвалась она на крик.

— Я все равно пойду служить, — с непоколебимой уверенностью в голосе ответил Уолт. — Тебе меня не остановить.

— Ты совсем ничего ко мне не чувствуешь, так? Даже если я сдохну, тебе на это наплевать! — зарыдала Черити. — Я ненавижу тебя, слышишь?

— Правда? А мне казалось, что ты меня любишь, — ухмыльнулся Уолт, довольный тем, что вывел ее из себя.

— О, Боже! — Она повернулась и с каким-то воем побежала в ванную.

Оставшись один, Уолт ощутил угрызения совести. «Можно было вести себя с ней и получше», — сказал он себе и подумал: почему он корчит из себя героя, когда почти все его знакомые призывного возраста прибегают к любым средствам, только чтобы не идти в армию? Быть может, все дело в том, что ему хочется пару лет пожить без Черити? Или в том, что он хотел бы ощутить в крови возбуждение боя?

Уолт так и не побывал во Вьетнаме, так и не услышал разрывов боевых снарядов. Вместо этого он два года провел в Форт-Одре, где выписывал лекарства заболевшим рядовым американской армии и распекал себя за никому не нужную, абсолютно пустую трату времени.

После демобилизации он получил работу на большом фармацевтическом заводе неподалеку от Вестлейка. Работа была однообразной, скучной и платили за нее намного меньше, чем они надеялись. Поэтому Черити, уже давно мечтавшая о ребенке, вынуждена была в очередной раз отложить эти мечты и пойти работать. Они решили, что Уолт по вечерам будет работать над рецептами, которые дал ему дед, — следовало привести их в соответствие с требованиями легального фармацевтического рынка. Однако он, как и многие другие люди до него, узнал, что когда работа нудная и монотонная, от нее очень устаешь. Его желание разбогатеть ослабло, и теперь он после работы частенько садился с бутылкой пива к телевизору или просто дремал — второе даже чаще. Вопреки его решимости забыть о прошлом, оно все равно пробивалось в его мысли, принимая образы отца или матери. Существовала еще одна проблема: казалось, на Западном побережье альтернативной медициной занимается каждый второй, и Уолт решил, что, отправившись служить, он опоздал на свой поезд до станции «Успех». А еще его очень тревожила другая мысль: он пришел к выводу, что больше не хочет быть фармацевтом.

Прошел год. Уолт все глубже погружался в апатию, и тогда Черити взяла инициативу в свои руки: предложила переехать в Нью-Йорк.

— Быть может, то, что тут делают все кому не лень, там большой дефицит, — предположила она.

— Ну да, и с чего же мы начнем?

— Начнем с того, что ты будешь работать не на других, а на себя. — Прекрасно. Отличная идея! — с сарказмом проговорил Уолт. — А на что мы будем жить до того, как чудесные снадобья моего дедушки станут популярны по всей стране?

— Все будет в порядке. — Черити спрыгнула с дивана и подошла к столу, сидя за которым, она рассчитывала бюджет их семьи и писала еженедельные письма матери. Достав из ящика блокнот, она протянула его мужу. — Вот, посмотри.

— Десять тысяч долларов? Черт возьми, но откуда? — в изумлении воскликнул Уолт. На его счету в банке была всего лишь сотня.

— Я экономила на всем, кроме того, тетя Пегги отписала мне две тысячи в своем завещании, и еще тысячу добавил дядя Марк Нехорошо так говорить, но они протянули ноги очень вовремя.

— Похоже, в твоей семье никто долго не живет, — заметил он.

— К чему это ты? Надеешься, что я тоже долго не протяну? — бросила Черити.

— Не глупи, это было так, к слову. Но почему ты не сказала мне об этих деньгах?

— Я думала, что ты можешь захотеть потратить их на что-то бесполезное, вроде отпуска. Поэтому я решила, что буду откладывать до тех пор, пока у меня не скопится десять тысяч.

— Черити, ты просто чудо.

— Ты и впрямь так думаешь? — улыбнулась его жена. — Я все распланировала, мы продадим это, — обвела она рукой мебель, которую все эти семь лет покупала на деньги, заработанные тяжким трудом. — Мы также продадим машину, наймем контейнер и перевезем то, что решим оставить, по железной дороге.

— А тебе не будет жалко отдать все это? — спросил Уолт, зная, как нелегко ей доставался каждый предмет и как она радовалась новым приобретениям.

— Не будет — в конце концов, это всего лишь вещи. Вскоре мы сможем заменить их новыми. Прежде всего в Нью-Йорке мы купим другую машину.

— Черити, твой план очень хорош, я признаю это. Но если ты хочешь купить новую машину за наличность, а не в кредит…

— Никакого кредита! — перебила она его.

— …тогда наших денег хватит ненадолго, ведь Нью-Йорк — очень дорогой город.

— Обещаю тебе, совсем без денег мы сидеть не будем. Мы снимем дешевое жилье с большой кухней — там ты сможешь работать над рецептами. А я найду работу — так же, как находила ее здесь. Когда ты решишь, что лекарства готовы — я предлагаю начать с двух, к примеру с крема от экземы и настойки от мигрени, а потом постепенно увеличить их число, — я сложу продукцию в багажник и начну объезжать аптеки штата. Видишь, как все просто?

Вот так и образовалась корпорация «Дабл-Ю-Си-Эф» — название предложила Черити, оно было сложено из их инициалов.

— Так будет лучше, клиенты подумают, что у нас большой фармацевтический завод. Некоторые продавцы средств народной медицины настолько глупы, что дают своим фирмам названия вроде «Лесного болотца».

— Я хотел назвать фирму «Водолей».

- Именно об этом я и говорю — от такого названия тянет любительством и духом хиппи. А «Дабл-Ю-Си-Эф» — это солидно. Но слоган мы возьмем дедов, тот, что тебе так нравится: «В старинных рецептах таится великая сила».

— Как скажете, босс. — Уолт улыбнулся воодушевлению жены. Его часто изумляло то, с какой легкостью она выдавала отличные идеи.

Сначала им пришлось нелегко. Они сняли однокомнатную квартирку без горячей воды в бедной части Ист-Сайда. Кухня даже отдаленно не напоминала «большую»: это был всего лишь отгороженный угол комнаты.

Вскоре кухня распространилась на всю квартиру — везде стояли горшки, колбы, пробирки, с потолка свисали пучки сушеных трав. В квартире было очень жарко, ведь газ горел почти постоянно.

Уолт должен был сделать средства, приготовленные по рецептам деда, устойчивыми и внешне привлекательными, ведь для деда их внешний вид почти не имел значения — покупали эти средства только провинциальные любители нетрадиционной медицины.

Советы и указания, которые слышал от Дензила внук, абсолютно не годились для Нью-Йорка.

«Быстренько все перемешай», «Ну и что, что здесь плесень? От нее одна польза», «Я знаю, что вкус у этого лекарства ужасный, но чем хуже его вкус, тем лучше оно лечит».

Однако теперь дедовские снадобья надо было продавать в условиях жесткой конкуренции, кроме того, следовало получить лицензию от соответствующих органов, прежде всего от Управления по контролю за продуктами и лекарствами. Кремы и лосьоны должны были быть однородными, очищенными от примесей и устойчивыми, то же касалось и микстур: нельзя было допустить, чтобы они распадались на компоненты или были очень неприятными на вкус. И, само собой, о плесневом грибке не могло быть и речи.

В выходные дни, когда Черити не работала, они выезжали за город и прочесывали леса в поисках необходимых им трав и коры деревьев.

Получать таким образом материалы для своих медикаментов было утомительно, дорого и требовало немало времени. Денег на их счете становилось все меньше, и жизнь была такой трудной, что Уолта даже перестали мучить воспоминания об отце и матери.

Работа нравилась ему ничуть не больше, чем раньше, но теперь он понимал, что она может привести его к цели — к богатству.

Черити заявила, что дизайном упаковки должны заниматься профессионалы.

— Даже если это обойдется нам недешево, мы пойдем на это, ведь привлекательная упаковка — ключ к успеху, — объявила она.

— А я думал, что наша продукция будет выдержана в коричневых тонах — ностальгия, знаешь ли, — сказал Уолт.

— Но в таком виде продаются и печенья, и сиропы, и лекарства… Нет, мне кажется, что наши средства должны быть белыми, в твердой упаковке с серебряными буквами — так они будут выглядеть стерильными. И, само собой, на них должна быть бросающаяся в глаза надпись «Испытано в лабораторных условиях», — добавила она.

Уолт оглядел их комнату и расхохотался: чем-чем, а лабораторными условиями этот беспорядок назвать было трудно. Обиженно помолчав несколько секунд, к нему присоединилась и Черити.

Восемнадцать месяцев спустя в распоряжении Черити уже было три вида продукции — все устойчивые, проверенные и одобренные Управлением. Эта процедура оказалась не такой сложной, как они боялись, ведь вся их продукция содержала только натуральные, безвредные ингредиенты. Теперь Черити выезжала на поиски клиентуры в новом синем костюме, хрустящей белой блузке, новых кожаных туфлях и с большим черным «дипломатом», в котором она держала образцы продукции.

— Ты похожа на приходящую няню, — сказал ей как-то Уолт.

— Именно этого я и хотела, — ответила Черити и пошла к двери. — Удачи.

— Мне не нужна удача. У нас качественная продукция, и я в нее верю. Она будет хорошо продаваться, — уверенно заявила она. Уолт нахмурился — у него такой уверенности не было.

Черити оказалась права. «Как и всегда», — сказал себе Уолт. Заказы потекли рекой, и чтобы выполнить их, Уолт вынужден был работать сутки напролет. У. них появились деньги, но какой ценой? Теперь он почти не выходил из квартиры, он даже не знал, что расположено по соседству.

Уолт заявил Черити, что им необходимо более подходящее помещение, и если они останутся в старом, он попросту сойдет с ума. Поиски оказались долгими и трудными. — Черити накладывала свое «вето» на все, что казалось ей чрезмерно дорогим. В конце концов, придя в раздражение от ее нерешительности и даже не посоветовавшись с ней, Уолт подыскал помещение сам и заплатил за него, взяв кредит в банке.

— Да как ты посмел сделать это без меня! — пришла в ярость его жена.

— Если бы я дожидался, пока ты решишься, то, наверное, состарился бы.

— Мне не нравится это место.

— Мне очень жаль.

— Ненавижу залезать в долги, — заявила Черити.

— Все бизнесмены занимают деньги, — не вдаваясь в излишние объяснения, бросил Уолт. Он сам до сих пор не пришел в себя от изумления: взять кредит оказалось намного проще, чем он предполагал. В банке лишь взглянули на его книгу заказов и предложили кредит, в два раза больший, чем им требовалось. Уолт чуть было не поддался искушению, но взял себя в руки и решил пока ограничиться половиной суммы.

— Но ведь эта квартира нас вполне устраивала, — настаивала Черити, словно не желая признать, что уже слишком поздно что-то менять. Похоже, больше всего ее изумила самостоятельность Уолта: до сих пор деньгами распоряжалась она, а не он.

— Меня она не устраивала! — возразил Уолт. — Работать здесь приходилось мне, а не тебе.

— Ты хочешь сказать, что я не работаю?!

Так простая мысль найти квартиру получше привела к грандиозной ссоре, которая не затухала несколько дней. Но ссоры и так уже становились для них обычным делом.

Хотя условия труда в новом помещении стали намного лучше, Уолт все равно вынужден был работать от зари до зари — дела у Черити шли успешно, и заказов прибавлялось все больше.

— Надо подумать о том, чтобы дать рекламу. Может быть, стоит рассылать заказы по почте? — как-то предложила Черити.

Они взяли помощника, потом еще одного, а затем, чтобы у Уолта оставалось больше времени на разработку новых лекарств — третьего. Прошел год. Уолт пошел в банк и легко взял большой кредит на развитие производства.

В тот год его дед серьезно заболел, но он так и не нашел времени, чтобы проведать старика. А потом Дензил умер, однако Уолт не смог даже слетать на похороны. Габби ампутировали ногу, но навестить его также было некогда. Уолт все работал и работал, в конце дня чуть ли не падая от изнеможения, и однажды он почувствовал, что лаборатория превратилась для него в ненавистную тюрьму: теперь его радовали только цифры в бухгалтерской книге.

А потом Черити забеременела, и все изменилось.

4

Нью-Йорк, 1979

Беременность протекала непросто. Тело бедной Черити раздулось, как воздушный шарик. Ее ноги сделались раза в два толще, и теперь она удобно чувствовала себя только в домашних тапочках. Ее волосы даже после мытья выглядели так, словно их не касались несколько месяцев, а лицо сделалось одутловатым и покрылось сыпью. У нее развилось варикозное расширение вен и началась изжога, а в довершение всех несчастий ее тошнило не только первых три месяца, но и полный срок беременности.

— В блокнотах твоего деда нет никаких средств, которые помогли бы мне? — приставала она к Уолту.

— Я уже все испробовал, — виновато ответил тот. Он действительно очень жалел жену, но не знал, как ей помочь. Теперь она только и делала, что с унылым видом бродила по маленькой мрачной квартирке, смотрела телевизор и читала дрянные журнальчики.

— Извини, но я помогу работать: как мне показываться на людях в таком виде? — хныкала она.

— Все в порядке, я все понимаю. Я сам займусь продажами.

— Но ты ведь не умеешь!

— Я научусь.

— А лаборатория?

— Эндрю и Скотт вполне способны сами заниматься производством, — ответил Уолт.

— Но ведь они смогут узнать состав наших средств, производить их и продавать на сторону!

— Дорогая, любой хороший химик легко может сделать это.

— О, Уолт! — мечтательно проговорила Черити. — Ты так давно не называл меня дорогой!

Ее глаза наполнились слезами, и Уолт смутился.

Несколько раз он пытался разобраться в положении дел. Ему предстояло стать отцом, и это очень радовало его. Черити была хорошей, заботливой женой: она бережно относилась к его деньгам, следила за его здоровьем и за тем, чтобы он всегда хорошо выглядел. Уолт понимал, что ее нынешнее состояние вызвано беременностью и должно пройти после рождения ребенка. Он часто думал о том, как обернулась жизнь для его друзей: Габби уже давно был в разводе и выплачивал алименты Мэри-Лу — и это с мизерной зарплаты автомеханика! Двое его однокурсников также успели развестись, а они с Черити, объединенные отнюдь не взаимной любовью, а всего лишь взаимным уважением, по-прежнему были вместе. «Возможно, мне повезло больше, чем я думаю», — сказал себе Уолт. С другой стороны, поскольку он вступил в брак не по любви, не по своей воле, ему очень недоставало настоящего чувства к жене. Их связывали странные, почти бесполые отношения. Уолту отчаянно хотелось испытать, наконец, что такое подлинная любовь.

Несколько дней спустя Уолт пошел в банк и долго беседовал со своим консультантом. Выйдя оттуда, он направился прямиком в агентство по недвижимости и снял на Тридцатой улице роскошную квартиру с двумя спальнями, выходящую на Ист-Ривер. Из окна зала было видно здание ООН.

Черити была настолько погружена в депрессию, что даже не стала упрекать его за новые расходы. Она лишь разразилась слезами благодарности, а выплакавшись, немного взбодрилась и даже стала активно подбирать для новой квартиры мебель.

Примерно в это время Уолт открыл для себя новый мир. Он обнаружил, что ему нравится продавать и что это у него неплохо выходит. Он легко устанавливал деловые контакты, но больше всего любил обсуждать условия договоров — проценты, суммы, условия поставки и так далее.

Теперь он каждое утро садился в машину с чувством, что ему предстоит путешествие по новому, неизведанному миру. Работая в лаборатории, он не испытывал ничего похожего. Ему абсолютно не хотелось туда заходить. Проблема заключалась в том, что в последнее время Черити начала поговаривать о скором возвращении на работу. Итак, у него было примерно полгода на то; чтобы завязать столько деловых контактов, чтобы Черити уже не могла вести дела фирмы без его помощи.

Однажды его вызвали в банк и спросили, не интересует ли его фармацевтическая компания, выпускающая обычные медикаменты. Эта компания разорилась, и банк намеревался продать ее. Уолт обошел просторные производственные помещения и хорошо оснащенные лаборатории, и к концу обхода он уже с трудом сдерживал возбуждение. Фабрика была просто великолепной: Уолт знал, что здесь они смогут в четыре раза увеличить выпуск своей продукции. Да, расходы вырастут, но их легко компенсировать за счет увеличения продаж. А когда он разговаривал с работающими на предприятии химиками, которые из кожи вон лезли, чтобы произвести хорошее впечатление на будущего босса, то пришел к еще одному приятному выводу: можно будет не прерывать производство традиционных медикаментов. Его уже некоторое время тревожила мысль о том, что увлечение нетрадиционной медициной окажется лишь временной модой, и если они будут заниматься только этим, то могут прогореть. Но теперь он будет производить обычные витамины и пищевые добавки! «Американцы никогда не откажутся от витаминов», — сказал себе Уолт.

Но возникал другой вопрос. Почему разорилась эта компания? Впрочем, найти ответ было очень просто: достаточно взглянуть на стоящий в гараже автомобиль нынешнего владельца, большой дорогостоящий «ягуар», рядом с которым так невзрачно смотрелось подержанное «шевроле» Уолта. Если прошедшие годы чему-то и научили Уолта, так это тому, что надо ограничивать себя в зарплате, ездить на недорогой машине и все средства пускать на развитие производства.

Он вернулся в банк, чтобы обсудить условия финансирования. Сначала он очень волновался, но быстро успокоился, почувствовав, что банк всецело ему доверяет: иначе, почему бы они с такой легкостью давали ему ссуды? В тот же день его подпись уже стояла под контрактом на покупку фабрики.

Вернувшись в свою симпатичную квартиру, обставленную самой модной мебелью, Уолт не сообщил Черити о том, что сделал. «Не следует волновать ее», — сказал он себе. Но в глубине души он хорошо понимал истинную причину своего поведения: ему не хотелось, чтобы жена узнала о покупке, ведь это была его собственная сделка. До недавних пор все важные решения принимала Черити, но теперь Уолт знал, что ему очень нравится все решать самому.

Беременность Черити протекала своим чередом, но ее прекращающиеся жалобы становились для Уолта все невыносимее, и ему было все труднее с пониманием относиться к жене. Он начал раньше уходить на работу и позже возвращаться. И дело заключалось не только в его желании сбежать от бесконечного хныканья — чтобы привести в порядок новое предприятие, ему пришлось работать, засучив рукава, а ведь оставались еще старые контакты и новые заказчики!

— Я знаю, у тебя есть другая женщина! — как-то обвинила Черити мужа, вернувшегося домой в одиннадцать часов вечера и еле живого от усталости.

— Ну, что ты, дорогая, не говори глупости! Как бы я нашел для этого время? — спросил он, заваривая себе кофе. Черити больше этого не делала: по ее словам, запах кофе вызывал у нее тошноту.

— Я знаю тебя, ты на все найдешь время. Ты ждал чего-нибудь вроде этого, чтобы пуститься во все тяжкие.

— Чего-нибудь вроде чего?

— Вроде моей беременности.

— Дорогая, ты забеременела потому, что забыла принять таблетку.

— Ты не хочешь этого ребенка, ведь так? Ты никогда его не хотел. Теперь, обрюхатив меня, ты ненавидишь меня еще больше!

И Черити заплакала; это был неприятный захлебывающийся плач, словно ей вдруг не стало хватать воздуха.

— Черити, но это не так! — Оторвавшись от своего кофе, Уолт посмотрел ей прямо в глаза. — Я рад, что у нас будет ребенок, ведь ты этого так хочешь.

— Вот видишь, я была права — это я его хочу, а не ты, — всхлипнула его жена.

— Послушай, Черити, у меня был тяжелый день, может, обойдемся без этой сцены?

— Кто она?

— У меня никого нет, — ответил Уолт настолько терпеливо, насколько ему позволяла его усталость.

— Тогда почему ты возвращаешься домой так поздно?

— Потому, что у меня много работы, без тебя мне приходится заниматься всем самому.

— Но ты, же сказал, что Скотт и этот, другой, способны со всем справиться!

— Эндрю. Да, Скотт и Эндрю справляются с вопросами производства, но…

Уолт помолчал. Что ж, рано или поздно ему все равно пришлось бы рассказать ей о новой фабрике, и тянуть нет смысла.

— Черити, дело в том, что я приобрел еще одно производство.

— Что-что ты сделал? — Жена подошла к нему вплотную.

Он размешал в чашке сахар.

— Это небольшая фармацевтическая компания, расположена она в Квинсе и выпускает главным образом витамины. Мы можем продолжать…

— Да как ты посмел! — накинулась на него Черити. — Ах ты сукин сын, как ты мог сделать это без меня!

— Черити, я не сказал тебе, потому что в твоем нынешнем состоянии тебе вредно излишнее волнение. Клянусь, это правда.

Уолт с чашкой кофе в руках стоял посреди небольшой продолговатой кухни.

— Это было наше общее дело, мы вместе его организовали… — Черити вновь заплакала.

— Дорогая, я не понимаю, о чем ты. Фирма до сих пор наша, я работаю ради нас и нашего ребенка…

— Ах ты грязный ублюдок! Ты хочешь забрать его у меня!

— Черити, ради Бога, о чем ты?

— О деле. Оно было моей единственной связью с тобой, дрянь!

С этими словами она подскочила к мужу, выхватила чашку из его рук, выплеснула горячий кофе ему в лицо и с криком выбежала из кухни.

Через десять дней Уолт впервые в жизни изменил жене.

Он не собирался этого делать. Он работал допоздна, но не обращал внимания на то, что его секретарша Иоланда также задерживается в офисе. О том, что он завел секретаршу, Уолт тоже умолчал дома — он намеревался сказать жене об этом лишь после рождения ребенка. Вообще-то он и не должен был извиняться перед Черити за то, что нанял секретаршу: помощница в офисных делах была ему очень нужна. Но жене наверняка не понравилась бы внешность новой сотрудницы: Уолт унаследовал Иоланду от предыдущего владельца фабрики, который отличался весьма экзотичным вкусом не только в отношении автомобилей, но и в отношении женщин.

Иоланда была высокая и полногрудая женщина с привлекательными округлыми бедрами, которые она отнюдь не скрывала от окружающих — Иоланда всегда носила обтягивающие вещи. Еще у нее были роскошные длинные рыжие волосы, которые, как понял Уолт, не могли быть ее собственными, и огромные серые глаза, почти всегда влажные — как, впрочем, и полные красные губы. Говорила она с протяжным южным акцентом, вызывавшим трепет у многих представителей сильного пола. Ходили слухи, что она была любовницей предыдущего владельца фабрики, и весь штат предприятия мучился загадкой, почему с такой внешностью она держится за должность секретарши — мужчин ее персона интересовала потому, что они ее жаждали, а женщины, само собой, были против такой соперницы в коллективе.

— О, мистер Филдинг, я и не знала, что вы еще здесь, — проговорила Иоланда, застыв на пороге его небольшого кабинета.

— Пожалуйста, зовите меня Уолтом. Я как раз заканчиваю работать с бумагами. Но что делаете здесь вы?

— Я занималась организацией новой системы регистрации документов, ведь у нас появилась эта чудесная новая продукция. Я подумала, что вы хотели бы иметь точную информацию о том, что как продается и все такое.

— Да, пожалуй, хотел бы. Нам надо отслеживать сбыт старой и новой продукции и смотреть, что продается лучше.

— Хотите, я поясню вам, как работает эта система?

Уолт бросил взгляд на часы — было чуть больше половины восьмого.

— Что ж, если вы не против остаться, то и я не прочь.

— О, мне совсем нечего делать дома, разве что свой парик простирнуть, — встряхнула она своей безупречно ухоженной гривой медного цвета.

На то, чтобы разобраться с новой системой регистрации, Уолту понадобился примерно час. Он признал, что эта система очень продуманная и простая, а значит, намного лучше той, которую оставила после себя Черити. Поэтому было бы даже невежливо не пригласить молодую женщину поужинать вместе, ведь она потратила на него столько своего личного времени. Иоланда с радостью приняла приглашение, сообщив, что знает в паре кварталов отсюда неплохой итальянский ресторанчик.

Девушка оказалась очень приятной в общении: Уолту понравилось то, как она слушала его, слегка наклонившись вперед и опершись локтями о стол, словно с нетерпением ждала, что же он еще ей скажет. Они быстро перешли на «ты».

— Но почему такая красивая девушка, как ты, работает секретаршей?

— Уолт, мне кажется, ты недоговариваешь. Ты хотел сказать «всего лишь секретаршей», так? — Она улыбнулась ему, нейтрализовав этим свой упрек. — Чтобы работать на этой должности, нужны мозги, а я очень хорошая секретарша.

— Охотно это признаю и прошу прощения за свою грубость, просто ты так красива… — начал Уолт, но замер на полуслове.

— О, спасибо, Уолт. Как это мило с твоей стороны, — ответила Иоланда с непринужденностью женщины, привыкшей к таким комплиментам. — Когда-то я хотела стать моделью, но для этого у меня неподходящая фигура: все нынешние модели формами напоминают лезвие бритвы, а не женщину. — Она разразилась восхитительным смехом. — Потом я три года была любовницей одного человека — пока он не бросил меня. После этого я решила, что с меня хватит, лучше ни от кого не зависеть.

— Извини, я не хотел совать нос в чужие дела.

— Уолт, я ведь сама тебе все рассказала. Просто ты мне нравишься. — А ты — мне.

Час спустя они уже находились в ее квартире и лежали в постели, и это было, в общем, вполне естественным делом. Сначала Уолт ощущал себя неловким и неуклюжим: с такой сексуальной женщиной он быстро, еще до того, как они занялись любовью, понял, каким наивным в сексе он был. Как оказалось, он зря переживал: он попал в руки очень опытной женщины, и теперь она лепила из него то, что хотела. Стоило ему возбудиться, и у него сразу возникло впечатление, что его тело само знает, что делать дальше.

Сравнить то, что случилось той ночью, с исполнением супружеского долга в постели с Черити было просто невозможно. Когда Уолт был с Иоландой, страсть накрывала его с головой. Он понял, как нуждался в настоящей женщине, лишь тогда, когда начал торопливо срывать с себя и с нее одежду. Он знал, что на теле Иоланды для него не существует запретных зон — в отличие от тела Черити, которая стеснялась заниматься этим при свете. С Иоландой он чувствовал себя самцом — могучим, большим и страстным. Так он впервые в жизни узнал, что такое настоящий, безудержный секс.

Черити узнала о происшедшем, только лишь он стушил на порог их квартиры. Было уже два часа ночи, но дело даже не в этом — Уолта сразу выдало выражение его лица. Он внутренне подготовился к невиданному скандалу, но его не последовало.

— Уолт, я уже довольно давно ждала чего-то подобного, — холодным тоном заявила ему жена. — Но продолжения быть не должно. Кем бы она ни была, это было одноразовое приключение, понял? Ты завтра же скажешь ей об этом. Ты мой и всегда будешь моим! Я обещаю, что ты никогда со мной не разведешься — ты не забыл, что мне кое-что про тебя известно? И если ты начнешь брыкаться, я сразу же пойду в полицию. Сегодня ты спишь в детской. Спокойной ночи.

С этими словами она повернулась и пошла к их супружеской постели, за ней шлейфом тянулась ее длинная ночная рубашка.

Уолта бросило в дрожь. Они были вместе двенадцать лет, и все это время он заботился о жене, был верен ей, даже старался полюбить ее. Но каждый раз, когда он начинал думать, что прошлое осталось в прошлом, Черити тут же напоминала ему о том, что он сделал, и угрожала ему. Содеянное им когда-то стало некой жуткой ношей, которую он был обречен нести на своих плечах всю жизнь. И даже во сне ему не было спасения — сколько раз он с ужасающей ясностью видел то, что совершил в тот страшный день, и просыпался в холодном поту!

Он повернулся и прошел в детскую, уже приготовленную к появлению ребенка. Раздевшись, он лег на застеленную одинарную кровать, стоящую рядом с детской колыбелью. Черити подвесила на потолок слоников на веревочках, и вызванные его движениями колебания воздуха заставили слонов затанцевать. Большой мужчина с грубыми чертами лица долго лежал, наблюдая за фигурками и слыша доносившиеся из соседней комнаты всхлипывания жены.

Неужели он совершил такой ужасный проступок? Он никогда не лгал Черити, не говорил, что любит ее. Иногда он называл ее дорогой, но это и все. Он честно выполнил все условия их сделки, но, как оказалось, Черити выдвинула новые. Он не ожидал, что изменит жене с Иоландой, но это случилось, и это было чудесно! Уолт понял, что хочет вновь и вновь испытывать этот восторг. В ту ночь он почувствовал себя освобожденным, на короткий миг вдохнул воздух свободы, и это ему очень понравилось. Он выключил свет и, чтобы не слышать рыданий Черити, накрыл голову подушкой.

5

Нью-Йорк, 1980–1989

Именно переезд Габби в Нью-Йорк привел к тому, что Уолт встал на путь, с которого больше не сворачивал.

Ребенку, мальчику по имени Хэнк, тогда исполнился год. К собственному удивлению, Черити стала преданной, заботливой матерью, и о ее возвращении на работу теперь не могло быть и речи.

Без сомнения, Черити сильно изменилась. Она словно смягчилась, в том числе физически: набранный ею вес шел ей, она больше не казалась такой угловатой. Все свое время она посвящала ребенку; и теперь Уолт интересовал ее намного меньше, что его вполне устраивало.

Уолт решил, что ему нужен помощник — человек, роль которого раньше выполняла Черити и которому он может полностью доверять. И тогда он пригласил в Нью-Йорк своего шурина Габби.

Сейчас они сидели в манхэттенском баре, Габби увлеченно поглощал мартини, а Уолт маленькими глотками пил пиво.

— Уолт, я рад, что у тебя наконец-то дела пошли в гору. Но почему тебе понадобилось для этого так много времени? После того как ты к тридцати годам не стал миллионером, я уже махнул было на тебя рукой.

— Сам не знаю. Одно время я застрял в лаборатории, и мне это очень не нравилось. Я не предполагал, что так увлекусь коммерческими вопросами, и узнал это, лишь когда Черити забеременела и мне пришлось взять на себя продажу.

— Так ты не собираешься бросать это дело?

— Нет. Можешь мне поверить, либо я лет через пять стану миллионером, либо разорюсь! Недавно я совершенно случайно наткнулся на целый комплекс неподалеку от Бостона. Там полно ненужных мне вещей: парочка магазинов, автозаправочная станция в отвратительном состоянии, работники, без которых я запросто обойдусь… Но ядро фирмы в полном порядке — само собой, речь идет о фармацевтическом производстве. Я собираюсь избавиться от хлама, но лаборатории оставить и даже расширить. На это пойдут деньги, которые я выручу от продажи всего остального. Я уже получил согласие банка.

— Кажется, в коммерции это называется выкачиванием ценностей из купленной компании?

— Я предпочел бы назвать это рационализацией.

— Но почему ты не попробуешь оставить и магазины, и АЗС?

— Габби, ты слишком многого от меня требуешь, я ведь только начинаю! — Рассмеявшись, Уолт отхлебнул пива. — Может быть, в следующий раз, — добавил он.

— Черити сказала мне, что ты завел какую-то мамзель.

Уолт резко перевел взгляд на друга, но увидел, что Габби добродушно улыбается ему.

— Вообще-то да, завел. Я думал, что на этот раз она о ней не узнает.

— Женщины чувствуют подобные вещи. А у той девушки нет подружки?

— Фу ты черт, а я думал, что брат собирается вступиться за честь сестры, — облегченно засмеялся Уолт.

Габби наклонился вперед:

— Послушай, дружище, я и так вижу, что с моей сестрой все в порядке: приличная квартира, хорошая одежда, симпатичный ребенок… Ты никогда ее не любил, она заставила тебя жениться на себе с помощью самого обычного шантажа. Не думаю, что она имеет право требовать от тебя пожизненной верности.

— Я много раз пробовал полюбить ее, и если бы не то, как начались наши отношения, возможно, у меня что-то и получилось бы. А так она обходится мне слишком дорого.

— В том числе и в смысле денег?

— И это тоже. Но когда мне исполнилось тридцать три, я понял, что хочу узнать, что такое настоящая любовь.

— Наверное, в постели твоя цыпочка совсем не то, что Черити?

— Это уж точно.

— Насчет любви я тебя абсолютно не понимаю, для меня это полная чушь. Я любил Мэри-Лу, и куда это меня завело? Теперь я просто трахаю их и ухожу.

— Кажется, я тебя понимаю… — Уолт подозвал официанта и заказал еще выпивки.

— Ты когда-нибудь вспоминаешь об отце? — задал Габби вопрос из того разряда, которые могут задавать лишь старые друзья.

— Я стараюсь этого не делать, но он все равно возвращается ко мне. Может быть, со стороны кажется, что с моей жизнью все в порядке, но… — Уолт шлепнул себя по лбу ладонью. — Это как в фильме ужасов: никакого предупреждения, он просто внезапно появляется ниоткуда. А еще меня мучают кошмары. Думаю, это что-то вроде кары за содеянное.

— Я считаю, что ты оказал матери большую услугу. Мне известно, что она не хочет тебя видеть, но если бы ты этого не сделал, опа, наверное, уже была бы мертва.

— Я тоже в этом уверен. Мой отец был всего лишь злобным ублюдком. Ты часто видишь мою мать?

— Нет. Она стала вести затворническую жизнь, особенно когда умер твой дед. Мама пыталась вытащить ее куда-нибудь, но она упирается руками и ногами. Мама говорит, что она упивается своим горем.

— Ты считаешь? — спросил Уолт и подумал, что в таком случае вина за их разрыв лежит не только на нем.

— А ты сам пытался с ней помириться? — ворвался в его мысли голос Габби.

— Пытался. Вернее, приезжал к ее дому пару раз, но так и не смог решиться постучать в двери. Я просто стоял снаружи, но она, наверное, меня видела. Когда я писал ей, она не отвечала — даже когда я сообщил, что у нее родился внук.

— Как грустно и глупо!

— Да, ты прав. Но если ей нравится эта роль… — Уолт пожал плечами.

— Ты стал жестким человеком.

— Ты так думаешь?

— И давно пора — одно время мне казалось, что ты слишком мягок, чтобы выжить в этом мире.

— Жизнь способна многому научить, ведь так?

Следующие пять лет принесли с собой множество перемен. Хотя Уолт так и не сдержал своего обещания помочь Габби поступить в школу права, шурину все равно было грех на него жаловаться. Габби стал вице-президентом «Дабл-Ю-Си-Эф» по вопросам сбыта. Он был в полном восторге от своей работы, от дорогой машины, на которой ездил, от женщин, которых он с легкостью снимал, и от зарплаты, положенной ему Уолтом. Уолт также был очень доволен своим выбором: Габби отлично справлялся с обязанностями, заставляя работников трудиться более эффективно, но делая это довольно мягко. Кроме того, он был способен критически оценивать идеи, приходившие Уолту в голову.

Когда появлялись слухи о каком-то новом лекарстве, Уолт неизменно обсуждал их именно с Габби. Если его что-то тревожило, он всегда делился своими проблемами с шурином. Когда надо было принять важное решение, он обращался к Габби за советом.

Уолт ожидал, что Черити это не понравится, но она, похоже, не возражала. Быть может, дело было в том, что Габби — ее родной брат, а может, она все еще получала удовольствие от роли матери и домохозяйки. Теперь они жили в Уайт-Плейнсе, в красивом доме со встроенным гаражом, с четырьмя спальными комнатами, большим садом и бассейном. Они все еще иногда протирали глаза, чтобы убедиться, что это не сон и дом с двумя машинами в гараже и автоматическими воротами действительно принадлежит им. У Черити появились подруги — соседки, чьи мужья также посвящали все свое время работе. Теперь она организовывала ленчи и благотворительные обеды, а также участвовала в работе родительско-учительского комитета. Похоже, такая жизнь полностью ее устраивала.

То же самое ощущал и Уолт: после паршивого начала жизнь наконец-то повернулась к нему лицом. Он гордился своим домом и большим «мерседесом». Еще больше он гордился фирмой, которая росла так быстро, что, когда ему исполнилось тридцать девять, его уже можно было назвать очень богатым человеком. Но главной его гордостью был Хэнк, голубоглазый и светловолосый, как и он сам. Все указывало на то, что его сын будет таким же крупным и таким же умным, как отец.

Если Уолта и не устраивало что-то в такой жизни, так это то, что он мало видел своего ребенка. Нередко он уезжал из дому еще до того, как Хэнк просыпался, и возвращался, когда мальчик уже спал. Но ведь оставались воскресенья! Выходные Уолт полностью посвящал сыну: учил его играть в бейсбол, ловить рыбу, читать — словом, проводил с ним все свободное время.

У него была любовница — после разрыва с Иоландой это стало для него нормой жизни, хотя его первая секретарша, пожалуй, навсегда осталась в его сердце. Они встречались примерно год, но потом Иоланда бросила его ради кого-то еще. Она честно призналась, что новый мужчина богаче Уолта и что Уолт, в общем-то, ее устраивал, но ей пришло время подумать о своем будущем, и прежде всего о деньгах. Ее уход чуть было не разбил Уолту сердце: он стал рассеянным и даже перестал получать от работы удовольствие. Но прошло несколько недель, и он взял себя в руки. Он решил, что его ошибка заключалась в убеждении, что Иоланда его любит так же, как любит ее он. Но это было не так, и когда месяц спустя Уолт пришел в себя, он с грустью решил, что и сам ее не любил.

С женщинами, последовавшими за Иоландой, Уолт этой ошибки не повторял. Они пользовались им так же, как он использовал их: он установил себе это правило и неукоснительно придерживался его.

Габби женился во второй раз — на этот раз на сотруднице их фирмы, — и этот брак оказался для него счастливым. Иногда он в выходные привозил жену в Уайт-Плейнс, и они отлично проводили вместе время.

Уолт все богател, он приобрел в деловых кругах репутацию надежного партнера, но безжалостного дельца, его сын подрастал, жена была довольна жизнью, а любовница всегда рада принять его. Словом, он был счастливым человеком.

— Черити, ты обратила внимание на то, что Хэнк подволакивает правую ногу? — спросил как-то Уолт, когда они с сыном вернулись с прогулки по лесу.

— Да. Он сказал, что растянул ее, когда упал, споткнувшись о мяч.

— И давно это произошло?

— Не помню. Кажется, с неделю назад.

— И ты не обратилась к врачу?

— Уолт, но ведь это такая мелочь!

— Прошла уже неделя, а он все еще хромает. Вызови педиатра.

— Уолт, не делай из мухи слона. Дети часто падают, и что тут необычного? Хэнк слегка неуклюж, он всегда за что-то цепляется. Если бы я возила его к доктору Бозкичу каждый раз, когда это происходит, то мне пришлось бы жить под дверью его кабинета. Его проблема в том, что он никогда не смотрит под ноги, — засмеялась Черити.

— Его нужно показать врачу, — внешне спокойно проговорил Уолт, укладывая в портфель стопку документов. — Пусть он пока не ходит в школу.

— Уолт, что произошло? — оборвала смех Черити. — Ты никогда не был таким мнительным, что тебя беспокоит?

На ее лице также появилось выражение тревоги.

— Наверное, ты права, а я всего лишь старый паникер. Я уверен, что он просто потянул мышцу или что-нибудь в этом роде, но мы все равно повезем его к Бозкичу.

— Ты едешь на работу? — слегка обиженно спросила Черити. — Но ведь сегодня воскресенье!

— Да, но нам с Габби надо кое-что проверить: завтра мы улетаем в Мичиган, подворачивается одно выгодное дельце. Я останусь в городе.

— С любовницей? — бросила Черити.

— Нет, с Габби — если не веришь, можешь позвонить и проверить.

— Замечательно — тебя беспокоит состояние Хэнка, но заниматься им должна я. Просто прекрасно!

— Что делать, мы с Габби уже договорились. Мне пора ехать.

Ведя машину, Уолт почувствовал, что у него в животе словно образовалась льдинка: это был страх за сына. Он не сказал Черити, что за последние несколько дней заметил две вещи — взятые по отдельности, они ничего не значили, но вместе наводили на размышления.

Неуклюжесть, над которой подшучивала Черити, быстро прогрессировала. У Хэнка начались проблемы с учебой — ему стало трудно сосредоточиться, он словно постоянно витал в облаках. Но в чем причина? А еще тело мальчика стало менее гибким. Черити считала, что именно этим объясняется его неуклюжесть, что Хэнк слишком много играет в подвижные игры и часто растягивает мышцы. Однако когда она написала учителю записку с просьбой временно освободить его от физкультуры, заметного улучшения не последовало. Хэнк всегда хорошо владел пальцами, но после возвращения с прогулки по лесу Уолт заметил, что мальчик даже не может собрать мозаику «пазл».

Уолт подумал, что если собрать все эти факты вместе, то становится очевидным, что они являются симптомами, но симптомами чего?

Всю дорогу до Нью-Йорка он размышлял об этом, но в конце концов, решил, что пока для беспокойства нет особых причин. Однако его все равно тревожило какое-то смутное воспоминание, которое, как он инстинктивно знал, должно все пояснить. На этот раз Черити могла быть спокойной: сейчас он ехал на встречу с медицинскими справочниками, научными журналами и исследовательской лабораторией.

Несколько часов спустя он все же отыскал в горе книг и журналов статью, которую когда-то просматривал, и смутное беспокойство превратилось в сжигавшую его тревогу.

За пару лет до того один из биохимиков его компании прочитал на конференции в Атланте доклад о чрезвычайно редком наследственном заболевании. Как всегда в таких случаях, последовала дискуссия на тему, стоит ли заниматься поисками лекарства. Специалисты решили, что, поскольку болезнь эта редкая, а механизм ее протекания малопонятен, выделить средства на эту программу означало бы выбросить деньги на ветер, и Уолт утвердил это решение. Проект бы свернут, а докладчик, обидевшись, уволился и перешел на работу в другую компанию. Уолт решил, что обязательно должен отыскать бывшего сотрудника.

Он попытался успокоиться, убедить себя, что паникует абсолютно напрасно. Его знания в области медицины, без сомнения, превосходили знания большинства людей, но все же до узкого специалиста ему было далеко. И тем не менее…

Он не полетел в Мичиган, как планировал, вместо него туда отправился Габби. Сам он сидел у себя в кабинете и, забыв обо всех текущих делах, ждал звонка.

— Уолт? Это Дэвид Бозкич.

— Да-да, — чуть слышно ответил он.

— Я решил, что пока у меня ни в чем нет уверенности, лучше поговорить с тобой, а не с Черити.

— Это хорея Хантингтона? — с усилием проговорил Уолт.

— Эй, не торопись! Как ты сказал?

— Хорея Хантингтона… Ты же сам это знаешь, это генетическое заболевание…

— Уолт, не паникуй. Да, я слышал об этом синдроме, но могу тебя уверить, что я не знаю ни одного врача, который бы лично имел с ним дело. Это было бы чрезвычайным невезением…

— У Хэнка наблюдаются все ранние симптомы.

— Уолт, успокойся, пожалуйста! Возможно, это всего лишь совпадение, набор мелких расстройств. — Доктор явно пытался его ободрить.

— Дэйв, я ничего не могу с собой поделать. Ты же знаешь меня, я не впадаю беспричинно в панику. Остается молить Бога, чтобы я ошибался. Назови это инстинктивным страхом, мне все равно: я хочу, чтобы ты провел все необходимые анализы.

— Само собой, я сделаю все, что от меня зависит, и даже больше, — как-то неестественно рассмеялся Дэвид. — А пока что не волнуйся понапрасну, наверное, это всего лишь стрептококковая инфекция, которая не представляет почти никакой опасности, — продолжал успокаивать его врач, но было понятно, что он тоже встревожен.

— Да, Дэйв, еще одно: с семьей Черити что-то не в порядке. Ее родственники частенько попадали в сумасшедший дом, рано умирали или, как считается, спивались. А ведь если все дело действительно в хорее Хантингтона, именно этого и следовало ожидать — раньше эта болезнь была не известна науке.

— Уолт, да приди же в себя: с шестилетним ребенком может случиться что угодно! Давай пока не делать поспешных выводов, сначала мы все как следует проверим. Подумай вот о чем: нигде не упоминается, что хорея Хантингтона может развиться в столь раннем возрасте.

— Я уже думал об этом, — бесцветным голосом ответил Уолт.

Доктор промолчал.

— А что ты сказал моей жене?

— То, что она хотела услышать: что у Хэнка растяжение связок, но ему придется сдать кое-какие анализы. Советую тебе пока что не тревожить ее.

— Договорились.

Повесив трубку, Уолт попытался взять себя в руки. Ему отчаянно хотелось броситься домой, сжать Хэнка в объятиях и так защитить его от всех неприятностей.

Это была хорея Хантингтона: редчайшая болезнь, захватывающая целые семьи. Разумеется, Уолт вспомнил предупреждение матери о том, что семья Хорнбимов поражена безумием, что многие ее члены умерли молодыми. Дело было не в безумии: Хорнбимы просто выглядели такими. Частые падения, плохая координация движений и в итоге неспособность общаться с людьми — и все это из-за дефектного гена. Еще хуже было то, что болезнь поразила Хэнка уже в шестилетнем возрасте. «Ну почему Бог был так жесток к нему, почему не дал спокойно пожить, как многим другим, до двадцати пяти или тридцати лет?!» — повторял впавший в отчаяние Уолт. Кроме того, в молодом организме болезнь развивалась намного быстрее, чем в зрелом: мышцы быстро усыхали, и мальчик прямо на глазах становился беспомощным.

На два года Черити будто впала в безумие. Ее горе было столь велико, что она почти не могла спать; она утратила интерес ко все-. му на свете — к дому, друзьям, саду, к собственной внешности — и все время занималась только сыном. Она буквально душила мальчика своей навязчивой опекой.

— Черити, дай ему немного свободы. Позволь ему ходить в школу — ведь он этого так хочет, неужели ты не видишь? Мы должны, пока это возможно, пытаться относиться к нему как к нормальному ребенку, — сказал жене Уолт. Они сидели в столовой и завтракали — вернее, завтракал один Уолт, а Черити лишь одну за другой курила сигареты и изредка делала глоток черного кофе.

— А что если он упадет и поранится? Что если другие дети станут толкать его?

— Черити, учителя знают, что нужно делать в таких случаях, они ничего такого не допустят. Ты не забыла, что мы беседовали с ними на эту тему?

— Тебе абсолютно наплевать на сына, вот в чем дело.

— Ты сама знаешь, что это не так.

— Тогда почему ты ничего не делаешь?

— А что я могу сделать? — беспомощно развел руками Уолт.

— На тебя работает столько лабораторий и столько ученых! Если бы ты не был таким мерзавцем, то заставил бы их отыскать лекарство для твоего сына. — Черити в очередной раз заплакала.

— Все, что я могу, я делаю. Это жизнь, а не голливудское кино: лекарства не изобретают за одну ночь. На такие вещи уходят годы кропотливых исследований.

— Но разве у нас есть эти годы?! — резко бросила женщина.

— Исследования начались задолго до того, как мы с тобой узнали о существовании этой болезни. Мы и так поддерживаем связь со всеми специалистами мира, работающими в этом направлении. Больше я ничего не могу. Ты думаешь, если бы я мог что-то сделать, то не сделал бы этого? Ведь он и мой сын тоже.

— Это ты во всем виноват! Это тебе кара за твои грехи: Бог наказал тебя за то, что ты убил собственного отца! — Черити сорвалась на крик. Одной рукой она теребила пуговицы на своем халате, а другой мяла незажженную сигарету.

— Никто ни в чем не виноват, — устало проговорил Уолт, после чего встал и взял свой чемодан и ключи от машины.

На пороге он повернулся к жене:

— Послушай, дорогая, я понимаю, что тебе приходится пережить, — но, ведя себя таким образом, ты абсолютно не помогаешь Хэнку. — Он жестом указал на уже давно пришедшую в запустение кухню. — Позволь ему ходить в школу, он очень хочет быть таким же, как другие дети.

По пути в Нью-Йорк Уолт попытался овладеть своими эмоциями. Но тщетно: машина летела по гладкому шоссе, а за ее рулем сидел богатый и успешный человек в безукоризненном костюме и с элегантной прической и горько плакал, даже не заботясь о том, чтобы вытереть слезы.

Уолт часто думал о том, что салон автомобиля — единственное место, где он может побыть самим собой. Иногда он давал волю чувствам и от злости на проклятую болезнь начинал реветь и рычать, словно раненый лев, а иногда, как сегодня, молча плакал.

А что еще он мог сделать? Они летали в Лондон, Торонто, Вену, Стокгольм, во все места, где могли отыскаться специалисты, способные помочь им. Они испробовали все известные человечеству средства народной медицины. Черити подвергала сына десяткам лечебных диет. Уолт потратил состояние только на поездки, не говоря уже об исследованиях. И все это не дало никаких результатов: с каждым месяцем Хэнк все слабел, и в конце концов, врачи пришли к выводу, что в лучшем случае он скоро умрет, а в худшем на всю жизнь останется беспомощным инвалидом, неспособным даже разговаривать. Одни специалисты говорили, что он ничего не будет чувствовать, что его мозг отомрет, другие утверждали, что он останется в сознании, но его мозг будет заперт в увечном теле, более не способный общаться с внешним миром.

Уолт почти не молился — в отличие от Черити, которая обратилась к религии в надежде, что это может помочь. Но когда он все же возносил молитвы, то просил Бога дать его сыну еще немного пожить нормальной жизнью, а потом забрать его. После этого он всегда чувствовал себя виноватым, как будто предавал своего ребенка или даже убивал его. И тогда он ураганом врывался в исследовательские лаборатории и распекал биохимиков за то, что они до сих пор так и не нашли лекарства от хореи Хантингтона.

Уолт никогда не говорил Черити, что винить во всем следует не его, а ее. Хэнка поразила одна из редких болезней, передающихся случайным образом через гены родителей. Габби и Черити пока здоровы, но это не означало, что так будет и дальше. Именно генетический код Черити стал приговором ее сыну, и даже странно, что она, перечитавшая столько литературы по этой теме, до сих пор не сложила два и два и не поняла, в чем заключалась проблема. Быть может, правда была бы слишком жестокой для нее, и ее разум попросту не позволяет ей увидеть все в истинном свете, подобно тому, как неизлечимо больные пациенты верят, что их состояние улучшается?

Им ни в коем случае нельзя было заводить новых детей. Но это не составляло абсолютно никакой проблемы, ведь после того, как Хэнк заболел, Уолт с Черити стали спать врозь, и исполнение супружеского долга превратилось для них всего лишь в воспоминание.

Смахнув с глаз слезы, мешавшие видеть дорогу, Уолт повел автомобиль дальше. Недавно он подошел вплотную к сделке с «Дьюлинг фармацевтикалз», а значит, заложил основу для создания всеамериканской аптечной сети и превратился в крупнейшего в США производителя лекарств. Но весь успех, которого он добился, все деньги, сыпавшиеся на него, как из рога изобилия, не могли помочь ему передать свою империю сыну. Он уже начал задумываться, осталось ли у него желание продолжать это дело.

На третий год после начала болезни Хэнк уже ездил в коляске. Прошло еще несколько месяцев, и он оказался прикован к постели.

— Папа, я умру? — спросил он как-то утром отца.

Уолт остановил взгляд на сыне, ощутив, как болезненно сжалось его сердце от этого вопроса. Как можно говорить о смерти с девятилетним ребенком? Он заставил себя улыбнуться:

— Надеюсь, нет, сынок: мне нравится жить, но я не знаю, захочу ли я продолжать топтать землю, если тебя не будет рядом.

— Тогда мне надо бороться с этой хореей. Я не хочу, чтобы ты умер.

— Ты прав, сын, мы будем вместе бороться с ней. Вот увидишь, пройдет несколько месяцев, и мы опять станем вместе ходить на рыбалку, — стиснув зубы, проговорил Уолт. Лишь выйдя из комнаты, он дал волю своим эмоциям и ударил кулаком по стене.

И Хэнк действительно боролся с недугом. Уолту, охваченному любовью к сыну, оставалось только восхищаться его безропотным мужеством. А потом Хэнк подхватил вирусную инфекцию, и вскоре его горячее маленькое тело билось в конвульсиях. Мольбы Уолта были наполовину удовлетворены: Хэнк остался жив, но его мозг оказался непоправимо поврежден. По крайней мере, он не был обречен жить пленником увечного тела. Иногда Уолт думал, что это в некотором смысле благословение Небес.

Однажды Уолт вернулся из поездки и увидел, что Хэнка больше нет дома. Его комната была пуста, игрушки собраны в коробки и спрятаны, а на стены наклеены новые обои.

— Я отдала его в частную лечебницу, — почти спокойно сообщила Черити.

— О нет! — воскликнул Уолт, ошеломленный этой новостью.

— Легко тебе говорить — ты так редко бываешь дома. Именно мне пришлось вынести основную тяжесть, но я так больше не могу.

Его больше нет, мы будем считать, что он умер. Мы продолжим жить своей жизнью, начнем все сначала… как будто Хэнка никогда и не существовало, — всхлипнув, закончила его жена.

Уатт не стал ее утешать — в этом не было смысла, они уже давно стали фактически чужими людьми. Зайдя в свой кабинет, он сел на диван и задумался. Возможно, Черити права, возможно, в частном доме инвалидов Хэнку будет даже лучше, ведь там его ждет профессиональный уход. Пожалуй, когда он не хотел никуда отдавать сына, им двигал чистый эгоизм.

Теперь он каждое воскресенье ездил навещать Хэнка, но делал это не из чувства долга, а потому, что сам хотел этого. Черити же не побывала в лечебнице ни разу.

6

Они горевали, но порознь. Уолт не знал, что ощущает Черити, и не расспрашивал ее об этом, так же как она не расспрашивала его. Он и не желал этого, не хотел, чтобы кто-нибудь вторгался в его личный мир скорби. Он решил, что Черити чувствует то же — но их реакция на трагедию, произошедшую с сыном, была абсолютно непохожей.

Для Уолта, фактически потерявшего мать, сын оставался единственным близким человеком, и боль его утраты была особенно сильной. Два человека, которых он так любил, были живы, но при этом безвозвратно потеряны для него. Возможно, ему было бы легче жить, зная, что они умерли, а так его сын был живым мертвецом, а мать не желала его знать. Он начал задумываться о том, насколько проще става бы его жизнь, если бы они оба умерли. В первое время он охладел к работе и даже уже решил бросить все — ведь теперь он не мог передать свое творение сыну. К счастью, до этого дело не дошло: работа оказалась для него панацеей от скорби. Без Хэнка дом уже не был для него настоящим домом, поэтому он стал больше времени проводить на работе, а значит, и зарабатывать больше денег. Уолт быстро поднимался вверх по списку самых богатых людей Америки, и теперь его фотографии постоянно появлялись в журнале, «Форбс». Чтобы не сойти с ума и хоть чем-то занять себя, он поставил себе новую цель: оказаться на самом верху этого списка.

Он абсолютно не понимал свою мать. Его отец был мертв вот уже более двадцати лет, но Розамунда по-прежнему не отвечала на письма сына — ни когда родился Хэнк, ни когда он заболел. Теперь Уолт ругал себя за слабость, за то, что писал ей наперекор собственному решению покончить с прошлым. Но тогда он небезосновательно считал, что мать, способная на такую любовь к Стиву, не сможет проигнорировать появление внука. Возможно, она действительно что-то чувствовала к ребенку, возможно, тоже горевала, когда он заболел, но она все равно не захотела поделиться с сыном этой болью, решив продолжать наказывать его.

Он поддерживал Розамунду материально. Старый деревянный дом на краю леса по-прежнему был ее жилищем, но стал совсем другим: в нем теперь были новая кухня, новая сантехника и мебель, и каждый год Розамунда делала косметический ремонт дома. Уолт знал все это от своего адвоката, он сам еще много лет назад сказал, что хочет знать, на что идет каждый цент его денег. К удивлению юриста, Уолту даже нужно было знать, какого цвета портьеры висят на окнах дома матери. Дело в том, что Уолт до сих пор помнил каждую мелочь в родительском доме, и ему не хотелось, чтобы образ дома его детства тускнел. Мать каждый год меняла автомобиль и ежегодно отправлялась на отдых, обычно в морской круиз. Адвокат рассказывал Уолту все, что ему удавалось узнать об ухажерах Розамунды, о том, кем они работают и каков их финансовый статус. Розамунда до сих пор была привлекательна и следила за собой, так что нет ничего удивительного, что у нее были поклонники, но ни одного из них так ни разу и не пригласили в дом. «А значит, — сделал вывод Уолт, — никто не делил с ней постель». Адвокат говорил ему, что Розамунда вполне довольна жизнью, и Уолт надеялся, что так оно и есть.

Мать Не знала, что деньги, позволявшие ей вести такой приятный образ жизни, поступали именно от Уолта: если бы она догадалась об этом, то наверняка отказалась бы принять хоть доллар, и к грузу вины, лежавшему у него на душе, прибавилась бы ответственность за ее нищету. Адвокат рассказал ей сказку о значительных вложениях в доверительный фонд, сделанных ее отцом и приносящих солидный ежегодный доход. Уолт по-прежнему часто тешил себя мыслью, что как-нибудь даст матери знать, что это его усердная работа, его успехи обеспечили ей комфорт. Но это желание оставалось для него несбыточной мечтой.

Уолт был постоянно занят, встречался с множеством людей, но чувствовал себя одиноким. Он знал, что работники дружелюбны к нему лишь потому, что он их начальник, а не потому, что он нравится им как человек. Мало того, он понял, что большинство работников его побаивается. Он знал, что винить в этом следует лишь себя самого — с годами он стал более нетерпимым. И ему было известно, почему это началось: он понял, что дружба была ненастоящей, что сотрудники не спорят с ним лишь потому, что он босс. Это раздражало его и заставляло возводить вокруг себя все более высокую стену. Единственным человеком, которого можно было с натяжкой назвать его другом, была секретарша Бет. Иногда он даже позволял себе думать, что нравится ей именно из-за своих личных качеств.

Женщин Уолт менял дюжинами: такова была его реакция на диагноз, поставленный Хэнку. Он обнаружил, что в постели с женщиной на время забывает о давившей его боли, что боль словно отступает и даже уходит.

Так что, помимо «официальной» любовницы, живущей в снятой им квартире, он постоянно пользовался услугами девушек по вызову. Уолт не слишком гордился тем, что лишь цинично использовал их для облегчения своих мук, и пытался сгладить вину щедрыми подарками и крупными суммами денег.

Именно ненасытность в отношении женщин заставила его усвоить привычку неукоснительно записывать, где и с кем он провел каждый час своей жизни. Причина была проста: однажды кто-то, предположительно клиент, жестоко убил одну девушку по вызову. Полиция нашла в ее бумагах его имя и телефон — в числе многих других, — но информация была зашифрована, и на ее расшифровку полицейским понадобилась неделя. Поскольку клиентов было много, то на их опрос ушла еще неделя, и лишь после этого служители закона добрались и до Уолта. Он долго не мог вспомнить, где и с кем был в ту роковую ночь, и так разволновался, что следователь решил задержать его. Уолт провел почти сутки в предварительном заключении. В его рабочем дневнике отыскалась запись, что весь тот день он провел в Нью-Йорке, но про вечер там ничего не говорилось. Из передряги его вытащил Габби: как оказалось, его шурин вел дневник. В тот вечер они вместе поужинали и отправились в ночной клуб, где Уолт познакомился с девушкой по имени Рокси. После того как полиция отыскала ее, алиби Уолта было обеспечено. Испытанное настолько не понравилось ему, что он решил больше не повторять подобных ошибок отныне он постоянно вел дневник, где с помощью — специального шифра фиксировал каждое свое движение.

Реакция Черити на ухудшение состояния Хэнка изумила всех, кто знал, какой заботливой матерью она была: она вела себя так, будто сына никогда не существовало. Она спрятала все его фотографии, запретила даже упоминать имя мальчика, словом, стерла из своей жизни память о нем.

Это могло показаться весьма необычным способом выражения скорби, но Уолт догадывался, почему жена так делает: она слишком сильно любила Хэнка, чтобы поступать как-нибудь иначе. Судя по всему, лишь делая вид, что мальчика просто не было, она могла справиться с ужасом и болью. Впрочем, это было всего лишь догадкой: они никогда не разговаривали на эту тему, ведь Уолту тоже запрещалось упоминать о Хэнке.

Вскоре после того, как сына отвезли в дом для неизлечимо больных, Уолт предложил Черити вместе навестить его.

— Это хорошее место, медсестры там очень доброжелательные. Ты знаешь, мне даже показалось, что его состояние немного улучшилось. Я уверен, что в прошлое воскресенье он отреагировал на мой голос, — спокойно сказал он. — Почему ты никогда со мной не поедешь? Давай прокатимся, тем более погода просто отличная.

— Спасибо, но я не могу. У меня дела, — вежливо ответила Черити — словно он пригласил ее на какой-нибудь ленч.

— Неужели эти дела не могут подождать?

— Нет, Уолт, я не поеду. И пожалуйста, никогда больше не заговаривай на эту тему.

Уолт по-прежнему каждое воскресенье ездил проведывать Хэнка, а Черити с головой окунулась в светскую жизнь. Она решила, что дом в Уайт-Плейнсе недостаточно велик и недостаточно величествен для ее новых честолюбивых планов, особенно если учесть, какие деньги теперь водились у ее мужа. Уолт был только рад продать дом — с ним было связано слишком много тягостных воспоминаний.

Они купили двухуровневую квартиру на Парк-Авеню. Черити с энтузиазмом принялась обставлять и украшать ее. Уолт предоставил ей в этом полную свободу действий: это было то немногое, что он мог сделать, чтобы загладить по-прежнему грызущее его чувство вины перед женой. По крайней мере, ему надо было вести дела фирмы, а Черити до сих пор совсем нечем было занять себя.

Обустраивая квартиру, Черити также стала больше внимания уделять своей внешности. Она села на диету и сбросила десяток килограммов, снова сделавшись худой, как скелет — но именно этого требовала мода. Она поставила на зубы коронки и сделала пластические операции на челюсти и носу. Она тратила огромные деньги на одежду, которую покупала у лучших кутюрье, и каждый день проводила по несколько часов в салоне красота. Теперь у нее постоянно была новая прическа, волосы она покрасила в белый идет. Словом, это была уже совсем другая Черити, ее даже можно было назвать привлекательной.

Высший свет с радостью принял ее в свои объятия и закружил в нескончаемом вихре. Как оказалось, нью-йоркское общество, в котором они вращались, гораздо больше интересует состояние вашего банковского счета, чем то, откуда вы прибыли и кем вы были раньше. Черити убедила Уолта, что он должен жертвовать значительные деньги музеям, художественным галереям, опере и балету. В ответ их постоянно приглашали на приемы, обеды и балы, а вскоре исполнилась и самая заветная места Черити — она вошла в состав разных благотворительных комитетов.

У нее появилось новое увлечение — встречаться со знаменитыми людьми. Она чуть ли не коллекционировала их. Если в город прибывал знаменитый киноактер, политик или член какой-нибудь европейской королевской семьи, Черити обязательно приглашала его пообедать у них, погостить несколько дней или пройтись по магазинам, а напоследок засыпала подарками.

Первое время Уолта это только изумляло, но постепенно он и сам втянулся в эту игру. Ему доставляло удовольствие видеть за своим столом известного человека, но больше всего ему нравилось, когда в газетах, в отделах светской хроники, появлялась его фотография. «Возможно, в далеком Орегоне одна леди тоже прочитает эту газету и поймет, каким богатым и знаменитым стал ее единственный ребенок?» — думал он.

Желание полюбить кого-нибудь больше не посещало его, и когда он вспоминал, как мечтал об этом в тридцать лет, то начинал смеяться над собой. «Тогда я был похож на потерявшегося ребенка», — говорил он себе.

Теперь любовью всей его жизни была работа.

7

США, весна 1992

Уолт неукоснительно придерживался одного правила: никогда не вступать в любовную связь с сотрудницами. Независимо от того, насколько привлекательной была женщина и как сильно его к ней тянуло, он решил, что никогда не попадется в эту ловушку. Ловушкой он считал подобные отношения потому, что слишком часто видел их последствия. И дело было не в том, что он скучал по Иоланде, а скорее в том, что на подготовку хорошей секретарши уходит много лет — а ведь стоит любовникам один раз поссориться, и секретарша уходит, унося с собой коммерческую информацию, которую она вполне может продать следующему нанимателю. Кроме того, обычно жены легко узнают о служебных романах от других сотрудников: мудрая жена всегда сообразит завести в штате, компании подругу, которая будет передавать ей все сплетни. Было и еще одно соображение: алиби, которое подтверждает кто-то из твоих сотрудников, полиция вполне обоснованно считала менее надежным. «Ну, уж нет, лучше не впутываться во все это», — еще много лет назад решил для себя Уолт.

Когда в компанию пришла Бет, такая красивая и сексуальная, он, как и любой другой мужчина, испытал большой соблазн закинуть удочку, но устоял. И теперь был очень рад этому, их с Бет связывали прекрасные деловые отношения, основанные на взаимном уважении. Она хорошо понимала его, не боялась и знала о том, как функционирует его империя, почти все — лучше ее об этом были осведомлены, пожалуй, только Габби и он сам. Секс мог все это непоправимо испортить.

Сейчас Уолт стоял у окна своего ультрамодного кабинета и глядел вниз, на вереницу фургонов и грузовиков, которые развозили его фармацевтическую продукцию по всей стране. За ними тянулась железнодорожная ветка с вагонами, украшенными логотипом его компании.

В дверь постучали. Он обернулся, и сердце его сладко замерло.

Винтер Салливан, пришедшая на собеседование со своим возможным работодателем, не была красивой в традиционном смысле этого слова. Ее большие зеленые глаза посажены чуточку широко, рот немного меньше, чем того требовала мода, а нос с небольшой горбинкой.

В этом лице все черты были неправильными, и в то же время оно создавало впечатление необычайной привлекательности. Великолепные светлые волосы, прямые и гладкие, напоминали поверхность спокойного пруда, и Уолту тут же захотелось коснуться их, ощутить их шелковистость. Ее нельзя было назвать ни низкого роста, ни высокой, ни полной, ни худощавой. Но главным было то, что Винтер излучала жизненную энергию и оптимизм даже тогда, когда не улыбалась, когда же на ее лице зажигалась улыбка, оно буквально светилось. Ее улыбка не была проявлением вежливости, самодовольства или застенчивости — это была широкая искренняя улыбка.

— Мисс Салливан, — протянул руку Уолт, — судя по всему, вы именно тот человек, которого искала наша компания.

— Но вы ведь не задали мне ни одного вопроса, — ответила женщина мягким голосом, в котором ему послышался смех.

Осознав свой промах и подумав, что же такое на него нашло, Уолт произнес:

— Это собеседование было всего лишь формальностью, приглашением в штат. Вы и ваше резюме произвели на моих кадровиков сильное впечатление. — Он похлопал ладонью по папке, лежавшей на его широком столе из стекла и стали, после чего уселся в кресло из хрома и черной кожи и попытался напустить на себя серьезный вид.

— Они меня изрядно помучили. — В голосе Винтер снова зазвучал смех, и Уолт подумал, что мог бы слушать этот голос часами.

— Вам предстоит занять очень важную должность. Фармацевтика — довольно скользкая область, и нам необходимы хорошие отношения с прессой и общественностью. Я знаю, что последние пять лет вы работали в компании «Цайгелз». Почему вы решили сменить место службы?

Уолт ощутил, что постепенно приходит в себя, но ему все равно хотелось сказать Винтер, какая она красивая и как она ему нравится.

— Скажем, так работая в традиционной фармацевтической фирме, я смогла ознакомиться со всеми плюсами и минусами этой области. Если помните, «Цайгелз» столкнулась с серьезной проблемой: с судебными исками по поводу транквилизатора «Меридиан».

Уолт кивнул: он действительно хорошо помнил тот шум, который поднялся в прессе вокруг этого дела. Тогда его конкурентам пришлось выплатить по несколько миллионов парочке беременных женщин, у которых произошел выкидыш. Не исключено, что успокаивающее средство было тут абсолютно ни при чем, но в тех обстоятельствах было дешевле заплатить, отозвать средство, немного его переделать и вновь выбросить на рынок с предупреждением, что во время беременности принимать его не рекомендуется.

— Кроме того, работая там, я почувствовала, что меня все сильнее интересуют гомеопатия и траволечение. Я знаю, что ваша компания активно этим занимается.

— В данный момент подобные средства составляют лишь тридцать процентов общего объема нашего производства, — ответил Уолт и тут же пожалел об этом: а что если Винтер утратит интерес к работе? Может, стоит сказать ей, что они собираются увеличить долю народных и гомеопатических средств?

— Мне это известно, но ведь когда речь идет об альтернативной медицине, треть — это не так уж мало, — ответила Винтер еще до того, как Уолт принял решение, стоит ли ему говорить неправду.

— Мой дед утверждал, что растительные лекарственные средства — это вовсе не альтернативная медицина, а настоящая, подлинная. — Уолт рассмеялся. — Кроме того, вспомните, как много современных средств имеют среди своих компонентов лекарственные травы. Вам еще не показывали нашу ферму в Коннектикуте? Нет? Вы обязательно должны побывать там, это очень интересно.

«Я лично покажу тебе все», — мысленно добавил он.

— С радостью, — улыбнулась Винтер. — Я использовала слово «альтернативный» только потому, что лучшего определения пока не придумали. — Она говорила с такой убежденностью, что Уолту захотелось расцеловать ее. — Считаю, что традиционная и альтернативная медицина должны идти рука об руку. Именно эту мысль я хотела бы донести до сознания людей.

Уолт наклонился вперед:

— Жаль, что здесь нет моего деда. Иногда мне кажется, что он пришел бы в ужас, узнав, какую стезю я избрал. Старик никогда не имел дела с традиционными лекарствами, он был категорически против них. Но не все так просто.

Уолт бросил короткий взгляд на часы. Ему хотелось бы предложить Винтер пообедать вместе, но он понимал, что для первой встречи это чересчур.

— У нас тут есть чудесная столовая, так что, если хотите, можете здесь же и пообедать, — не сдержался он. — После обеда я собираюсь в Коннектикут, не желаете поехать со мной?

— С удовольствием. Благодарю вас, мистер Филдинг. — Женщина встала, и Уолт сказал себе, что вместе с ней пойти в столовую было бы перебором. К тому же если уж он вдруг решил поехать на ферму, то придется весь обеденный перерыв заниматься текущими делами, иначе Бет может объявить ему войну.

Как только Винтер вышла, он вызвал Бет.

— Бет, пусть остальными претендентами займется кто-то другой. Скажи механикам, что к двум часам моя машина должна стоять у входа, и сообщи мисс Салливан, чтобы она тоже была готова к этому времени.

— Хорошо, мистер Филдинг, — улыбнулась ему секретарша.

— Что это за ухмылка?

— Так вы решили взять ее?

— Она — отличный специалист.

— Разумеется, мистер Филдинг. — Бет повернулась и плавной походкой вышла из кабинета. Уолт же ощутил себя маленьким мальчиком, которого поймали на краже варенья.

Все это было девять месяцев назад. За это время Уолт ни разу не прикоснулся к Винтер, хотя ему отчаянно этого хотелось. Он знал, почему сдерживает себя: он боялся потерять ее, утратить ее дружеское расположение. По тому, как Винтер иногда смотрела на него и как ее рука время от времени задерживалась в его ладони, Уолт догадывался, что она тоже к нему неравнодушна. Завести роман; было бы так просто — и в то же время так сложно!

Если они станут любовниками, то как долго это будет тянуться? Как скоро она почувствует неудовлетворенность таким положением дел и захочет большего? Ради Винтер он в мгновение ока развелся бы с Черити, но разве это возможно? Жена обязательно обратится в полицию. Без сомнения, наказания можно избежать — прошло уже слишком много лет, и все сведется к ее показаниям против его. Но что скажут его приятели — большие люди, дружба с которыми так ему нравилась? Уолт знал, что они подумают — что дыма без огня не бывает. Тяга к знаменитостям была его слабостью, он это хорошо понимал и пытался с собой бороться. Но теперь все эти люди были частью его жизни, и если они отвернутся от него, это будет означать, что он утратил свои позиции в этом мире и откатился назад.

Уолт с первого взгляда понял, что Винтер совсем не такая, как его знакомые, и за прошедшие месяцы лишь убедился в том, что не ошибся. Ему, в общем-то, и не нужны были никакие доказательства, но окончательно расставил все точки над «i» один эпизод. Как-то раз Вишер вместе с ним посетила заведение, где содержался Хэнк Они собирались принять участие в конференции, которая проходила в Лондоне, а после этого Уолт должен был полететь дальше, в Индию и Египет. По пути в аэропорт Уолт сказал, что ему нужно сперва кое-куда заехать.

Водитель подкатил лимузин к окруженному большим садом яркому зданию.

— Красивое место, правда?

— Это дом инвалидов.

— Похоже, он весьма дорогой.

— Даже очень, но зато он лучший. Иначе и быть не могло, — мрачно добавил Уолт.

— Уолт, кто здесь живет? — мягко спросила Винтер. Когда они оставались наедине, она всегда обращалась к нему по имени.

— Мой сын.

Женщина не стала выпытывать у него подробности и лишь молча положила свою узкую ладонь на его запястье.

— Можно я пойду с тобой? — спросила она, когда лимузин остановился на стоянке.

— Ну, если хочешь… На самом деле это очень скучное зрелище, — ответил Уолт и тут же пожалел, что демонстрирует подобную бесчувственность. — Я хотел сказать, скучное для тебя, — неловко поправился он и подумал, что надо было отказать ей: он предпочитал видеться с Хэнком без посторонних.

— Я уверена, что ты преувеличиваешь.

Они вошли в дом инвалидов. Это название абсолютно не вязалось со зданием, в котором совсем не чувствовалось запахов больницы: скорее оно напоминало обычный загородный дом. В приемной их приветствовала элегантно одетая служащая, непринужденно болтая, она провела их по устланному ковром коридору в комнату Хэнка. Возле двери стояла, словно дожидаясь их, сиделка. Они вошли в довольно симпатичную комнату, уставленную старинной мебелью, ее высокие створчатые окна, завешенные блестящими ситцевыми шторками, выходили в красивый сад.

— Добрый день, мистер Филдинг. Хэнк слегка простудился, поэтому мы решили, что сегодня он должен полежать в постели, — мягко сказала сиделка, совсем не похожая на обычных представительниц этой профессии.

Отметив про себя, что его указания неукоснительно соблюдаются — телевизор выключен, а вместо этого в комнате звучит спокойная музыка, — Уолт по пестрому ковру подошел к кровати и посмотрел на сына. Хэнку было уже тринадцать, но он больше напоминал шестилетнего мальчика. У него было худое, неразвитое тело, однако сильнее всего постороннего человека поражало лицо мальчика-. в нем напрочь отсутствовала жизнь. Выражение этого лица было таким же пустым, как в тот день, когда его мозг прекратил функционировать. Широко раскрытые глаза непонимающе уставились на Уолта.

— Привет, Хэнк! — произнес отец и пожал мальчику руку. — Я решил, что надо проведать тебя. Знаешь, я на несколько дней улетаю в Лондон. Что ты хочешь, чтобы я тебе привез? Я тут подумал, что надо купить тебе настоящий английский макинтош фирмы «Барбери», ведь ты иногда гуляешь под дождем. А еще я привезу тебе открытки…

Этот монолог продолжался добрых двадцать минут. Уолт говорил о бейсбольном матче, на котором не был уже много лет, и о выдуманной им рыбалке, о музыке ни разу не слышанных им групп и о фильмах, которых никогда не видел.

— Ну ладно, Хэнк. Время поджимает, — наконец сказал он, нагнулся и поцеловал мальчика в лоб. — Увидимся, — попрощался он с порога, и тогда Винтер, все это время простоявшая у окна, подошла к кровати и тоже поцеловала Хэнка.

— Пока, Хэнк, была рада с тобой познакомиться, — произнесла она.

Они в полном молчании вышли, сели в машину и поехали прочь. До самого аэропорта никто из них не произнес ни слова. Уолт погрузился в обычные для его воскресений печальные размышления, а Винтер просто сидела, сжав его руку.

— Уолт, мне очень жаль, — наконец сказала она.

— Грустное зрелище, правда?

— Такой милый мальчик!

— Да, — ответил Уолт и опустил голову, сдерживая эмоции, так легко выходившие наружу по воскресеньям.

— Я понимаю, что ты чувствуешь — со всеми-то твоими возможностями, лабораториями и биохимиками. Наверное, тебе ужасно трудно принять это.

— Так и есть, — чувствуя, что он не сможет долго сдерживаться, посмотрел в сторону Уолт.

— Я не слишком назойлива? Ты хочешь поговорить на эту тему?

— Да, — ответил он и судорожно всхлипнул. Все годами подавляемые слезы разом хлынули из его глаз. Винтер обняла его и держала так до тех пор, пока его боль и грусть не стали утихать. И тогда он начал говорить — так, как не говорил больше ни с кем, даже с Габби.

— К нему ездишь только ты? — спросила Винтер, когда буря эмоций затихла.

— Да… Думаю, Черити просто не может… Я не держу на нее зла это действительно тяжелое зрелище. Она исключила его из своей жизни, сделала так, чтобы он для нее не существовал. Наверное, только так она могла избежать безумия.

— А ты — почему того же не сделал ты?

— Ни за что! Пока он лежит здесь, во мне не угасает надежда. Мне говорят, что он меня не узнает, что он не понимает ни слова из того, что я ему говорю, но я в это не верю. Кто знает…

— Действительно, кто знает, что он чувствует на самом деле? Ты прав — нельзя бросать его здесь одного. Я уверена, что он узнает тебя, что такая любовь, как твоя, пробьет любые барьеры.

Уолт улыбнулся женщине:

— Прости, что подверг тебя этому испытанию.

— Ну что ты! Наоборот, я рада, что ты почтил меня своим доверием.

В Лондоне Винтер зашла в магазин и купила там дорожную сумку «Барбери».

— Это для Хэнка, — просто сказала она, передавая сумку Уолту.

Это произошло две недели назад. Тогда Уолта пронзила мысль, что он не сможет долго сдерживаться…

США, осень 1992

— Ты что, собираешься проваляться здесь весь день?

На пороге его кабинета стояла Черити.

— Вот черт! Должно быть, я заснул. — Уолт зевнул и потянулся.

— Сегодня мы идем на ужин к Шопширам. Кажется, там будет Роберт Редфорд.

— Правда? — проговорил он, ощутив, как его охватывают усталость и безразличие.

— Да что с тобой такое? У тебя есть час, чтобы прийти в себя, — резко проговорила Черити.

Уолт опустил ноги на пол и сел.

— Черити, пожалуйста, скажи мне, почему ты никогда не ездишь к Хэнку?

Лицо жены напряглось:

— Мы уже обсуждали эту тему.

— Разве? А мне кажется, что нам следует поговорить об этом.

— Ты знаешь, что я чувствую по поводу этой катастрофы: я считаю, что это была кара, ниспосланная на тебя Небом. Я не хочу его больше видеть.

— А я считаю, что ты обязана навещать его, что мы не должны его забывать.

— О, я не забыла его, Уолт. Я никогда ничего не забываю.

С этими словами она вышла, а Уолт еще некоторое время сидел и вспоминал, какое облегчение он испытал, поговорив с Винтер. Ему было немного жаль Черити, ведь она ничего подобного не пережила.

До приема, который устраивал Гатри, оставалась неделя. Черити ходила по магазинам и подбирала аксессуары к купленному на днях платью. Должно быть, задумавшись о чем-то своем, она вышла на проезжую часть и была сбита каким-то такси.

Уолт сидел у себя в кабинете, когда Бет сообщила ему это известие. К своему стыду, он осознал, что его первой реакцией было чувство огромного облегчения. Быть может, отныне он свободен? Но это была лишь минутная слабость: он быстро взял себя в руки и спросил секретаршу:

— С ней все в порядке?

— Не знаю, мистер Филдинг. Я вызвала вашу машину.

Спустя несколько минут он подошел к койке, на которой лежала его жена.

— Что произошло? — спросил он.

— Сама не знаю — витала в облаках, наверное. Вот незадача! Ты только погляди на меня! — жалобным тоном проговорила Черити.

— У тебя на лбу огромный синяк.

— Это пустяки, главное — нога. Доктор говорит, что пройдет месяца три, прежде чем я смогу ходить. Я хочу, чтобы ты забрал меня отсюда и отвез домой — терпеть не могу больницы.

— Конечно, дорогая.

— Жаль, что я не попаду на бал, который устраивает Гатри, я так его ждала. Но ты все равно должен туда пойти.

— Сам?

— Ты будешь знать почти всех гостей. Я хотела бы услышать, что там будет.

С трудом подождав ровно столько, сколько требовали приличия, он вышел из палаты. Ему так не терпелось позвонить, что он воспользовался ближайшим телефоном-автоматом:

Винтер, это Уолт. На следующей неделе я приглашен на одну вечеринку в Париже, не хочешь поехать со мной?