Алчность

1

Канны, осень 1992

Несмотря на большое количество выпитого вчера вечером вина и бренди, Джейми проснулся в чудесном расположении духа. Главной причиной этого был полный бумажник, выглядывающий из заднего кармана его брюк После того как Дитер и Уолт отправились спать, они с Гатри наткнулись на компанию, игравшую в «девятку». Эта игра особенно нравилась Джейми, и к рассвету он до нитки раздел остальных игроков. Гатри почти не участвовал в игре, но зато заключил с кем-то из зрителей пари, поставив на Джейми, и также немало выиграл.

Джейми обладал одной чертой, чрезвычайно полезной для человека, чей доход в последние годы был связан главным образом с азартными играми: простодушный взгляд его голубых глаз часто обманывал тех, кто его не знал. Эти люди сначала принимали его за недалекого, туповатого любителя побросать карты, но потом, когда он очищал их карманы от денег, обычно очень сожалели о своем заблуждении.

Некоторое время он лежал на спине, заложив руки за голову, и изучал потолок «Странный тип этот Гатри», — думал он. С такими-то деньгами и приходить в не меньшее, чем сам Джейми, возбуждение по поводу его выигрышей! Для Гатри эти суммы были просто ничем. А эта охота за кладом? Подумать только, эликсир жизни! Его просто не существует, и рассказывать о нем могут только шарлатаны, но Гатри, без сомнения, не принадлежал к ним — ему это было просто не нужно.

Не поворачивая головы, Джейми нащупал на тумбочке пачку сигарет. Взяв одну, он подкурил ее от золотой зажигалки «Данхил» — единственной из принадлежащих ему вещей, ни разу не побывавшей в ломбарде. Глубоко затянувшись, он некоторое время смаковал легкое головокружение, которое давала первая утренняя сигарета. Так в какую игру играет Гатри?

Может, ему нужны деньги? Вряд ли, у него их куры не клюют.

Или он хочет выставить их идиотами? Также маловероятно, Гатри не был злым человеком.

Тогда, наверное, его привлекает сама игра? Джейми обдумал эту мысль и решил, что она весьма правдоподобна. Но что тогда? Ни Дитер, ни Уолт не относились к тому типу людей, с которыми Джейми хотелось бы поиграть в какие-то игры, — по крайней мере, если они проиграют. Уолт был известен всему миру безжалостностью, с какой он вел свои дела. Нечто подобное присутствовало и в Дитере: Джейми подозревал, что если немца как следуют раздразнить, он мигом скинет маску благодушия. И тот, и другой обожали деньги, копили их с почти вульгарной страстностью, и если их «кинуть», кто знает, не будет ли их реакция весьма неприятной для того, кто на это осмелится?

Быть может, он просто пытается разработать сюжет нового романа? Что ж, такое вполне в. духе Гатри. Как-то Джейми спросил его, где он берет материал для своих книг.

— Из нашей траханой жизни, милый, — был ответ.

Наверное, дело именно в этом. Джейми затушил окурок и в который раз подумал, не бросить ли ему курить, — этой пагубной привычке осталось верно, так мало его друзей, что, бывая в обществе, он сталкивался с немалыми трудностями, когда ему хотелось выкурить сигарету.

И все же… Он взбил подушку и устроился так, чтобы видеть из окна поливаемый дождем пляж. Каковы бы ни были мотивы, двигавшие Гатри, его они не должны особенно интересовать. У него не было ни малейшей надежды раздобыть сумму, необходимую для участия в игре. Жаль, ведь ему наверняка очень понравилось бы это нестандартное развлечение. И даже если бы Гатри купил Ромни, ему и без того есть куда потратить вырученные деньги. Скажем, выплатить долг клубу «Элизиум»: довольно неприятно, бывая в Лондоне, отказываться от посещения любимого ресторана, где проводят вечера почти все его друзья. Впрочем, были в этом и некоторые положительные стороны: его не так часто вводили в соблазн. Джейми знал, что богатые друзья считали его полным идиотом из-за его непреодолимой склонности к азартным играм, но он обожал то возбуждение, которое дарила игра. Играя, он на время заполнял пожиравшую его изнутри пустоту.

Пустота — вот то слово, которым можно описать его мироощущение. Когда Джейми был доволен жизнью, то совсем не испытывал потребности играть.

Кабинет Гатри, в пять утра безукоризненно чистый, к девяти превратился в хаос, но хаос упорядоченный — Гатри знал, где лежат все нужные ему вещи. Рабочий стол исчез под грудами записок и сводок, а на журнальных столиках и пуфиках громоздились всевозможные книги и справочники с выглядывающими из них закладками. Изысканный паркет был устлан картами — как современными, так и старинными, а большой глобус до сих пор вращался, после того как Гатри искал на нем какую-то географическую точку.

Книги были посвящены самым разным частям света и странам — Египту, Греции, Риму, Шотландии, Северной и Южной Америке, — а также таким сферам, как архитектура, поэзия, история, жизнеописания знаменитых людей. Гатри легкой походкой перемещался среди всего этого беспорядка, с его лица не сходило довольное выражение. Он проверял найденные в одной книге сведения по другим источникам, сверялся с картой, затем обращался к расписаниям железнодорожных и авиарейсов и что-то записывал на очередной лист бумаги. Казалось, он попал в свою стихию. Долгое время он мурлыкал себе под нос какую-то довольно милую мелодию, а затем, словно внезапно его осенило что-то, открыл один из ящиков, достал нотную бумагу и записал мелодию на нее.

— Как удачно складывается день! — сказал он сам себе и начал расставлять уже не нужные ему книга по книжным шкафам. Остальные сложил в стопку, чтобы использовать их в будущем.

Усевшись за стол, он просмотрел свои записи. Одни он разорвал и бросил в корзину для мусора, другие сложил по алфавиту в яркие папки. Оставшиеся он начал перемещать по поверхности стола, словно играя в некую сложную разновидность пасьянса.

Гатри оставил десять возможных подсказок, которые должны были помочь отыскать приз. Эти подсказки направляли участников в самые разные части земного шара. Подумав немного, толстяк нахмурился: его жертвы были занятыми людьми, им наверняка не понравится, если поиски продлятся слишком долго, они выйдут из игры и испортят ему все удовольствие. Он перечитал подсказки, улыбаясь собственному остроумию, и неохотно отложил в сторону довольно тонкую ссылку на минотавра и еще более изящную — на Распутина. «Как жаль», — подумал он, поджав губы, и разорвал бумагу на клочки. В идеале требовалось пять или шесть ключей, и когда Гатри наконец решил, что именно он оставит, то сложил свои записи в аккуратную стопку, положил их в папку, открыл сейф в стене у себя за спиной и убрал туда подсказки.

— Жертвы… — вслух произнес он, словно смакуя это слово. Оно плохо вязалось с такими людьми, как Дитер или Уолт, но все же…

Гатри мысленно вернулся к подсказкам и решил, что Дитер, как европеец, находится в лучшем положении, чем американец Уолт, который, без сомнения, совсем не знал истории Европы и, очевидно, имел смутные представления о географии остального мира. Таким образом, нужен был кто-то, кто помог бы Уолту с поисками, и еще кто-то, кто присматривал бы за участниками. У Гатри сложилось впечатление, что, к примеру, Дитер вполне способен сжульничать ради победы. Хозяин виллы давно сомневался в подлинности графского титула Дитера. Проведенное им недавно расследование подтвердило его догадку и пролило свет на некоторые обстоятельства начала жизненного пути фон Вайлера, его детства среди развалин Берлина. Гатри знал некоторых других людей, поднявшихся «из грязи в князи», и все они жадно цеплялись за свое богатство. Независимо от размеров своего состояния они всегда хотели еще больше и не брезговали для этого любыми, даже незаконными, средствами.

Гатри решил, что ему нужен помощник — тот, кто позаботится, чтобы игра не вышла из-под контроля. В частности, несмотря на все то, что он узнал об Уолте, ему нравился этот человек и он не хотел причинить ему какой-либо вред.

Джейми! От осенившей его мысли Гатри выпрямился на стуле. Ну, конечно же, Джейми был именно тем человеком, который ему нужен. Он подтянул к себе телефон и набрал номер «Карлтона».

— Джейми, дорогой! Как чувствует себя мой старый друг? — спросил Гатри, услышав «алло».

— Чудесно, Гатри, лучше и быть не могло! Неплохо посидели, правда?

— Надеюсь, я позвонил не слишком рано? Сам я встаю вместе с солнцем.

— Прошлой ночью мы пошли спать лишь после того, как оно встало.

— Ну, мне вполне хватило пары часиков сна.

— Я встал уже давно, — солгал Джейми.

— Ты что, сегодня улетаешь? — поинтересовался Гатри.

— Возможно, — ответил Джейми. Он хорошо знал, что, когда тебе задают прямой вопрос, который может обернуться приглашением, никогда не следует раскрывать все свои карты.

— Вот и чудно. Если у тебя нет четких планов, то ты, может быть, не отвергнешь приглашения пожить у меня несколько дней? Дело в том, милый, что я хотел обсудить с тобой парочку вопросов.

— С радостью, старина.

— Выслать за тобой машину?

— Было бы очень мило с твоей стороны.

Вставая с кровати, Джейми подумал: «Ну вот, день начинается намного лучше, чем я надеялся. Быть может, он закончится еще лучше?»

Он набрал международный код Лондона и номер своей квартиры. Когда на том конце никто не поднял трубку, он ощутил, как эйфория в нем начинает угасать.

Где же она есть?

Джейми подождал шесть звонков, потом еще пять. Ответа не было. Раздраженный, он с силой бросил трубку, как будто это телефон был виноват в том, что его жены не было дома.

Он взял в руки зажигалку и вслух прочел выгравированные на ней слова: «Бесконечно любимому Джейми от Мики». Когда-то он верил в то, что эти слова правдивы, да и теперь продолжал цепляться за них, хотя это становилось все труднее.

Прекрасная, капризная, надменная Мика, любовь и несчастье всей его жизни… Что может быть хуже, чем невостребованная любовь? Кому лучше знать об этом, как не ему? Она была второй женщиной в его жизни, которую он обожал и которой было наплевать на его чувства.

Англия, 1955

— Черт возьми, я не понимаю, почему ты не отошлешь этого противного ребенка в школу-интернат. Ты же сама видишь, что он не дает тебе свободно жить.

— Ну что ты, Хьюго… Не говори глупости — Эсмонд еще младенец, а Джейми ничуть тебе не мешает.

— Как это не мешает, Поппи? Я знаю, что он здесь, за дверью, и это стесняет меня.

— Какой чувствительный мальчик! — Поппи разразилась журчащим музыкальным смехом.

— Мне это не нравится. А что же их отец? Неужели он не может проводить с ними больше времени?

— Он терпеть не может маленьких детей, их присутствие крайне раздражает его.

— Тогда зачем он их заводил?

— Ну, ты ведь понимаешь, все хотят наследников… Не глупи, Хьюго. Он просто обязан был иметь детей — все родственники ожидали этого от него.

— А ты?

— О, Боже, этот разговор начинает тяготить меня. — Поппи тяжело вздохнула.

— А ты? — настаивал Хьюго.

— Я знала, что и от меня этого все ждали. И я выполнила свой долг — двое сыновей, вполне достаточно. Но теперь я свободна.

— Не понимаю я тебя, Поппи. Ты говоришь так, будто у тебя вовсе нет материнских чувств. Да и ведешь ты себя совсем не как мать.

— О, Хьюго, ради Бога, хватит читать мне морали! Тебе не нравится то, как протекает моя жизнь? Нравится? Тогда заткнись, а то мне скучно слушать эти обывательские сентенции.

Сидевший в гостиной Джейми слышал все это сквозь неплотно прикрытую дверь. Он представил себе лицо матери: она наверняка надула свои накрашенные яркой помадой полные губки, выпятив их так, как обычно делала это, когда склонялась над ним для поцелуя. Мальчик поднял игрушечный автомобиль, который он молча возил туда-сюда по толстому ковру, и вышел из комната — так же тихо, как вошел.

Он вовсе не подслушивал их разговор, просто так получилось. Если бы мать была одна, он подкрался бы к двери и наблюдал, как она одевается или наносит на лицо макияж — это ему нравилось больше всего на свете. В последнее время он делал это не так часто, как раньше, ведь после того, как девять месяцев назад родился его брат, мать стала проводить со старшим сыном меньше времени: она либо куда-то уходила, либо у нее были гости. Из всех друзей матери — а у нее их было очень много — Хьюго нравился ему больше всего. Он дарил мальчику игрушки, давал монетки, разговаривал с ним, тогда как некоторые другие вообще не обращали на него внимания. Но эти разговоры о школе и о том, что он кому-то мешает, были чем-то новеньким. На Хьюго это было совсем не похоже — кажется, он почему-то был зол.

Джейми тихо зашел в детскую. Няня Лу Ботрелл сидела за столом спиной к нему и перекладывала с места на место карты.

— Няня…

— О, Боже, Джейми, разве можно так подкрадываться к людям? Когда-нибудь ты перепугаешь меня до смерти!

— Прошу прощения, — улыбнулся мальчик — Что ты делаешь?

— Раскладываю пасьянс «часы». Хочешь научиться?

— Да. — Он взобрался на стул и принялся наблюдать, как няня перемещает карты и расставляет их по кругу, объясняя правила таким простым языком, что даже он все понял.

— Вот. Следует опасаться королей, а так все просто.

— Просто выиграть?

— Нет, просто играть. Он редко сходится…

— Спорим, я смогу выиграть?

— Я ни за что не буду спорить с тобой на деньги, Джейми, это все равно, что отнимать конфеты у младенца…

— Ты боишься!

— Ну что ж, давай. Ставлю пенни, что пасьянс не сойдется.

— Договорились. — Джейми хлопнул своей ладошкой по пухлой ладони женщины. Затем, сосредоточившись, он начал переворачивать карты и раскладывать их по кругу. Королей все не было, его возбуждение нарастало. И как же он был разочарован, когда два хода подряд попадались короли!

— Вот видишь, я тебя предупреждала! — воскликнула няня. — Сейчас появятся еще два короля.

— На следующем ходу? — спросил Джейми.

— Ставлю полпенни.

— Договорились.

Когда мальчик переворачивал карту, его сердце бешено билось. Двойка!

— Ага! — торжествующе крикнул он, но следующей картой, к его разочарованию, оказался король пик, а вскоре появился и червовый.

— Но я все равно проиграла, так что ты должен мне лишь полпенни, — сказала няня, доставая из ящика стола блокнот и ручку. — Что ж, посмотрим. — Она что-то записала и быстро произвела в уме какие-то вычисления. — Ты должен мне четыре с половиной пенса. Советую тебе на этом остановиться — карточные долги всегда надо выплачивать сразу.

— Я знаю, няня, но мне так хотелось купить новый светофор для моей железной дороги!

Няня Ботрелл добродушно улыбнулась. Она была с мальчиком с самого его рождения. Ей едва исполнилось шестнадцать, когда няня Смитерс разругалась с леди Грантли, та уволила ее и пригласила на должность исполняющей обязанности няни помощницу Лу Ботрелл. К удивлению Лу, новую няню так и не наняли. Все бы ничего, но с рождением второго сына, Эсмонда, работы ей намного прибавилось, и вот уже несколько месяцев Лу просила свою хозяйку, которую почти ненавидела, нанять для нее помощницу.

Лу Ботрелл была полной симпатичной женщиной с привлекательной фигурой, и Джейми был не единственным человеком, которому нравились ее пышные груди. Розоватая кожа ее лица была просто безукоризненной, у няни были голубые глаза и красивые улыбчивые губки, которые почему-то напоминали Джейми спелые вишенки.

Лу родилась в деревне рядом с поместьем Грантли. Ее отец, дед и прадед были егерями на службе у семьи Джейми, все они жили в коттедже, расположенном в небольшом лесу, на территории поместья. Лу совсем не нравился Лондон, и лучше всего она чувствовала себя именно в Грантли.

— Этот Лондон — отвратительное, вонючее место, — говорила она своей матери. Лу чувствовала, что другие няни, которых она встречала во время прогулок по парку, свысока относились к ней и к характерному для жителей западных графств акценту. Но больше вceгo она не любила собственную хозяйку.

Лу считала Поппи Грантли испорченной богатством стервой с отвратительным характером. По ее мнению, Поппи никак не заслуживала привалившего ей счастья, в особенности мягкого, доброго, красивого мужа, которого ей удалось подцепить. Кроме того, Лу никогда не одобряла точеной элегантности Поппи. Она просто не понимала, как какой-то мужчина может целовать это худое лицо, покрытое слоем. косметики. Она легко могла найти себе другую работу, даже за границей, но путешествовать Лу не любила, зато любила Джейми и Грантли.

Если бы у Джейми спросили, кого он любит больше всех, он, ни секунды не колеблясь, ответил бы: «Няню!» Для него она была олицетворением тепла и безопасности в жизни.

Если же его спросили бы, перед кем он преклоняется, он мгновенно сказал бы, что перед мамой. Она была самой красивой женщиной на свете. Мальчик обожал ее элегантность, по ночам мечтал ощутить исходящий от нее запах. Ему страстно хотелось, чтобы мать любила его. Но она его совсем не любила и никогда не произносила ничего подобного — она всегда была его далекой, холодной, но яркой звездой. Мама приходила каждый вечер, чтобы поцеловать сына перед сном, однако этот поцелуй никогда не сопровождался объятием, больше напоминая прикосновение перышка, так что мальчик иногда сомневался, был ли он на самом деле.

Джейми, как и его няня, предпочитал Лондону Грантли. Ему не нравилась заформализованность городской жизни, не нравилось посещать вечеринки, на которых бывали другие «приличные» дети. Он терпеть не мог школу из-за ее чопорности, он не мог поближе сойтись с другими детьми, потому что сразу после уроков его увозили домой. Но больше всего он ненавидел одежду, которую мать заставляла его носить, когда они жили в городе, — бархатные костюмчики, оборчатые рубашечки, туфли с пряжками…

В Грантли он мог делать что угодно. Там не имело никакого значения, есть ли дырки на его одежде и чистые ли у него коленки. Там у него были собака и пони, там он мог играть с деревенскими детьми в огромном парке.

У Грантли была лишь одна отрицательная черта — то, что отец Джейми также любил его. Мальчик побаивался отца и его отчужденности: он был слишком мал, чтобы понять, что это было проявление робости эмоционально закрытого человека.

— Няня… — позвал Джейми тем же вечером, увлеченно макая солдатиков, слепленных им из мякиша, в сваренное всмятку яйцо.

— Что, солнце мое?

— Мама и ее друг Хьюго сегодня говорили о том, что меня надо послать в школу-интернат.

— Что? — От изумления няня даже выронила свое вязанье.

— Хьюго сказал, что я мешаю маме и что для нее так будет лучше.

Глаза мальчика наполнились слезами, ибо он знал, что в этой школе ему совсем не понравится.

— Разберемся, дорогой, не расстраивайся понапрасну, — убежденно проговорила няня Ботрелл.

2

Англия, 1955

— Честно говоря, я была шокирована. Это просто ужасно — отсылать в школу-интернат такого маленького мальчика. Да я вся дрожу, когда думаю об этом!

Желая подчеркнуть свою мысль, Лу действительно содрогнулась. Чтобы лучше видеть своего собеседника, лежавшего под большим пуховым одеялом, она приподнялась и оперлась о локоть.

— Когда-нибудь ему все равно придется отправиться в школу.

— Да, но прямо сейчас? Ему же только шесть лет.

— Да, он совсем маленький!

— Слишком маленький. И чего ради? Только для того, чтобы он не мешал маме встречаться с друзьями.

— Не надо, Лу, это некрасиво. Ты ведь мне обещала…

— Гарри, я знаю, что я тебе обещала, но эта новость просто выводит меня из себя.

— Меня отослали в школу, когда мне исполнилось восемь лет.

— Правда? — Лу села на постели, посмотрела на мужчину рядом с собой, и ее голубые глаза наполнились слезами. — Это просто ужасно!

— Это нормально. Подготовительная школа в восемь, затем средняя в тринадцать.

— А как же твоя мама? Наверное, она была очень расстроена? — Лу тыльной стороной ладони вытерла слезу.

— Моя мама? — Мужчина хмыкнул. — Думаю, она даже не заметила, что я уехал.

— Милый мой, это просто невыносимо! — Лу сильной рукой притянула мужчину в себе и прижала его к своей пышной груди.

— Как приятно! — произнес он, наслаждаясь мягкостью ее тела. — Это почти компенсирует все те страдания, которые я перенес в школьном возрасте.

— А теперь ты хочешь того же для своего сына. Не понимаю я вас!

— А кто понимает? — рассмеялся отец Джейми. — Но я обещаю, что поговорю с женой.

Отец Джейми решил навестить жену в ее лондонской квартире, что само по себе было довольно редким событием. Джейми приказали прийти, но сначала ему пришлось подождать, пока няня напудрит нос и надушится, какой-то парфюмерией. Зачарованный, он наблюдал за ней — она никогда раньше этого не делала, и мальчик задумался о том, что его ждет.

— Когда ты встречаешься с Его светлостью, от тебя должно приятно пахнуть, ведь так? — проговорила она, словно прочитав его мысли, и захихикала — кажется, она тоже нервничала.

Джейми замер на пороге, робко глядя на отца, который был для него почти незнакомцем. Ему было жарко и неудобно в ненавистном бархатном костюмчике, но мать настояла, чтобы он надел его, а также белые чулки до колен и кожаные туфли с серебряными пряжками. Когда другие мальчишки видели его в таком наряде в парке, они всегда начинали смеяться над ним.

Его мать стояла рядом с камином, такая красивая и элегантная в своем бежевом шелковом платье. Джейми захотелось подбежать к ней, броситься в объятия, ощутить на своей коже ее поцелуи и сказать, как он ее любит. Но он этого не сделал, ведь маме наверняка это не понравилось бы — она бы сказала, чтобы он не портил ей прическу и не мял платье. Отец стоял по другую сторону камина — высокий, стройный, тоже очень элегантный. Его холодные голубые глаза, казалось, смотрели в никуда.

— Подойди, Джейми, — приказала мать. — Поздоровайся с папой.

Мальчик неохотно отпустил мягкую руку няни, стоявшей рядом с ним.

— Спасибо, мисс Ботрелл, — сказала Поппи — чересчур надменно, по мнению Джейми.

— Добрый день, — произнес мальчик, протянув руку для приветствия.

— Добрый день, Джеймс. — Отец нагнул голову и чопорно пожал ему руку. — Ты не забыл, что должен называть меня сэром?

— Джейми, ты подслушивал у двери? — сурово спросила его мать.

— Что?

— Ты слышал, что мы говорили. Я знаю, ты любишь совать нос куда не следует, так что не лги мне. Ведь так? — Поппи подкурила сигарету, и Джейми увидел, что ее руки чуть заметно дрожат.

— Нет, — твердо ответил он, словно для устойчивости широко расставив ноги.

— Не ври! — Голос матери сорвался на крик.

— Я не вру. — Испуганный, он засунул руки в карманы.

— Джеймс, джентльмен не держит руки в карманах, — упрекнул его отец.

— Прошу прощения. — Мальчик быстро вытащил руки. — Я не знаю, о чем говорит мама… сэр, — быстро исправился он, после чего поднял глаза и посмотрел отцу в лицо, надеясь увидеть там сочувствие, но так и не различил никаких эмоций.

— У твоей матери сложилось впечатление, что ты, словно шпион, подслушивал под дверью ее личные разговоры. И вполне объяснимо, что ей это не понравилось.

— Но я не подслушивал… сэр, — упрямо повторил Джейми. Он запутался и не имел ни малейшего представления, о чем идет речь.

— Ты уверен?

— Иногда, когда я играю в одной комнате, а мама разговаривает с кем-то в другой, я слышу, что она говорит. Но я никогда не подслушивал у двери, никогда! — веско добавил мальчик, одновременно пытаясь взять себя в руки: он чувствовал, что может заплакать. Он любил мать и не хотел, чтобы она сердилась на него.

— Тогда как еще эта тварь узнала о том разговоре? Остается только одно — она сама подслушивала! — горячо проговорила его мать, нервно и глубоко затянувшись.

— Можешь идти, Джеймс. — Отец вновь протянул руку. Джейми пожал ее, повернулся и быстро вышел из комнаты, тихо, как его учили, закрыв за собой дверь.

Няня ждала его в коридоре. Ее щеки порозовели, а глаза сверкали от гнева.

— Кто бы говорил! — фыркнула она, после чего прижала указательный палец к губам, наклонилась и приложила ухо к замочной скважине.

— Нет, няня, не надо. Этого нельзя делать. — Мальчик потянул ее за рукав. — Они рассердятся на нас!

— Тсс!

Беседа за дверью перешла на повышенные тона, а слова зазвучали все быстрее и быстрее — как набирающий скорость экспресс. Скоро мальчик уже слышал визг матери и громоподобный голос отца.

— Не надо, няня, — опять начал уговаривать женщину Джейми. Няня Лу перевела на него взгляд, и он увидел, что выражение ее лица очень изменилось — щеки по-прежнему были розовыми, но она улыбалась, а ее глаза от возбуждения блестели.

— Вот каков мой Гарри! — вдруг сказал она, выпрямилась и взяла мальчика за руку. — Ну что, маленький разбойник, пойдем нажарим тостов?

— Пойдем.

— А заодно и снимем с тебя этот дурацкий наряд.

— О, пойдем!

Чай с гренками перед камином в детской был одним из самых больших радостей в жизни Джейми — с няней он всегда чувствовал себя в безопасности. Держа ломоть хлеба, нанизанный на большую вычурную вилку, она проговорила, как бы ей хотелось, чтобы камин был настоящим, а не электрическим. У эльфа, изображенного на ручке вилки, было злое, перекошенное лицо, и Джейми уже давно убедил себя, что это сам дьявол.

— Джейми, у нас получается пять гренок. Как же мы их поделим?

— Я возьму две, а ты — три.

— Так я еще больше растолстею, — рассмеялась Лу.

— Нет, ты не толстая, ты очень хорошая, — улыбнулся мальчик — Хорошая — значит полная? — поинтересовалась няня.

— Да нет, как раз такая, как надо. Мягкая, как подушка.

— Ну, раз ты так говоришь, то я буду есть поменьше мучного. — . Она сняла одну гренку с вилки и положила ее себе на тарелку. — Предлагаю вот что. Если первым под окнами проедет такси, лишняя гренка достается мне. Если любая другая легковушка, то тебе.

— А что если это будет грузовик или фургон? — уточнил мальчик.

— Это не считается. Либо такси, либо легковая.

— Играем. — Они ударили по рукам, дружно бросились к окну и застыли в ожидании. Из-за угла выехал зеленый фургон с эмблемой магазина «Хэродс», потом показалась поливочная машина. Они оба от напряжения затаили дыхание.

— Вот черт, ты выиграл! — воскликнула Лу, когда по улице медленно проехал легковой автомобиль. Они вернулись к электрокамину. Няня как раз намазывала гренки маслом, когда в дверь постучала служанка.

— Лу, тебя вызывает Ее светлость.

— Что, сию же минуту? Черт подери! — Она намазала масло на последнюю гренку. — Джейми, ешь их, пока они еще горячие. Меган, пожалуйста, сделай ему чай. Побольше молока и без сахара.

— Без сахара? Ладно, — пожала плечами Меган.

— Он вреден для зубов, — объяснила няня Лу, выходя из комнаты Ее накрахмаленный передник хрустел, словно паруса на старой яхте — по крайней мере, так подумал Джейми.

— Ты действительно любишь чай без сахара? — спросила служанка.

— Терпеть не могу, но на прошлой неделе няня сказала, что теперь мы всегда будем пить его именно так.

— Ну что ж, если ты ей не скажешь, что я бросила в чашку сахар, то и я не скажу.

Джейми поклялся, что ни словечком никому об этом не обмолвится, и принялся за свои тосты, листая при этом большую книжку с изображениями динозавров — его последнего увлечения.

Десять минут спустя дверь распахнулась и в комнату влетела Лу. Ее лицо было красным от злости, а по щекам ручьем лились слезы.

— Лу, что случилось? — вскочила на ноги Меган.

— Меня выперли, вот что! Черт возьми! И это после всего того, что я сделала для этой семьи!

— О, Боже! И на каком основании?

— Эта напыщенная дура обвинила меня в том, что я подслушиваю у замочной скважины.

— И что ты теперь будешь делать?

— А что мне остается? Она не даст мне рекомендацию, а если и даст, то с ней меня и в тюрьму не примут. Придется возвращаться домой.

— В Грантли? Но ведь там живет… Я хочу сказать, что будет, если ты вдруг столкнешься там с нашей миледи?

— Да пошла она! — выкрикнула Лу.

Джейми внимательно слушал, но плохо понимал, что значит «выперли». Его очень обеспокоило то, что Лу плачет.

— Няня, вот, возьми третью гренку, я не хочу ее! — предложил он, но был повергнут в ужас тем эффектом, который произвели его слова. До этого Лу плакала молча, лишь время от времени шмыгая носом, теперь же она вдруг громко зарыдала.

— О, нет! Как я переживу это? Джейми, я не смогу жить без тебя! — Она опустилась на ковер рядом с ним и обняла его — что он вообще-то любил, но в этот раз ее объятия были слишком крепкими.

Ложась в тот вечер в постель, Джейми плакал, пока сон не сморил его. Спустя несколько часов он проснулся и опять начал плакать. Встав с кровати, он в тусклом свете ночника пересек комнату и взобрался на кровать, где спала его няня.

— Джейми, это ты? — выдохнула она. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, няня. Я не хочу жить без тебя! — Он зарыдал прямо в ее мягкую, так приятно пахнущую грудь.

3

Англия, 1955–1963

Джейми так никто ничего и не объяснил. В этом не было ничего необычного: его родителям никогда не приходило в голову спросить, что он хочет делать, где и с кем ему хочется быть. Его жизнь полностью, до последней капли, принадлежала им. В иерархии семейства Грантли Джейми был существом низшего ранга: чуть выше служанок и лакеев, но ниже экономки, повара и дворецкого и намного ниже лошадей.

На протяжении грустной, мокрой от его слез недели, последовавшей за отъездом няни, родители Джейми постоянно ругались. Он знал это, потому что их громкие голоса разносились по всей огромной квартире, долетали до жильцов соседних квартир и даже были слышны прохожим, хотя комнаты родителей находились на третьем этаже. Это были весьма впечатляющие скандалы — отец ревел, мать визжала, раздавался какой-то грохот.

Поэтому когда однажды утром отец разбудил Джейми и сказал, что он должен быстро умыться и одеться, потому что они уезжают в Грантли, мальчик вздохнул с облегчением.

Меган уложила его вещи, она должна была поехать с ним. После исчезновения Лу именно она за ним присматривала. В каком-то смысле Джейми было жаль ее — это была приятная, добрая девушка, но она не была его няней! Поэтому он вел себя с ней очень плохо: препирался, не выполнял ее приказов и даже показывал ей язык. Девушка с невероятным терпением выносила его капризы.

— Бедняжка, он так скучает по Лу! Я не могу на него сердиться, — как-то сказала она уборщице, приходившей по утрам. Ее понятливость заставила мальчика устыдиться своих поступков, и он извинился перед Меган.

— Ты настоящий маленький джентльмен, правда? — улыбнулась она, приняв его извинения.

— Эсмонд тоже едет? — спросил он больше из праздного любопытства, ведь маленький брат совсем его не интересовал. Скорее наоборот: Джейми не любил его за то, что он появился, и за то, что с ним приходилось делиться вниманием Лу.

— Нет, он остается в Лондоне, с твоей мамой.

Джейми нахмурился.

— Мама не едет с нами?

Ему захотелось плакать, но он решил сдержаться — это было не по-мужски, он и так много плакал в последние дни.

— Нет. — Меган отвернулась и почему-то заново начала протирать уже и так чистый сервант.

— Все это очень странно, — глубокомысленно заметил ребенок — Это уж точно, малыш. Но развод — это вообще странная вещь.

— Что такое развод?

— Лучше спроси у отца, — ответила Меган, хлопнув себя по губам — так, как это обычно делал Джимми, когда хотел остановить некстати вылетевшее слово.

— Он мне не расскажет, он вообще мало со мной разговаривает. Мне не хочется ничего у него спрашивать.

Мальчик заметил, что Меган стопкой складывает его бархатные костюмы на кровати вместо того, чтобы укладывать их в чемодан.

— Почему ты так делаешь? — поинтересовался он.

— Это приказ Его светлости — я должна оставить все эти позорные наряды здесь.

— Ура! Я их ненавижу, — довольно произнес мальчик. Похоже, все начинает налаживаться!

Сначала его испугала предстоящая разлука с матерью — от нее веяло отчуждением, но он все равно ее любил, и она всегда была рядом с ним. Но если бы перед ним поставили выбор: отсутствие бархатных костюмов или отсутствие матери, — он, вероятно, выбрал бы первое.

— А Лу там будет?

— Я не слышала, что у нее какая-то новая должность, но, думаю, ты ее увидишь, ведь ее родители живут там.

— Ура! — Джейми стал помогать служанке укладывать вещи — так ему не терпелось ускорить отъезд.

С тех пор прошло шесть месяцев. Мальчик жил в Грантли, и его иногда посещало ощущение, что он попал в рай. Лондонская квартира, бархатные костюмы и нудные прогулки по парку превратились в смутные воспоминания. Эсмонд совсем исчез из его памяти, и лишь иногда, засыпая, Джейми вспоминал, что мать всегда приходила к нему в этот час, поправляла постель и целовала, после чего уходила на свой раут или званый ужин. Лишь в такие моменты Джейми ее не хватало.

А вообще-то у него не было времени на грусть. Во-первых, ему наняли гувернантку, мисс Тимпсон. Это была неплохая учительница, Джейми только хотелось, чтобы она была чуть помоложе и почаще улыбалась. В его распоряжении также был пони по имени Том, за которым следовало ухаживать, но зато на нем можно было кататься. Вокруг дома простирались тысячи акров парка, леса и сельскохозяйственных угодий, и все это предстояло исследовать. У него был мудрый и сообразительный товарищ — сын конюха Джим. Но главное — за парком, в домике егеря, жила Лу.

Джейми решил, что после того, как Лу переехала сюда из Лондона, она еще больше похорошела. На ее гладкой коже, которой он так любил касаться, теперь постоянно рдел здоровый румянец. Голубые глаза сверкали, а светлые кудрявые волосы блестели. В Лондоне она казалась Джимми просто оживленной и бодрой, здесь же она вообще безумолку смеялась.

Когда у Джейми заканчивались уроки, он всегда шел к ней. Они отправлялись на долгое пешие прогулки, а когда возвращались, их уже ждали ячменные лепешки со взбитыми сливками или обожаемый им пирог с тмином — все это пекла миссис Ботрелл, толстая добрая мать Лу. Если было слишком холодно или шел дождь, они сидели перед огнем, который, по словам миссис Ботрелл, она разводила специально для Джимми, болтали и играли в карты или в бирюльки.

— Почему бы тебе не переехать в наш дом и не жить с нами? — однажды спросил мальчик во время прогулки по парку.

— А зачем такому большому парню, как ты, нужна няня? — ответила Лу и взъерошила ему волосы. — У тебя и так есть мисс Тимпсон. Ты ведь уже не младенец, чтобы за тобой присматривала нянечка?

— Но ведь она не занимается моей одеждой и всем таким! Ты могла бы делать это, Лу, — заметил Джейми. Недавно он прекратил называть ее «няня».

— Зато у тебя есть Меган. На двоих туг слишком мало работы. Кроме того, мне нравится праздная жизнь. — Лу захихикала, затем замолчала, как будто решаясь, стоит ли сообщать ему кое-что. — Знаешь, скоро я переезжаю.

— О, нет! Куда? — удрученно спросил мальчик, а когда женщина рассмеялась, он еще и обиделся.

— Да тут рядом, в коттедж в Саймон-Корпсе.

Джейми облегченно вздохнул:

— Ух, ну ты и напугала меня! Я думал, что ты вообще уезжаешь.

— Я? Уезжаю из Грантли? Я уже один раз это сделала и больше не повторю. Нет, твой отец сказал, что я могу жить в том миленьком коттедже столько, сколько захочу.

Услышав это, миссис Ботрелл издала какое-то фырканье и вышла из маленькой гостиной, хлопнув за собой дверью.

— А что, твоя мама не хочет, чтобы ты туда переезжала?

— Не хочет.

— Наверное, потому, что она будет скучать по тебе.

— Да, наверное. — Лу залилась смехом. Джейми в очередной раз подумал: как все-таки странно иной раз ведут себя взрослые, даже его обожаемая Лу.

За первый год, прожитый им вдали от матери, он так ни разу и не видел ее. Теперь он понял, что такое развод. Из случайно услышанных им обрывков разговоров мальчик знал, что развод его родителей был очень тяжелым: мать немало требовала, но отец был непреклонен.

В конце концов, все уладили, и молчаливый отец повез Джейми в Лондон, на свидание с матерью. Она больше не жила в их квартире — теперь там во время приездов в город останавливался отец, а Поппи жила в элегантном симпатичном домике в престижном районе Найтсбридж.

Она встретила сына весьма бурно: покрыла его поцелуями, суетилась вокруг него, взяла Джейми в отдел игрушек магазина «Хэродс», где разрешила покупать что угодно, затем повела в кино и в кафе. Но потом словно утратила к мальчику всякий интерес. Ему выделили комнату на третьем этаже, и теперь он проводил там почти все время. Рядом находилась комната его младшего брата, но Эсмонду было всего два года, и он, разумеется, был неподходящей компанией для молодого человека восьми лет от роду.

Джейми быстро понял, что ему не нравится здесь. Несмотря на кучу игрушек, он отчаянно скучал и хотел вернуться в деревню. Кроме того, жизнь в этом доме его утомляла — он постоянно не высыпался, ведь внизу почти каждый вечер проходила какая-то вечеринка. Поэтому, когда после третьего такого посещения его свидания с матерью совсем прекратились, он был этому только рад.

Первое время его пугало то, что он живет так близко от отца, но, как оказалось, эти страхи были абсолютно напрасными: мальчик видел его довольно редко. У каждого из них были свои комнаты, и они обычно встречались лишь на лестнице. В таких случаях отец и сын официально приветствовали друг друга. Кроме того, несколько раз Джейми вызывали в гостиную — показать гостям. Его представляли, и примерно полчаса он разносил выпивающим гостям закуски. В общем-то он не возражал против этого: ему нравилось встречать новых людей. Гораздо больше мальчика тяготило, когда он оставался с отцом наедине: в таких случаях Джейми совсем не знал, что сказать. Долгое молчание смущало не только его, но, как он вскоре понял, и отца тоже.

Его любовь к матери поблекла, а к Лу, наоборот, усилилась. Кроме того, в жизни мальчика возникла еще одна любовь — к Грантли, к дому и поместью. Это чувство развивалось медленно, и Джейми еще не скоро его осознал: раньше он не представлял себе, как можно любить какую-то вещь. Понимание того, что он полюбил Грантли, пришло к нему как-то летним вечером, когда он возвращался домой, выпив чаю в коттедже Лу. Вечернее солнце было все еще теплым, и старый дом словно купался в его лучах. Его камни были не холодными и серыми, а теплыми, будто позолоченными. На небольшом возвышении мальчик остановился и некоторое время смотрел на огромный особняк, уютно устроившийся у подножия крутых холмов, весной малиновых от цветущих рододендронов. Длинные створчатые окна в своих каменных средниках, казалось, подмигивали Джейми миллионом разноцветных вспышек. Из дымовых труб вытекали тонкие струйки дыма — это разожгли камины, чтобы защититься от вечернего холода. Большие дубовые двери были открыты и словно приглашали мальчика войти. Он увидел все это как будто в первый раз и ощутил сжимавшую грудь гордость. Джейми понял, что никогда не захочет жить ни в одном другом месте на свете, что его дом здесь, и куда бы он ни отправился, Грантли вечно будет с ним. Внезапно он осознал важность одного обстоятельства, о котором раньше совсем не задумывался: однажды все это будет принадлежать ему. А еще он понял, что любит Грантли и всегда будет его любить.

Из этого детского рая Джейми вырвали, когда ему исполнилось восемь лет. Поскольку он редко разговаривал с отцом, его никто ни о чем не предупреждал. Однажды утром мальчика вызвали в отцовский кабинет и сообщили, что завтра они вместе едут в Лондон, чтобы купить школьную форму, а на следующей неделе его посадят в поезд и отправят в Линкольншир, навстречу неведомому.

Джейми помчался к Лу, чтобы попрощаться. Он не плакал — ему было известно, что восьмилетние мальчики не плачут.

Зато плакала Лу. От слез ее щеки быстро стали мокрыми, и даже волосы отсырели. Ее плач лишь усложнил для мальчика задачу сдержаться.

— И все же, малыш, я выторговала для тебя два года чистилища.

— Что?

— Правда. Неужели ты не понимаешь, что это я убедила твоего отца не отправлять тебя в школу уже в шесть лет — ведь именно этого хотела твоя мать. Однако я не смогу оказать эту услугу еще одной маленькой помехе для ее личной жизни по имени Эсмонд.

— Я никогда не забуду того, что ты сделала, Лу.

— Пустяки. Спорим, что ты не будешь писать?

— Спорим, буду?

— На сколько?

— Ставлю полкроны, что я буду писать тебе каждую неделю.

— Договорились.

Они пожали друг другу руки.

Следующие пять лет были годами страха, одиночества и даже иногда беспросветного ужаса.

Школа в Линкольншире была отгорожена от всего мира — словно директор оберегал учеников от всяких контактов с ним. Как воспитанник такой же школы, директор имел садистские наклонности и позволял старшим мальчикам мучить младших.

Джейми трудился не покладая рук, держал голову опущенной и мечтал о каникулах в тихом Грантли.

Когда ему исполнилось тринадцать, он отправился в частную среднюю школу, одну из самых престижных в стране. Войдя через старинные ворота на главный двор и завидев прогуливающихся с уверенным видом толпы старших учеников, он ощутил подступавшую к горлу тошноту. Он уже был достаточно осведомлен и не пошел по центральной дорожке, которая предназначалась для дежурных по школе. Джейми был не единственным мальчиком, который стоял и в благоговейном страхе наблюдал, как эти величественные создания важно шествуют по траве. На них были яркие жилеты и белые гетры — атрибуты учеников старшего возраста.

Страх охватил Джейми потому, что он знал: он будет на побегушках у одного из старших. Хорошо известные ему рассказы о жестокостях, которые доводилось выносить новичкам в таких заведениях, могли заставить сжаться самое храброе сердце.

«К кому из них я попаду?» — подумал мальчик.

— Эй, малец! — крикнули откуда-то сверху.

— Это тебя, Грантли, — сказал кто-то из новичков, нервно ожидавших в тесной комнатушке своего вызова. — Не забывай, что у тебя есть только минута на сборы: потом тебя накажут.

Джейми взлетел по лестнице в коридор, куда выходили комнаты учеников шестого класса. Он уже знал, что все двери будут заперты, за исключением одной — той, в которой он весь следующий год будет исполнять обязанности бесплатного слуги и даже, возможно, любовницы и где его непременно будут за что-то наказывать.

Как ему и сказали, он три раза постучал в приоткрытую дверь — и произнес:

— Сэр, разрешите войти.

— Заходи, заблудшая душа! Почему же ты такой бледный? «Мы знаем, где мы, но не знаем, зачем» — так? Закрой рот, милашка, у тебя вид глупого птенца. Не все так плохо, правда? Перед тобой Гатри Эвримен, твой босс и повелитель на два следующих семестра. Садись.

— Благодарю вас, сэр.

Джейми сел в кресло с высокой спинкой, обитое чуть выцветшим темно-зеленым Дамаском, и, сообразив, что его рот опять непроизвольно открылся, закрыл его. Гатри Эвримен был просто огромным — его рост превышал шесть футов, а телосложением он напоминал игрока сборной команды страны по регби. Однако это сравнение всегда веселило его — он ни за что не соглашался и ногой ступить на игровое поле. «Мне больше по душе чревоугодие», — говаривал он. Джейми показалось, что своим присутствием Гатри заполнил все пространство комнаты. Эта комната была украшена шелковыми портьерами одного цвета с обивкой мебели, над камином висела картина Берн-Джонса, а в курильнице на окне дымилось какое-то благовоние. Здесь явно жил эстет, а не просто школьник. Впечатления не портил ни один школьный предмет; не было тут ни бит, ни фотографий, ни школьной формы.

— Чай? «Эрл Грей»? Прекрасно. — Гатри уселся в другое кресло и из стильного серебряного чайничка налил чаю в фарфоровые чашки. На столе стояло блюдо сэндвичей с очень тонко нарезанным огурцом и другое — с шоколадными эклерами.

— Отныне, мой друг, этим будешь заниматься ты — я просто хотел показать тебе, как это следует делать.

— Да, сэр.

— В точности так, как я показал, понял? Я не выношу вульгарных бутербродов, от них у меня несварение желудка.

— Да, сэр.

— И еще: когда рядом никого нет, называй меня Гатри.

— Да, Гатри, — ответил Джейми, почувствовав, как замерло его сердце: он был уверен, что такое обращение подразумевает степень интимности, которой он хотел бы избежать. Он заранее решил, что, если ему предложат вступить в сексуальную связь, он твердо откажется, но Гатри был настолько велик и силен, что мальчик усомнился, выйдет ли у него такой отпор.

— Ну как твоя подготовительная школа?

Джейми пожал плечами.

— Отвратительно, правда? — понимающе произнес Гатри. — Ну, ничего, теперь все пойдет намного лучше.

Всех, кто стар и кто молод, кто ныне живут,

В темноту одного за другим уведут.

Жизнь дана не навек. Как до нас уходили,

Мы уйдем — и за нами придут и уйдут.

Гатри продекламировал это, насыпая в чай сахар и размешивая его.

— Очень к месту, хотя поэт наверняка имел в виду нечто другое. Это старик Хайям, ты слышал о «Рубай»? Нет? Напрасно. Он изрек много чего мудрого. Но тебе повезло — Гатри все тебе объяснит. Мальчик мой, ты должен понять, что смысл подготовительной школы состоит в том, чтобы научить справляться буквально с любой жизненной ситуацией. Без сомнения, тебе пришлось научиться терпеть избиения и при этом не показывать и виду, что тебе больно. Я прав? Работники школы и старшие ученики приставали к тебе с непристойными предложениями, а ты не должен был никому об этом говорить. Ты был одинок среди толпы, и никто не знал, что ты при этом чувствуешь. Ты научился ценить дружбу, но скоро узнал, что, когда вмешивается власть, неразумно доверять таким друзьям — они обязательно предадут тебя. Теперь ты умеешь сосредотачиваться на зубрежке, есть отвратительную пищу и не блевать при этом. Могу поспорить, тебя приучили никогда не опаздывать, и ты научился курить. Вот видишь? Я прав во всем. Эта школа принесла тебе огромную пользу: если разразится новая война, ты переживешь и ее, и даже плен. — Гатри загоготал. — Дорогой мой Грантли, тебя подготовили к жизни — по крайней мере, такова моя теория.

Джейми быстро понял: ему чрезвычайно повезло в том, что он стал подопечным Гатри. На его друзей кричали, их избивали и оскорбляли, но его самого — никогда. Гатри весьма по-дружески к нему относился, ухаживал за ним, когда он подхватывал простуду, и никогда не прикасался к нему «грязно». Эвримен получал удовольствие, просвещая Джейми в отношении искусства, музыки, литературы. Подросток просто обожал его, и когда Гатри уехал в Оксфорд, Джейми закрылся в туалете и долго плакал, ощущая, что отныне школа никогда не будет прежней.

4

Англия, 1965

Лето, в которое Джейми исполнилось шестнадцать, оказалось во всех смыслах очень важным. Он вернулся домой на долгие летние каникулы, весьма довольный собой — экзамены он сдал очень даже неплохо. Он сам не ожидал, что его отметки будут столь хороши — свои умственные, способности он расценивал не слишком высоко. Но юноша понял, что, сконцентрировавшись на учебе, всегда можно добиться приемлемого результата. Джейми знал, что отец, который сам учился не слишком хорошо, будет доволен его оценками.

На столике в прихожей его дожидалось какое-то письмо. Он мгновенно узнал почерк большие, уверенные петли, выписанные черными чернилами на толстом белом конверте. Не открывая письма, Джейми взбежал по главной лестнице в свою комнату. Письмо содержало приглашение матери присоединиться к ней и компании ее друзей на вилле, которую она на лето снимала в Римини. Письмо запоздало. Джейми очень хотел бы поехать: в последние годы он совсем не видел мать. Он решил, что уже достаточно взрослый, чтобы более-менее на равных держаться с ее утонченными друзьями. Кроме того, он вступал в возраст, когда юношу прельщает мысль о вечеринках вроде тех, какие всегда организовывала его мать.

Однако Джейми решил не ехать: он хорошо помнил последний приезд Поппи, когда она после шестилетнего отсутствия внезапно, появилась в школе и опозорила его перед друзьями. Как обычно, она выглядела просто чудесно — это была именно та мать, которой гордился бы любой мальчик. Первое время она была просто очаровательна и околдовала его однокашников настолько, что они дружно принялись не обращать внимания на ее спутника. Длинноволосый молодой человек, всегда державшийся рядом с ней, был так молод, что вполне сошел бы за ее сына — уже это очень не понравилось Джейми, более того — на парне был смешной, словно присыпанный пудрой голубой бархатный костюм. А когда Джейми заметил на мизинце молодого человека невероятных размеров золотой перстень со сверкающим бриллиантом, ему даже захотелось умереть.

Впрочем, увидев, как его друзья, притянутые непреодолимой силой очарования Поппи, смеются и шутят с ней, он начал постепенно успокаиваться. Возможно, наличие у матери спутника было не столь уж важно, возможно, его одноклассники завидовали тому, что у него такая «продвинутая» мать. Пожалуй, Поппи разговаривала слишком громко и смеялась слишком часто, и Джейми пришло в голову, что она может быть пьяной. Ну, так и что? Юноша присоединился ко всеобщей беседе.

Когда его друзья внезапно замолчали, он обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело. В дверях стоял его отец, высокий и исполненный достоинства, и Джейми пожалел, что тот, как обычно, прибыл точно вовремя.

— Джеймс, Поппи, доброе утро.

— Доброе утро, отец.

— Дорогой мой Гарри! Ты выглядишь просто чудесно! Уэйн, любовь моя, ты не находишь, что мой бывший муж — это нечто? — Поппи просунула руку под локоть своему спутнику. — Это Уэйн Деверо, а это мой бывший благоверный, лорд Грантли. Уэйн — мой новый парикмахер, так ведь, дорогой?

Джейми расслышал подавленный смех и заметил какую-то суматоху среди его друзей.

— Мистер Деверо, — вежливо протянул руку Гарри Грантли.

— Милорд! — глупо засмеялся Уэйн.

— Как у тебя дела, Гарри?

Неизвестно почему тело Джейми напряглось — наверное, он почувствовал, что этот невинный вопрос таит в себе какую-то угрозу.

— Просто прекрасно, спасибо, что поинтересовалась, Поппи.

— А как твоя шлюшка? Все еще похожа на корову? — пронзительно рассмеялась Поппи.

— Хочешь посмотреть, что я тебе привез, Джеймс? — как ни в чем не бывало, спросил отец.

— С удовольствием, сэр, — ответил Джейми, повернулся к матери спиной, и они вместе с отцом удалились.

Юноша посмотрел на письмо и подумал, что, учитывая тот случай, ему следовало навсегда вычеркнуть мать из памяти. А теперь это приглашение, почему оно пришло? Быть может, это извинение? Джейми не знал, стоит ли на него отвечать. Он решил, что спросит совета у отца.

Джейми провел пальцем по черным буквам имени его матери и моментально почувствовал, как его охватывает грусть. На поверхность памяти поднялись основательно подзабытые, но стойкие воспоминания — воспоминания о матери, о ее запахе… Юноша поднес лист к носу и вдохнул аромат духов, которыми было пропитано письмо. Именно этот аромат так нравился ему, когда он ребенком лежал в постели и мать приходила, чтобы поцеловать его на ночь, — такая красивая, нарядно одетая и поблескивающая украшениями. Джейми знал высказывание Уинстона Черчилля о том, что мать для него была яркой вечерней звездой — он любил ее, но лишь издалека. То же самое ощущал в детстве и Джейми.

— Войдите, — ответил юноша на стук в дверь, засовывая письмо обратно в конверт.

— Мистер Джеймс, я хотел узнать, подать ли вам ужин в маленькую столовую? — спросил дворецкий. — Ночи стали холодными, и в большой столовой прохладно.

— А что, мой отец сегодня не ужинает?

— Нет, сэр. Его светлость еще вчера улетели в Соединенные Штаты, — ответил Фентон — недостаточно быстро, чтобы скрыть свое удивление по поводу того, что Джейми об этом не знает.

— Ну, конечно же, что это я? — Джейми хлопнул ладонью по лбу. — Я и забыл, что он собирался туда. — Он солгал, чтобы скрыть обиду: отцу даже в голову не пришло сообщить сыну о своих намерениях. — Думаю, только ради меня не стоит все это устраивать. Быть может, повар сделает мне несколько сэндвичей и оставит суп в термосе? Я ухожу, поужинаю позже.

— Как пожелаете, мистер Джеймс. — Фентон слегка наклонил голову и, не разворачиваясь, вышел из комнаты — это его умение всегда восхищало Джейми.

Юноша быстро переоделся в джинсы и свободную рубашку, накинул на плечи свитер, вышел из дому и быстро пошел через парк. В детстве, когда он чувствовал себя обиженным, то всегда шел к Лу. И с тех пор ничего не изменилось: пусть ему скоро стукнет шестнадцать, пусть его рост приближается к шести футам, но в минуты, когда ему было плохо, он хотел видеть Лу.

— Ого, ты с каждым разом становишься все больше и больше. Заходи. — Лу распахнула перед ним двери коттеджа.

— Я что, не получу поцелуя? — спросил Джейми; остановившись в узком коридоре.

— Даже не знаю, прилично ли это — ведь ты теперь такой большой мальчик, — женщина улыбнулась ему почти интимной улыбкой, погладила руку, и юноша почувствовал, как в нем вспыхнуло возбуждение. Чтобы Лу по глазам не догадалась о его эмоциях, он быстро отвел взгляд.

Ощущая неловкость, он повернулся и прошел в прихожую. Это была милая комнатка с ситцевыми занавесками и диваном в тон, в ней царил легкий беспорядок.

— Если бы я знала, что ты придешь, я прибрала бы здесь, — заметила Лу, убирая с дивана кипу журналов и книг и жестом приглашая его сесть на освободившееся место.

— Если бы в этой комнате был идеальный порядок, она стала бы другой.

— Пожалуй, ты прав. Я всегда считала, что в жизни есть более важные вещи, чем домашние дела.

— Мне нравится думать о том, что ты живешь здесь, среди всей этой обстановки: книг, телевизора, лампы с малиновым абажуром, — хрипло проговорил Джейми, сам не зная, к чему все это.

— Правда? Как это мило. — Лу вновь улыбнулась ему своей особенной улыбкой. Она была совсем не похожа на ее обычную усмешку — это была тихая, мечтательная улыбка, которой женщина, казалось, хочет что-то сообщить. — Не желаешь сидру? Или откроем бутылочку винца?

— Вино, если тебя не затруднит, — быстро ответил юноша: ему очень не нравились самодельные напитки.

— Для тебя — все что угодно, Джейми. Пойду принесу.

Джейми так до сих пор и стоял посреди комнаты. Она была … небольшой, и в ней он ощущал себя просто огромным, словно заполнял ее своим присутствием. Казалось, он забрел на чужую, женскую, территорию, и все здесь было слишком маленьким для мужчины.

Спустя несколько секунд Лу вернулась с бутылкой и двумя бокалами.

— Не поможешь мне? Я плохо умею обращаться со штопором. — Хихикнув, она передала ему бутылку. Как это ни странно, но то, что он вытащил для нее пробку, переполнило юношу гордостью.

— Правда, здесь уютно? — Лу уселась на диван, поджав под себя ноги.

— Тебе надо всегда носить синее, этот цвет тебе идет, — словно со стороны, услышал Джейми свой голос.

— А я думала, что ты никогда не обращал внимания на то, что носит твоя старушка няня.

— Не говори глупости! Ты ведь знаешь, что это не так. — Он сел на краешек дивана рядом с Лу.

— Ты какой-то подавленный. Что случилось?

— Ничего особенного. Наверное, с возрастом я становлюсь более чувствительным, — усмехнулся Джейми.

— Да ладно тебе, не будь таким скрытным — ты же говоришь с Лу!

И тогда Джейми рассказал женщине о приглашении матери и о том, почему он не может его принять, а также о своей обиде на отца.

— А ведь я напоминала ему об этом, сказала: «Вы не забыли сообщить Джейми, что уезжаете и что он все лето вынужден будет сам себя развлекать?» У твоего отца дырявая память, как-нибудь он забудет даже собственное имя. — Лу долила им вина.

— Приятное, — заметил Джейми.

— Это подарок.

— От ухажера? — опять улыбнулся юноша.

— Ах ты, нахал! — Лу игриво стукнула его.

— Ты часто видишь отца?

— Так, иногда. …

— А я, наверное, еще реже, — мрачно проговорил Джейми.

— Послушай, Джейми, жизнь научила меня одной истине: нельзя получить все, чего хочешь, а если это все же случится, ты сам об этом пожалеешь.

— Иногда у меня возникает такое чувство, будто я сирота.

— Но ведь это не так! У тебя есть отец. Если произойдет что-то важное, он всегда будет рядом. Он любит тебя, он сам мне это говорил.

— Но почему он не скажет этого мне?

— Потому что он не такой человек. Его не переделаешь, Джейми. Я знаю, он кажется тебе холодным и бездушным, как камень, но на самом деле он очень застенчивый.

— Он стесняется меня?

— Но ты же его стесняешься?

— Ну да, но это совсем другое.

— Почему же? — Склонив голову набок, Лу внимательно посмотрела на него.

— Знаешь, Лу, ты такая красивая! — выпалил Джейми и тут же подумал: что же заставило его это сказать, да и вообще, что с ним такое сегодня вечером?

— Благодарю вас, молодой человек? Не хочешь перекусить? Пойдем на кухню, поможешь мне.

Они прошли в крошечную кухоньку, и там Джейми почувствовал себя еще более огромным и неуклюжим. Тем временем Лу быстро сделала им бутерброды с ветчиной.

— Не забудь кетчуп, — напомнил юноша.

— Как будто я могла о нем забыть.

— Знаешь, Лу, после того, как я поговорил с тобой, мне полегчало — как обычно.

— Всегда рада помочь. — Женщина стукнула по донышку бутылочки с соусом, и темно-красная жидкость брызнула на бутерброды и на одежду Джейми. — Ой, извини. Снимай рубаху, я застираю ее. А ты пока надень вот этот джемпер.

Джейми аккуратно, чтобы не перепачкать в кетчупе волосы, стянул рубашку через голову и передал ее Лу. Та почему-то застыла на месте, сжав рубашку и рассматривая юношу.

— Да уж, ты вырос, — проговорила она хриплым голосом, в котором, как показалось Джейми, слышался смех. Юноша ощутил, что краснеет. — О, погляди, джинсы тоже испачкались. Стой на месте. — Лу повернулась, смочила под краном тряпку, подошла к нему опустилась на колени и начала стирать с брюк кетчуп.

Джейми стоял, выпрямившись, словно солдат на параде, а по его телу тем временем пробегали волны почти невыносимого возбуждения. Когда он почувствовал, что его мужское достоинство напрягается, то от крайнего смущения даже закрыл глаза.

— Так-так, что тут у нас? — тихо поговорила Лу, и Джейми, к своему ужасу почувствовал, что она расстегивает ему молнию на джинсах. «Она знает! Она видит!» — вертелось у него в голове.

Лу взяла его пенис в руку — осторожно, словно раненую птицу. Ощущение женской руки, нежно сжимающей его, вмиг подвело Джейми к самому краю — ему казалось, что он в любую секунду может взорваться.

— Ты стал таким большим мужчиной, — словно издалека, услышал он слова Лу; все его ощущения сосредоточились у него в паху. А потом случилось то, о чем он мог лишь мечтать — губы Лу сомкнулись вокруг его набухшего члена, и она начала посасывать его. Юноша ощутил, как кровь в нем буквально вскипела, как что-то начало распирать его. Его охватила дрожь, его ноги подогнулись. Но как… он не должен… Его спина изогнулась дугой.

— О, Боже! Извини, Лу! — охваченный стыдом, воскликнул он, поняв, что его семя излилось в нее.

— Ну что ты, милый, — подняла на него большие голубые глаза Лу. Затем она, улыбаясь, встала и взяла его за руку — Пойдем за мной. Думаю, настало время кое-чему тебя обучить.

5

Англия, 1965–1966

То лето было лучшим летом в его жизни.

Джейми казалось, что он заново родился. Он ощущал себя другим человеком и был уверен, что и выглядит по-другому. То, что он теперь любил Лу как женщину, изменило все на свете. Он стал иначе смотреть на мир — теперь он уже не был одиноким, ему было о ком заботиться и кого защищать, а главное, его любили. Счастье переполняло его настолько, что все его чувства обострились: он стал лучше понимать музыку, осознавать простые вещи, которые всегда принимал как само собой разумеющиеся — такие, как закат, цветок, бабочка. Просыпаясь по утрам, он ощущал жгучее любопытство, что принесет ему грядущий день, а не безразличие, как бывало раньше.

Он был обернут в кокон любви, обуян любовью, жил в новом и, он был уверен, в более безопасном мире.

— Когда я постарею, когда мне исполнится шестьдесят пять, ты больше не будешь испытывать ко мне таких чувств, — хихикнула довольная собой Лу и опять нырнула в постель. Ее обнаженное пышное тело излучало умиротворение и удовлетворенность от секса.

— Ну, конечно же, буду Лу. Я буду любить тебя до смерти. — Джейми оперся на локоть, чтобы лучше видеть ее. — Да я и сам стану уже старым, мне будет… — Он на несколько секунд задумался. — Сорок девять, почти пятьдесят. Почти что возраст Мафусаила. — Он рассмеялся смехом юности, которая может беззаботно говорить о старости, на самом деле не осознавая, что та обязательно наступит.

Юноша погладил полную грудь Лу, наслаждаясь гладкостью ее кожи, и все еще изумляясь тому, что ему дозволено касаться женского тела.

— Ты словно сошла с картины Рубенса.

— Ну-ка, скажи, кто это?

— Художник, рисовавший красивых женщин в теле.

— Ты имеешь в виду — толстых? — рассмеялась Лу.

— О нет, Лу, ты не толстая, ты… ты просто чудесная. — И он вновь обратился к ее восхитительному телу.

— Бог ты мой, Джейми, ты просто ненасытен. Я уже чуть жива!

Но по ее довольному смеху Джейми понял, что делает именно то, чего от него ждут.

В августе он вернулся в школу, но все равно постоянно вспоминал чудесные часы, проведенные на большой кровати в крошечной спаленке. Все в жизни потеряло для него значение — кроме Лу и ее широкой кровати, ставшей его личным раем.

Учеба была забыта — Джейми постоянно думал о Лу, вспоминал ее, грезил ею. Спорт также утратил для него свою привлекательность, и теперь он все больше времени проводит в одиночестве, предаваясь воспоминаниям о предмете своей страсти. Ему казалось, что он сойдет с ума от тоски, что его тело не справится с нескончаемой тупой болью разлуки, которую ничто не могло приглушить.

Оценки Джейми ухудшились, его состоянием стали интересоваться, ему предлагали помощь, но юноша ничего не слышал. Капитаны спортивных команд кричали на него, упрекали, умоляли вернуться — все было тщетно. Его начали предупреждать о возможных санкциях, но и это не подействовало.

Как-то в субботу Джейми ощутил, что больше не может терпеть, вышел за ворота школы и пошел прочь. Затем он сел в автобус до Лондона, там пересел на поезд, а на станции взял такси и поехал к Лу.

— Больше никогда этого не делай! — К его огромному огорчению, Лу явно разозлилась.

— Я думал, ты будешь рада.

— Мне не нравится, когда люди не предупреждают о своем приезде.

— И даже я?

— Особенно ты, — непонятно сказала Лу. — Ну да ладно, все равно ты уже здесь, — пожала она плечами. — Могло ведь быть и хуже.

В понедельник Джейми вернулся в школу. Он не хотел ехать — его заставила Лу. Само собой, на его отсутствие обратили внимание. Его наказали и в последний раз предупредили, что, если он еще раз совершит нечто подобное и если его оценки не улучшатся, его попросту выгонят. Юноша попытался взять себя в руки, а поскольку рождественские каникулы были уже близки, то это ему до некоторой степени удалось.

Вернувшись в Грантли, он, к своему крайнему разочарованию узнал, что Лу здесь нет — она уехала встречать Рождество со своей теткой. Больше всего юношу обидело то, что Лу не предупредила его об этом заранее. Ему оставили только короткую, сухую записку.

Казалось, каникулы будут безнадежно испорчены, но Джейми спас приезд дяди Фредерика и тети Джоан. До этого он встречался с младшим братом отца и его женой лишь пару раз, да и то так давно, что совсем не помнил их. Фред был профессиональным дипломатом и почти всю жизнь провел в дальних странах — еще много лет назад он решил, что чужбина намного лучше родины. Его жена была дочерью генерала, а потому с детства привыкла к кочевой жизни.

По поводу их приезда был устроен торжественный ужин. Джейми сидел за длинным столом и с изумлением думал о том, что такие разные люди, как его отец и дядя Фредерик, — родные братья. Отец, выпрямившись, сидел во главе стола, суровый, как всегда, — он был с ними, но словно бы отдельно. Дядя Фредерик, сидевший напротив Джейми, очень походил на брата внешне, но заметно отличался от него своим шармом и чувством юмора.

Джейми был очарован. Когда дядя шутил, он поглядывал на отца — тот не смеялся, зато, как видел юноша, тетя Джоан буквально покатывалась с хохота.

За эту неделю Джейми и его дядя сделались лучшими друзьями. В школе Джейми научился играть в покер, теперь же Фредерик обучил его игре в «девятку», бриджу, нардам.

— Но никогда даже не думай о рулетке, парень, — в рулетку играют только дураки.

Джейми также ближе познакомился с вином и бренди. Когда же дядя решил просветить его насчет секса, он про себя улыбнулся. Для приличия сделав вид, что сгорает от любопытства, юноша подумал, что Лу и без того научила его всему, что только возможно.

— Дядя, а почему ты оставил карьеру дипломата?

— Это она меня оставила, — расхохотался Фред. — Возникли две небольшие проблемы: во-первых, этот скандал из-за смуглянки с Суматры, во-вторых, несчастный случай с карточным долгом в Гонконге. Джейми, когда дело касается азартных игр, никогда не связывайся с китайцами — они слишком возбуждаются.

— А Джоан не возражала?

— Против чего — против девушки или против карт? — с озорным видом усмехнулся Фред. — Она немного огорчилась из-за того, какую сумму я спустил, но девушка? Это совсем не было проблемой. Послушай моего совета, Джейми, женись только на женщине из высшего общества, из семьи, где не было ни одного развода. Она будет считать своим долгом терпеть все, что ты творишь.

— Правда? — улыбнулся Джейми — он хорошо знал, на ком женится.

— А ты, Джейми, что ты собираешься делать после университета?

— Понятия не имею, дядя. Лучше всего ничего.

— Не надейся, что твой отец будет счастлив по этому поводу, парень. Подумай о том, чтобы стать дипломатом, это не такая уж плохая жизнь. Не делай того, что делал твой глупый дядя, и тогда ты далеко пойдешь.

Каникулы принесли только один неприятный момент — он возник, когда за ужином зашла речь о матери Джейми.

— Я сидела рядом с ней в лондонской парикмахерской. Разумеется, она меня не узнала — мы не виделись уже много лет, к тому же я была одета намного хуже, чем она, — простодушию сказала Джоан.

— Да? — холодно проговорил отец Джейми. Такой тон означал, что он не хочет, чтобы этот разговор продолжался.

— Она выглядела просто прекрасно — загорелая блондинка, явно счастливая в новом браке.

— В новом браке? — переспросил заинтересованный Джейми. Временами он так жалел, что его родные почти не поддерживают связи между собой. — Я и не знал, что она опять вышла замуж.

— Тебе следовало сказать ему, — тихо упрекнула деверя Джоан. — Это случилось шесть месяцев назад. Ее новый муж очень богат. Он намного старше ее, но, кажется, его это не слишком беспокоит… — Женщина опустила взгляд себе в тарелку.

Похоже, в этом доме не имело значения, что Джейми уже исполнилось шестнадцать. Как и во времена его детства, только разговор начинал становиться интересным, его тут же прекратили.

— Гарри, тебе следует подумать о том, чтобы жениться еще раз. Ты же еще совсем не старый, — неосторожно заявила Джоан.

— Джоан, я хотел бы, чтобы ты не считала мои личные дела своими, — ледяным тоном ответил отец Джейми. За столом повисло напряженное молчание.

Когда развеселая парочка уехала, Джейми ощутил, что жизнь в доме замерла. Он даже несколько раз думал о том, как было бы хорошо иметь своими родителями Фреда и Джоан.

Вернувшись в школу, Джейми с головой погрузился в учебу — близились выпускные экзамены и следовало подумать о поступлении в университет.

Он не забыл Лу, просто решил, что ему стоит научиться делать не только то, что ему нравится, но и то, что необходимо. Усердно учась, он привлекал к себе меньше внимания учителей — в противном случае его могли лишить драгоценного права отлучаться из школы по собственному желанию. А это было очень важно, ведь теперь он время от времени организовывал для них с Лу встречи в лондонских отелях, и они проводили там незабываемые ночи.

Встречаться с Лу в выходные дни было сложнее. Женщина сообщила ему, что его отец был бы недоволен, если бы узнал об их романе, поэтому, когда тот жил в Грантли, они не виделись. Но когда он отправлялся в свои деловые поездки или к друзьям, Джейми и Лу тут же бросались в объятия друг друга.

Незадолго до летних каникул случилась беда. Лу прислала ему открытку, где сообщала, что собирается поехать к сестре в Хэнли. И тогда Джейми сделал то, что обещал никогда больше не делать — сбежал из школы. Когда он вернулся, ему пригрозили исключением — на этот раз более убедительно, чем раньше.

6

Англия, 1966

Неделю спустя Джейми сидел на постели в своей небольшой, напоминающей келью комнатке и, держа трясущимися руками письмо, в который раз перечитывал его, слово не в силах поверить тому, что там было написано.

Увидев конверт с корявым, почти детским почерком Лу, он обрадовался. Лу редко писала ему — по ее словам, она находила это занятие утомительным, — и, когда письма все же приходили, в них обычно сообщалось, что их встреча по каким-то причинам переносится.

Но только не на этот раз. В письме с орфографическими ошибками Лу уведомляла его, что между ними все кончено, что ей очень жаль, но она решила, что все это неправильно, что разница в возрасте между ними слишком велика и что она вела себя нечестно по отношению к нему.

На письмо закапали слезы. Милая, милая Лу — она всегда думает о нем, а не о себе! Джейми быстро написал ответ, в котором сообщал ей, что ее письмо было полной чепухой, что их любовь слишком велика, чтобы можно было так просто ее отбросить. Он даже вставил в письмо стихотворение одного из поэтов метафизической школы. Отправив письмо, юноша сразу же почувствовал облегчение.

Ответ был коротким и безжалостным. «Я не хочу больше тебя видеть, и точка», — прочитал Джейми.

Охваченный страхом, не в силах справиться с болью, он тут же собрал небольшой саквояж и, не думая о предстоящих па днях экзаменах, в очередной раз уехал домой.

Он прибыл к коттеджу, в котором жила Лу, поздно вечером и, еле живой от горя и мрачных предчувствий, постучал в дверь.

— Я же написала тебе письмо! — сказала Лу, как только увидела его.

— Я получил его, и именно поэтому я здесь.

— Но я сказала, что не хочу больше тебя видеть.

— Думаю, ты должна мне все объяснить. …

Женщина оглянулась по сторонам, словно ожидая увидеть кого-то еще.

— Что ж, входи, но только на минутку…

Джейми зашел и остановился в маленькой гостиной, где он когда-то чувствовал себя так неловко, но потом вполне освоился. Теперь же юноша опять не знал, куда деть руки.

— Лу, что случилось?

— Я не должна ничего тебе объяснять! — бросила женщина, при этом ее лицо исказила гримаса гнева.

— Но почему? Мы ведь были так счастливы вместе! Пожалуйста, Лу, не делай этого со мной! Мне надо знать, что случилось? Я сделал что-то не так? Я люблю тебя, Лу, и всегда буду любить…

— Я беременна, — просто сказала Лу и опустилась на диван.

— Беременна? — повторил Джейми и на некоторое время замолчал, переваривая эту информацию.

— Ты что, плохо слышишь?

— Но Лу, это ведь прекрасно! Бог ты мой, я и подумать не мог… Лу, дорогая моя…

— Я не собираюсь рожать.

— Как? Но ты должна… — Джейми опустился перед женщиной на колени. — Ты не можешь избавиться от ребенка! Я не позволю тебе сделать это. Мы поженимся, я найду работу… — Слова хлынули бурным потоком.

— На твоем месте я бы этого не делала. Это не твой ребенок, — произнесла Лу. Она сидела в своем ярком цветастом платье, выпрямившись, сведя колени и положив на них ладони. Со стороны это выглядело так, словно она принуждает себя оставаться на месте.

Джейми резко выдохнул, его сердце сжалось — он не верил собственным ушам.

— Но как это может быть? Ты говорила, что любишь меня, и я верил тебе… — Его голос сорвался.

— И я действительно тебя любила, поверь мне. Быть может, я любила тебя даже больше, чем ты это себе представляешь. А теперь, Бога ради, уходи.

— У тебя есть кто-то еще?

— Да, есть. Я!

На звук этого голоса Джейми резко обернулся, и его сердце стиснуло отчаяние. Он с усилием встал.

— Отец?! — в изумлении проговорил юноша. Перед глазами у него появился кроваво-красный туман ревнивой ярости. — Это ты?!

— И давно ты здесь стоишь? — Лу поднялась, ее всю трясло.

— Достаточно давно. Ты лучше скажи, давно ты меня обманываешь? — довольно спокойно спросил отец Джейми.

— Мы любим друг друга вот уже год, — ответил за Лу юноша.

— Не вмешивайся.

— Почему же? Это дело касается меня не меньше, чем тебя.

— Ты это серьезно?

— Да. Я люблю Лу…

— Помолчи!

— Ну, уж нет!

— Джейми, почему бы тебе просто не уйти? — вступила в разговор Лу.

— И оставить тебя с ним? Лу, как ты могла? С моим отцом… И давно?

— Последние семнадцать лет, — услышал он слова отца.

— Нет, я не верю этому!

— Скажи ему, Лу.

— Это правда, Джейми. Я влюбилась в твоего отца сразу, как только начала работать у вас.

Джейми огляделся. Коттедж, хорошее вино, которое всегда было у Лу в баре, красивая одежда, частые поездки — ну как он раньше не догадался? Он посмотрел Лу в глаза:

— Не верю! Как ты можешь его любить? Он ведь никого не любит… — Тут голос Джейми вновь сорвался, и он постарался взять себя в руки, чтобы не заплакать.

— Ты совсем не знаешь своего отца. Никто его не понимает, только я. Он хороший, добрый человек! — Лу заплакала.

— Да уж, ты так сильно любила его, что затащила меня к себе в постель! — выкрикнул юноша.

— Джейми, ты зашел слишком далеко, — произнес Гарри Грантли с тихой злобой в голосе.

— Никуда я не зашел!

— Тебя исключили — мне звонили из школы.

— Мне наплевать на школу! Мое место здесь, рядом с Лу — но не рядом с тобой. Я люблю ее и собираюсь на ней жениться. У нее будет ребенок, мой ребенок…

— Твой ребенок? Ты уверен?

Перед глазами Джейми снова возник кровавый туман.

— Абсолютно. — Он повернулся лицом к отцу. — А чей же еще? Ты знаешь, как часто мы этим занимались? Она никак не могла мною насытиться, правда, Лу?

Отец взмахнул рукой — так быстро, что Джейми даже не увидел, как в лицо ему ударил кулак.

Канны, осень 1992

— Вот черт! — воскликнул Джейми, взглянув на часы. Он опаздывает на встречу с Гатри!

Он опустил ноги на пол. Как странно — все это время вместо того, чтобы одеваться, он лежал на кровати и вспоминал те далекие годы. «Бедная старушка Лу», — тихо улыбнулся он. Сколько ей сейчас? Пятьдесят девять? Шестьдесят? Он не мог этого вспомнить — а когда-то думал, то никогда не забудет.

Джейми сидел в большой гостиной прекрасной виллы Гатри. Здесь вполне можно было немного подождать хозяина — в комнате было достаточно чем полюбоваться. К примеру, абстрактным полоном Пикассо или Матиссом. Не вставая с белой софы, Джейми оглядел помещение. Ничто здесь не выбивалось из общего тона, все было размещено идеально гармонично. Даже вазы с белыми цветами расставлены именно так, как надо. Джейми отхлебнул черного кофе из чашки, которую принес ему слуга.

— Извини, дорогой друг! — В комнату с шумом вошел Гатри, одетый в длинный белый халат с золотым подбоем. За ним следовали шесть мопсов и очень красивый молодой человек в джинсах от Гуччи, легких кожаных туфлях и пиджаке от Армани. — В последнее время мне становится все труднее и труднее заставить себя двигаться. Не желаешь ничего покрепче? — Гатри кивнул на кофе.

— Нет, спасибо.

— Ты уже завтракал? — поинтересовался Гатри, стараясь не думать о том, что сам он уже недавно поел. «Сегодня такой день, что о диетах можно забыть», — сказал он себе.

— Вообще-то нет.

— Тогда присоединяйся к нам.

После этого Гатри заговорил на прекрасном французском, попросив молодого человека поставить на стол еще один прибор.

— У нас сегодня просто восхитительные блины… и попка у него восхитительная, ты так не считаешь? — добавил Гатри, наблюдая, как его нынешний любовник выходит из комнаты.

— Ну, если тебе так кажется… — ухмыльнулся Джейми.

— А как поживает прелестная Мика?

Джейми внимательно посмотрел на Эвримена. Этому человеку не было смысла лгать — казалось, Гатри всегда узнает о событиях еще до того, как они произошли.

— Понятая не имею. Когда я в последний раз видел ее две недели назад, у нее было все прекрасно, — искренне ответил он.

— Я слышал, на прошлой неделе она хорошо проводила время у Таки.

— Рад за нее, — ответил Джейми, не сумев скрыть грусть в голосе.

— Бросай ее, старина. Она тебе не пара.

— Это будет непросто, — признался Джейми. Если бы ему сказал нечто подобное кто-нибудь другой, он дал бы резкую отповедь.

— Только первое время — ты найдешь кого-нибудь еще. Ты все еще божественно красив, ты знаешь это?

— Мне кажется, я немного обрюзг.

— Но откуда эта грусть из-за женщины, которая тебя не заслуживает?

— Гатри, почему это я позволяю тебе говорить мне такие вещи?

— Потому, что ты знаешь: я питаю к тебе дружеские чувства и всегда говорю правду… О, я уверен, одно время Мика тебя любила — это было видно даже глупцу. Проблема заключается в том, любит ли она тебя до сих пор. Гм… — Гатри сложил свои короткие толстые пальцы в щепоть и внимательно посмотрел на Джейми. — Мой друг, иногда у меня складывается впечатление, что тобою просто воспользовались по полной программе.

Джейми не ответил, лишь покачал головой, словно отметая эти слова. Гатри сказал именно то, что ему самому иногда приходило в голову и что он предпочел бы ни от кого не слышать — слишком больно это было.

Джейми поднял голову и нахмурился: в гостиную возвращался симпатичный молодой человек. Говорить с Гатри — это одно, но обсуждать свои личные проблемы в присутствии какого-то незнакомца — совсем другое.

— Не беспокойся насчет Жан-Пьера — он человек темный, не понимает из нашей беседы ни слова, правда, милый? — Гатри широко улыбнулся Жан-Пьеру, который тут же улыбнулся в ответ. — Я нашел его в одном баре в Марселе, с тех пор он выглядит намного лучше, ты не находишь?

— Гатри, а ты не боишься СПИДа?

— Бог ты мой, ну конечно нет! Я не стал бы делать ничего такого, что подвергло бы меня риску. Я никогда не копался в отверстиях тел других людей!

— В этот момент красивая филиппинка ввезла в комнату тележку с завтраком. Гатри сосредоточился на блинах с икрой, запивая их «Бак Физз», и прошло некоторое время, прежде чем он обратился к вопросу, ради которого пригласил Джейми.

— Ты не против пожить у меня?

— С удовольствием. Мне не очень-то хочется возвращаться в Англию.

— На днях я слышал что-то о твоем кузене и рулетке. Я так понимаю, это были твои деньги.

Джейми кивнул.

— Ты просто олух, друг мой.

— Я знаю.

— Есть какая-то надежда на то, что ты бросишь играть?

— Возможно — если мои дела пойдут на лад.

— А ты не принимаешь желаемое за действительное?

— Не думаю. Я пообещал себе, что если в этот раз удача повернется ко мне лицом, — то он станет последним.

— Я уже слышал эту сказку раньше, — мягко проговорил Гатри.

— Нет, я серьезно, — как можно увереннее сказал Джейми: он ощутил в атмосфере комнаты запах какой-то удачи. — Я хочу покончить с такой жизнью. Мика и так втянула меня в долги.

— А как там твой дорогой братец Эсмонд?

— Все богатеет, — с улыбкой ответил Джейми.

— Ты не обозлился на него за то, что все деньги достались ему?

— Да не то чтобы слишком… Мне досталось Грантли — к счастью, в нашем роду оно всегда переходит к старшему сыну, иначе оно также отошло бы Эсмонду.

— Но тебе, наверное, сложно содержать такой большой дом и поместье, не имея значительных средств.

— Я продавал кое-какие вещи, да и от моих ролей в кино продолжает кое-что капать.

— Ах да, роли в кино. — Гатри поднялся со своего удобного кресла и подошел к белому круглому мраморному столу, на котором аккуратными стопками лежали книги. К восторгу Джейми, вернулся он, держа в руках папку, в которой, без сомнения, был киносценарий. — Я хотел попросить тебя просмотреть это творение. Мне предложили вложить в производство этого фильма деньги, но я мало что знаю о киномире. Мне нужно суждение эксперта. То, что я встретил тебя вчера вечером, было словно даром богов.

Джейми взял сценарий и, попытавшись скрыть свое разочарование, дал согласие помочь другу.

— Кстати, в этом фильме есть роль, которая словно для тебя написана.

— Ты серьезно? — вновь воспрянул духом Джейми.

— Конечно, я здесь не режиссер…

— Само собой.

— Но мог бы замолвить за тебя словечко.

— Да, наверное.

— При условии, что ты мне поможешь.

— Что угодно, Гатри.

— Что ты думаешь о Дитере и Уолте?

— Один — фриц, другой — янки. Этим все сказано, не так ли? — с высокомерием англичанина ответил Джейми.

— Именно так, — со смехом проговорил Гатри. — Но если серьезно, что ты о них можешь сказать?

— Думаю, они оба очень жадные. Дитер не тот человек, за кого себя выдает, а Уолт, хотя и выглядит культурным, всегда казался мне настоящим неандертальцем, который лишь до поры держит себя в руках. И если быть честным, я не хотел бы иметь дело ни с одним из них — особенно с Дитером.

— Он на самом деле замешан в грязных делишках.

— Ты хочешь сказать, что он и впрямь приторговывает оружием?

— О, без сомнения. Это известно мне из очень надежного источника. — Гатри улыбнулся, вспомнив свою долгую беседу с Его Превосходительством — довольно гнусным типом, хотя и весьма полезным как источник информации. — Так вот, я имею в виду эту свою охоту за кладом.

— Так ты не шутил? — рассмеялся Джейми.

— Отнюдь, друг мой. Я вот уже некоторое время планирую ее.

— И Дитер с Уолтом будут ее участниками?

— О да! Вчерашняя встреча была случайной, но если бы ее не было, я предложил бы им эту забаву на своем балу. А теперь мне нужна твоя помощь.

— Но как я помогу? Я хочу сказать, что у меня нет таких денег.

— Если ты пообещаешь, что не будешь играть на мои деньги, я сделаю ставку за тебя. Я хотел бы, чтобы ты присматривал за этой парочкой. Я не доверяю им ни на йоту… А между делом ты мог бы остановить свои чудесные голубые глаза на этом сценарии.