Алчность

1

На самолете, летящем в Индию, осень 1992

Уолт слез с лежащей на спине красивой молодой женщины, скрестил пальцы на затылке и зевнул, словно посредственное исполнение им роли его ничуть не интересовало. Девушка посмотрела на него и как-то робко улыбнулась. «Бедная шлюшка! Что за способ зарабатывать себе на жизнь!» — подумал он, автоматически улыбнувшись в ответ. Девушка встала на четвереньки и, приблизив лицо к его опавшему пенису, вопросительно взглянула. Уолт покачал головой — он чувствовал себя слишком уставшим.

— Какай у вас замечательный член, мистер Филдинг! — Она затрепетала ресницами и начала нежно поглаживать его, явно пытаясь заинтересовать. Уолту это понравилось. Он любил, когда женщины были женственны, и никогда не одобрял тех из них — даже шлюх, — которые злоупотребляли похабными выражениями. Проявленное девушкой уважение и соблюдение ею приличий пришлись ему по душе.

— Эти техасцы любят утверждать, что у них самые большие и мощные стручки, но вот что я скажу вам, мэм: в Орегоне произрастают фрукты получше, — почти машинально произнес он с утрированным акцентом, словно нечто подобное от него ожидалось.

Затем он встал с постели и пошел в душевую кабинку. На пороге обернулся и сказал девушке:

— Одевайся и проходи в главный салон. Там ты найдешь моего секретаря, он организует подарок и твое возвращение в Ниццу из Каира.

Женщина с встревоженным видом проговорила:

— Мне очень жаль, мистер Филдинг!

— Тебе не за что извиняться. Это не твоя вина! — резко ответил он.

— Вы не хотите, чтобы я осталась? — Она соблазнительно поводила красивым загорелым телом на белой простыне и встряхнула длинными светлыми волосами. Эта сцена была весьма соблазнительна и в другое время обязательно вернула бы ему мужскую силу — но не сейчас.

— Нет! — бросил Уолт и захлопнул за собой дверь душа.

Он никогда не позволял девушкам остаться, это запросто могло привести к ненужным осложнениям. Женщины любили его: и то, что он делал в постели, и то на, что он был способен вне ее. Из личного опыта он знал, как легко они влюбляются — не в него, а в ту роскошь, которой он мог их обеспечить. А еще он знал, как нелегко порой бывает от них избавляться.

Он установил для себя строгие правила, регулирующие подобные встречи. Организовывал их всегда его секретарь-референт. Бет этого никогда не делала — Уолт избавил ее от такой обязанности, убежденный в том, что она не понимает, что все эти женщины были профессионалками. Карлосу, его секретарю, было велено отбирать женщин примерно двадцатипятилетнего возраста: Уолт предпочитал опытных, кроме того, не хотел, чтобы его совесть отягощали контакты со слишком молодыми девушками. Более старших же он не любил потому, что знал: с определенного возраста подобные женщины начинают задумываться о будущем, а ему не хотелось иметь дело с их проблемами.

Он предпочитал блондинок. Они должны были быть нормального телосложения, с немаленькой грудью — худосочные ему не нравились. Им сообщали, что они никогда не должны сами заводить разговор о себе. Были времена, когда его интересовали их биографии, но это все осталось в прошлом: теперь ему было наплевать на их жизненные обстоятельства и их надежды на будущее. Подобные разговоры вели лишь к ненужным в таких обстоятельствах личным чувствам — а Уолту нравилось быть беспристрастным.

Кроме того, девушки обязательно должны были иметь справку о недавно взятом тесте на ВИЧ — Уолт считал, что настали времена, когда любая предосторожность не лишняя. Вообще-то он мог бы обходиться без таких женщин: уже много лет Уолт постоянно содержал одну «официальную» любовницу. Ныне занимающая эту должность Валери обладала мягким характером, была хороша в постели, не испытывала к нему любви и не рассчитывала на его ответную любовь. Размер ее содержания и роскошная квартира, которую он снимал для нее в Нью-Йорке, гарантировали ее верность.

Недавно Уолт начал задумываться о том, почему он идет на такие расходы. «Наверное, — решил он, — это ностальгия, а также то, что, вопреки мнению конкурентов по бизнесу, меня нельзя назвать безжалостным человеком». Когда-то он навещал любовницу регулярно, но в последнее время все изменилось. Теперь он не мог сказать заранее, сумеет ли выполнить то, что надлежит делать мужчине в постели. Когда Уолт обратился к своему врачу, тот сообщил ему, что физически он полностью здоров — судя по всему, все дело в утрате тяги к сексу.

Помимо содержания постоянной любовницы, он всегда любил разнообразить свою сексуальную жизнь с временными партнершами вроде той девчушки, которую он только что отослал. Однако те же казусы начали нередко происходить и с ними.

Когда-то он обожал секс, жить не мог без него. Но теперь, как бы ни было ему неприятно признаться в этом даже самому себе, половой акт частенько казался ему всего лишь рутинной работой, а удовольствие от него было далеко не таким острым, как раньше. Да, он все еще испытывал потребность в сексе, но это была уже скорее потребность в физическом облегчении — процесс больше не приносил ему радости. Нередко он осознавал, что прибегает к постели лишь для того, чтобы скрасить тяготившее его одиночество.

Уолт намылил тело лавандовым мылом «Аткинсон». Он всегда пользовался мылом именно этой марки потому, что она напоминала ему о единственной женщине в его жизни, которую он любил и уважал. Ко всем остальным Уолт не испытывал ни малейшего уважения — можно сказать, был в какой-то степени женоненавистником. По крайней мере, до тех пор, пока в его жизнь не вошла Винтер Салливан. Уолт уважал ее, возможно, смог бы даже полюбить, но все еще не пытался этого сделать. Он максимально отвернул краны. Дело в том, что постарался не думать о Винтер слишком часто — это смущало его, ведь он никак не мог понять, что в ней такого, что заставляет его ощущать себя в ее присутствии косноязычным юнцом. Винтер была единственной женщиной, которую он никогда не пытался затащить в постель. «Наверное, виновато это чертово уважение», — подумал Уолт. Он знал, почему не уважал всех остальных женщин — из-за Черити[3]. При мысли о ней он фыркнул. Если кого-то родители и назвали неправильно, так это ее! Уолт был сильным человеком — сильным и телом, и духом, и лишь Черити могла внушить ему страх.

Он упал на постель и закутался в полотенце. Черити, главная ошибка его жизни…

Штат Орегон, 1956

Мальчик сжался в темном подвале и прикрыл уши ладонями, пытаясь отгородиться от звуков, доносившихся до него сквозь перекрытие над головой. Он сидел, обхватив колени руками, прижав их к груди и наклонив голову. От страха он обмочился, и мокрые холодные брюки липли к его бедрам, но он даже не замечал этого. Шум усилился — он услышал грохот переворачиваемой мебели, звон разбитого стекла, характерный звук ударов по человеческому телу. Его мать отчаянно закричала, моля о пощаде.

— Нет! — Мальчик вскочил на ноги и начал в темноте пробираться к выходу, спотыкаясь обо что-то и растягиваясь на сыром холодном полу. — Пожалуйста, не надо! — Добравшись до выхода, он забарабанил кулаками в запертую дверь. От бессилия и ярости он зарыдал. Его переполняла ненависть к собственному отцу, который, возможно, в эту минуту как раз убивал его мать, а также к самому себе — за то, что был слишком мал и слаб, чтобы защитить ее.

Он сам не знал, сколько времени пролежал так в темноте, терзаемый страхом за мать и за себя. Но вот в доме воцарилась тишина — густая, пронзительная, зловещая тишина, напугавшая его еще больше, чем шум, слышавшийся до того.

Дверь в подвал резко раскрылась, и тьму пронзил яркий свет. Ребенок прикрыл глаза ладонью.

— А ну, маленький засранец, выходи! — прорычал его отец.

Он начал подниматься на ноги, но, видимо, делал это недостаточно быстро — мужчина, покачиваясь, спустился по шатким деревянным ступенькам, схватил мальчика за руку и потащил за собой, в залитую светом кухню.

— Ах ты плаксивая свинья! Ты посмотри на себя! — Держа мальчика за шиворот, отец с видом отвращения вытянул руку и некоторое время стоял так, разглядывая сына.

В углу когда-то безукоризненно чистой комнаты мальчик увидел свою мать, без движения лежавшую на полу лицом вниз. Ужин, который она готовила, был разбросан по всему полу. «Она умерла», — подумал ребенок.

— Мама! Скажи хоть слово! — закричал он, освободившись от отцовской хватки и бросаясь к матери. — Мама! — кричал он, пытаясь перевернуть ее на спину и посмотреть, дышит ли она.

— Ты обоссался, маленький ублюдок! — прокричал отец и пересек кухню, на ходу вытаскивая из штанов ремень. Настала его очередь.

Мальчик быстро перекатился по полу подальше от избитого тела матери и свернулся клубком, постаравшись прикрыть наиболее уязвимые части тела: закрыл голову руками, подогнул ноги, чтобы защитить живот… А еще он закусил губу, чтобы не кричать и не плакать. Он ни за что на свете не даст отцу получить дополнительное удовольствие, слушая мольбы о пощаде!

Некоторое время его пороли, били руками и ногами, но все это прекратилось так же внезапно, как началось. Отец, пошатываясь и проклиная жену, сына и все на свете, включая Бога, вышел из комнаты.

Мальчик молча лежал, прислушиваясь. Он услышал, как под тяжелым телом отца скрипнуло деревянное крыльцо, как хлопнула входная дверь, как подкованные сапоги прошли по двору, как завелся мотор грузовика, как старый неухоженный механизм заскрипел, захрипел и закашлял, отъезжая по ухабистой дороге.

Уолт подполз к матери, за все это время не издавшей ни звука. Он с трудом встал и похромал к раковине, где нашел какую-то тряпку и смочил ее в холодной воде. Не обращая внимания на собственные ушибы и боль во всем теле, он вернулся к матери, осторожно приподнял ей голову и начал обтирать распухшее от побоев лицо. С посиневших разбитых губ сорвался долгий глубокий вздох. И тогда мальчик начал тихо, почти незаметно плакать. Но он плакал не от боли, как бы сильна она, ни была, а оттого, что человек, которого он любил так, что даже не смог бы подобрать слов для описания этого чувства, жив.

— Бедняжка, что он с тобой сделал? — Мать с трудом села.

— Не двигайся, мама, я сейчас позову миссис Мартин, — сказал он, имея в виду женщину, жившую в полумиле от них.

— Нет, Уолт. Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел меня в таком состоянии — это разозлит твоего отца. Я сейчас умоюсь, и все будет в порядке. — Мать попыталась улыбнуться, но от боли в разбитых губах на ее глазах выступили слезы. Женщина отвернулась; мальчик знал, что она сделала это, чтобы он не видел ее состояния, но как он мог его не видеть?

Он помог ей подняться на ноги, ощутив при этом, что она пошатывается. Уолт был высоким для своего возраста, а мать была небольшого роста. Он поддерживал ее как можно аккуратнее, стараясь не причинить ей новую боль — мальчик знал, что ее простое хлопчатое платье наверняка скрывает еще немало синяков. Его сердце словно распухло, переполненное любовью к ней, но он не мог заставить себя выразить свое чувство: следовало быть сильным мужчиной, а не слюнтяем.

— Тебе надо привести себя в порядок, — сказала ему мать от раковины.

— Мама, я не обмочился. Просто пол в подвале очень мокрый, — виновато сказал он.

— Да, конечно — ты же сильный мужчина! — Мать повернулась к насосу, подававшему воду на кухню. Уолт готов, был расцеловать ее в знак благодарности — но поцелуи не были приняты в этой семье.

Держась прямо, мальчик вышел из кухни, и только очутившись снаружи, он позволил своему телу обмякнуть от боли и начал подволакивать ногу, которую отец ударил особенно сильно. Он подошел к навесу у колодца — там отец устроил самодельный душ. Раздевшись, Уолт налил в небольшой бак ледяной воды из колодца, дернул за шнур и встал под перехватывающий дыхание водопад. Мыла не было — либо льющаяся вода вымывала тело, либо нет. Отряхнувшись, он схватил одежду, помчался через двор, заскочил в дом и прошел в свою комнату, расположенную под самой крышей деревянного здания.

«По крайней мере, холодная вода приглушила боль», — подумал мальчик, поворачиваясь сначала в одну, потом в другую сторону, чтобы осмотреть свое тело и посчитать синяки. Необходимости вытираться насухо не было, ибо погода стояла жаркая и комната напоминала натопленную печь.

Он любил свою комнату, считая весь второй этаж дома своими личными апартаментами — здесь было всего две комнаты, и вторая использовалась как кладовая. Мальчик знал, что эта вторая комната предназначалась для второго ребенка, но, видно, этому уже не суждено сбыться. Когда-то у него была сестренка, но она умерла от полиомиелита. Тогда обезумевший от горя отец разорвал розовое одеяльце на клочки и, снеся детскую кроватку вместе со всей одеждой вниз, устроил большой костер.

Девочку звали Алисией, но Уолт совсем не помнил ее — когда она умерла, ему было всего два года. От нее осталось только несколько черно-белых фотографий в альбоме, который мать спрятала от отца, чтобы не будить в нем горя.

Если он и думал о своей умершей сестре, то эти мысли всегда сопровождались чувством ревности, ведь было очевидно, что отец любил ее. Получается, он был способен на любовь; почему же в таком случае отец ненавидел Уолта?

Однажды комнату раскрасили в оттенки бледно-желтого цвета. Купили новую кроватку, и мать Уолта проводила много времени в этой комнате, раскладывая детское белье и что-то напевая. Но как-то раз она легла в постель среди бела дня, чего никогда не делала раньше, а ребенок так и не появился в желтой комнате.

Комнату еще два раза готовили к появлению маленького жильца, и дважды мать Уолта теряла ребенка. Мальчик уже лучше разбирался в жизни и начал понимать, что происходит. Судя по всему, после очередного такого случая мать отказалась от мысли родить Уолту сестренку или братишку, потому что вскоре в комнату стали сносить всевозможные ненужные вещи. Мальчик время от времени осматривал эти вещи в надежде найти там что-нибудь полезное для себя.

Уолт очень любил свой дом и, если бы не отец, был бы в нем счастлив. Дом стоял в двух милях от ближайшего городка, что вполне устраивало мальчика, потому что, когда он начал ходить в школу, отцу пришлось купить ему велосипед. Дело в том, что через лес, отделяющий их дом от городка, не проложили дорогу и желтый школьный автобус не мог заехать за Уолтом. Поэтому он каждое утро проезжал милю до дома своего друга Габби и поджидал автобус там.

Дом был полностью деревянным — камень и кирпич выглядели бы в таком окружении чем-то чужеродным. Из окна комнаты Уолта были видны гигантские секвойи и кедры, казалось охранявшие дом. Когда он взбирался на одно из таких деревьев, то видел оттуда океан, а часто — и огромные стаи китов, куда-то стремившихся по своим делам. Он запросто мог доехать до пустынного берега, с его впечатляющими каменными образованиями, где он так любил играть. Уолт рыбачил на реках, сбегавших с гор, и от его дома было рукой подать до большого озера с прозрачной голубой водой — даже более голубой, чем небо в разгар лета. Его берега спускались почти отвесно, и добраться до воды было непросто, но это вполне устраивало Уолта, ведь по этой причине озеро было практически безлюдным.

В лесу, окружающем дом, водилось много диких животных — самыми опасными из них считались медведи, — в кристально чистом воздухе парили орлы, а совы своим уханьем убаюкивали мальчика по ночам. Он никогда не чувствовал себя одиноким — ведь у него был целый лес, в котором можно играть.

Они жили небогато, но их нельзя было назвать и нищими. Его отец Стив работал лесником. Это был настоящий потомок викингов: светлые волосы, голубые глаза, мускулистое тело, ноги, напоминающие деревья, за которыми он ухаживал. Он был высоким, очень красивым мужчиной и всегда производил своим присутствием много шума. Именно от него Уолт унаследовал комплекцию и внешность.

От матери — невысокой, темноволосой, мягкой в обращении и музыкальной — он, казалось, не взял ничего. В ее жилах текла кельтская кровь, и занесло ее в эти места по чистой случайности. Ее отец Дензил был английским шахтером из Корнуолла, который на стыке двух веков почувствовал, что работы в шахтах, добывающих олово, становится слишком мало, и, подобно многим другим, отправился в Америку в поисках лучшей доли. Он осел в Калифорнии и долгое время работал в принадлежащей семье Борн золотой шахте Эмпайр, одной из самых глубоких в мире. Дензил не был простым чернорабочим и трудился весьма усердно, так что зарабатывал он немало, что-то даже удавалось отложить. Когда ему стукнуло тридцать и он решил, что пора бы уже и обзавестись семьей, он вернулся в Вест-Пенвит и женился на своей Розе — что он пообещал ей, еще когда они были детьми.

Роза забеременела уже в первую брачную ночь, и Дензил вернулся в Америку один: жена и ребенок должны были последовать за ним, когда Роза почувствует, что достаточно окрепла для такой поездки. Вот как случилось, что мать Уолта Розамунда родилась в Англии. Она совсем не помнила Сен-Джаст — городок, в котором родилась, — ей было всего два года, когда Роза наконец набралась мужества, чтобы расстаться с родителями и отправиться в великое путешествие через океан.

От раннего детства в Калифорнии у Розамунды остались только счастливые воспоминания, но затем почти одновременно приключились три катастрофы.

Владелец шахты Эмпайр Уильям Борн, убитый скорбью после смерти единственной дочери Мод, утратил всякий интерес к своему бизнесу и закрыл шахту. В последний рабочий день Дензил упал и заработал смещение диска — к работе в шахте он был теперь непригоден. Неделю спустя его возлюбленная Роза умерла при родах, а с ней — и сын, которого Дензил так ждал.

С больной спиной и черный от горя, Дензил решил уехать из Калифорнии, подальше от своих воспоминаний. Загрузив все имущество, которое он мог увезти, в старый автомобиль, купленный несколько лет назад, он посадил на сиденье рядом с собой взволнованную Розамунду и поехал на север, в сторону Орегона.

Отец и дочь сразу влюбились в красоту этого безлюдного штата. С гор стекали бурные реки с прозрачной водой, кишащей рыбой. Глубокие озера, защищенные вздымающимися стеной утесами, сверкали невероятной голубизной своих вод. Густые леса из секвойи и кедров, таких высоких, что, казалось, они задевали небо, служили прибежищем для разнообразных живых существ, повсюду цвели дикие цветы. Путешественники решили, что отыскали земной рай, и обосновались здесь. У Дензила, всегда рачительно относившегося к деньгам, лежало в банке достаточно сбережений, чтобы приобрести домик с участком, на котором можно было бы разбить огород и выращивать овощи; кроме того, он купил корову и свинью. Теперь, с больной спиной, он не мог позволить себе держать большое хозяйство.

Среди всего прочего он привез с собой книгу рецептов, унаследованную от бабушки, которая была известна в Вест-Пенвите как знахарка. Книга содержала не кулинарные рецепты, а указания по приготовлению лекарств и мазей. Скорее из любопытства, чем ради заработка, Дензил стал экспериментировать со смесями, но то, что начиналось как безобидное хобби, вскоре превратилось в серьезное занятие. Отправляясь в лес на поиски растений и мхов для своих снадобий, он обычно брал с собой Розамунду и обучал ее всему, что знал сам. Известия о роде его занятий быстро распространились среди местных жителей, которые в своем консерватизме верили в целебную силу природы намного больше, чем в то, что им мог предложить доктор из города. Отныне тропа, ведущая к двери жилища Дензила, никогда не зарастала. Неожиданно для самого себя он обрел новый источник средств к существованию, к тому же этому занятию не мешала его больная спина.

Уолт знал, что, пока он принимает душ и переодевается, его мать уже готовит зелье, которое залечит их раны и восстановил' силы быстрее, чем любое из предложенных врачом лекарств.

Не успел он подумать об этом, как с лестницы послышались медленные шаги матери. Она вошла в комнату и увидела, что мальчик лежит на кровати и ждет.

— Я знал, что ты что-то принесешь, — улыбнулся он ей и поднял рубаху. Женщина аккуратно обработала его синяки и раны. — Что это такое?

— Настой на коре гамамелиса, — ответила мать.

— Я ненавижу его, мама!

— Тсс! — Она прижала к губам палец. — Не смей говорить подобные вещи!

— Я не шучу! Почему он так с нами поступает?

— Он не нарочно. Это случается, только когда он напивается, и потом он всегда чувствует себя виноватым.

— Тогда почему он пьет? — задал мальчик логичный, на его взгляд, вопрос.

— Потому что ему грустно. Он все еще горюет по Алисии.

— Ты тоже горюешь по моей сестре, но ты же не пьешь!

— Но ведь я не мужчина! Я могу плакать, а он — нет. Его гнев и огорчение находят себе другой выход. Попытайся понять и простить его, — тихо сказала Розамунда.

— Я все равно ненавижу его, мама. Я ничего не могу с собой поделать.

— Он ненавидит сам себя еще сильнее, — ответила мать, сложив ткань, которой она обрабатывала ушибы, и закрыв пробкой бутылку с настоем. На спине мальчика в двух местах лопнула кожа, и мать начала втирать в эти места мазь — настолько осторожно, что он даже ни разу не поморщился.

— А это что? — Он спросил не потому, что беспокоился, а просто из любопытства.

— Мох, который всегда использует твой дед, в животном воске.

— Понятно, — ответил Уолт, наслаждаясь прикосновениями материнской руки и исходящим, как обычно, от нее ароматом лаванды.

— Ну вот, это должно облегчить боль и не допустить воспаления. — Мать встала, чтобы уйти. Мальчику хотелось сказать ей, как сильно он ее любит, но, как обычно, не решился на это.

Розамунда была права — ему действительно полегчало. Но потом он задумался: кто промоет ее собственные ушибы? Возможно, ему стоило предложить свою помощь, но ведь он никогда не видел мать раздетой, и это было бы неприлично.

Она оказалась права и в отношении отца. На следующий день тот вернулся с налитыми кровью глазами, красным одутловатым лицом и трясущимися руками и принялся умолять мать простить его. Уолт увидел, как Розамунда с улыбкой взяла отца за руки и они обнялись. Отворачиваясь, он успел заметить, что отец принес матери какой-то коробок в яркой упаковке. Она взвизгнула от восторга и, раскрыв подарок, увидела там флакон своих любимых лавандовых духов.

Уолт получил новую бейсбольную перчатку. Он принял ее и даже поблагодарил отца, но это ничего не изменило: он все равно ненавидел своего отца и желал, чтобы тот исчез из его жизни.

2

Штат Орегон, 1958–1960

Уолту было двенадцать, когда его отослали в школу-интернат. Сначала он решил, что его предали — никто не предупредил мальчика, что это может случиться. У матери состоялся долгий телефонный разговор с ее отцом — в чем не было ничего необычного, дедушка звонил каждую неделю. Необычным было то, что, положив трубку, мать стала очень серьезной и попросила Уолта пойти на улицу поиграть, пока она поговорит с мужем.

Мальчик подчинился, хотя и неохотно. Он терпеть не мог, когда мать приводила подобные предлоги — после этого он начинал ревновать ее к отцу. Такое поведение Розамунды только подбрасывало дров в никогда не угасавшее пламя ненависти к нему.

Когда полчаса спустя его позвали в дом, он увидел, что мать плакала. Мальчик перевел взгляд на отца, но его мужественное лицо было бесстрастным — на этот раз причиной слез матери был не Стив, а Уолт.

— Звонил твой дедушка, — непонятно к чему сказала мать.

— Я знаю, — угрюмо проговорил мальчик, все еще сердитый из-за того, что его выгнали.

— Он сделал нам чудесное предложение. — Женщина помолчала, как будто подыскивая нужные слова. — Просто великолепное предложение.

Уолт стоял и терпеливо ждал, что она скажет дальше.

— Он предложил дать тебе хорошее образование и для этого послать учиться в школу получше. — Розамунда произнесла это на одном дыхании, как будто опасалась, что если она не скажет этих слов быстро, то не сможет выговорить их вообще.

— Я не хочу никуда ехать! — выкрикнул мальчик, ощутив, что в любую секунду может заплакать. Он знал, что, если отец увидит его слезы, он от стыда никогда не сможет смотреть ему в глаза. — Я не поеду!

— Ты сделаешь то, что мы тебе скажем, сын. Не совершай большую ошибку, — вступил в разговор отец.

— Уолт, я знаю, что новость стала для тебя потрясением. Но когда ты все как следует обдумаешь, то поймешь, что это не такая уж плохая мысль.

— Я не могу оставить тебя, мама. — Верхняя губа мальчика задрожала.

— О, бедняжка! — проговорила мать, и от чувства, проявившегося в ее тоне, Уолт не смог сдержать тихое всхлипывание.

— Уже этого достаточно, чтобы я принял решение, что ты должен ехать. Ты превращаешься в плаксу, в маменькиного сынка, — уколол его отец.

— Никакой я не плакса. — Шмыгнув носом, Уолт выпрямился. — Я не могу ехать, потому что кто тогда будет заботиться о маме? Кто поможет ей, если ты снова на нее набросишься?

— Ах ты маленький… — Стив сделал шаг вперед и занес для удара руку. Уолт уклонился.

— Стив, ради Бога, не надо! Дай мне поговорить с ним. Пожалуйста, оставь нас одних!

К удивлению мальчика, отец подчинился и вышел, но в дверях повернулся и наставил на сына указательный палец:

— Ты все равно поедешь, парень! Можешь не сомневаться в этом.

Когда отец скрылся за дверью, Уолт наконец дал выход своим чувствам и, не стесняясь, заплакал. Мать засуетилась вокруг него, издавая воркочущие звуки утешения и этим напоминая голубя.

— Уолт, ты слишком умен, чтобы остаться здесь. Неужели ты сам этого не видишь? До некоторых пор местная школа нас вполне устраивала, но здесь ты не можешь получить того образования, которое тебе необходимо. С твоими мозгами ты можешь достичь чего угодно. Если захочешь, то когда-нибудь даже сможешь стать президентом!

Уолт знал, что это так. Он уже был на голову выше одноклассников в вопросах учебы, знал, что учитель напрягает последние силы, чтобы хоть как-то сохранить свое лицо перед не в меру умным учеником. Местная неполная средняя школа подходила тем, кто решил стать лесником, рыбаком или водителем. Он слышал, что некоторые дети, закончив городскую школу, уезжают, чтобы получать дальнейшее образование в другом месте, но таких было немного. Уолт понимал, что, если он хочет воплотить свою мечту в жизнь, ему необходимо хорошее образование. Этой мечтой он поделился только с одним человеком — Габби Хорнбимом, сыном помощника шерифа. Только Габби он поведал о своем желании стать богатым. Это нужно было ему не для себя — он хотел как-нибудь сбежать с матерью, купить ей хороший дом со слугами и кучу шелковых и атласных вещей, а главное, никогда больше не видеть синяков на ее лице. И вот ему выпал шанс, но для этого придется оставить ее, беззащитную, во власти отца.

— Я не могу бросить тебя с ним, мама. Я буду каждый день дрожать от страха за тебя.

— Все будет нормально, сынок, можешь за меня не волноваться. Ты же сам знаешь, что в последнее время отец ведет себя намного лучше.

Это было правдой — если согласиться с тем, что побои раз в месяц лучше, чем раз в неделю. Уолт опустил глаза. Он понимал, что выбора, по существу, у него нет: уехав, он бросал мать одну но и оставшись, также подводил ее.

— Уолт, милый, езжай, пожалуйста, ради меня. Я хочу увидеть тебя богатым и знаменитым, а если ты останешься, то никогда этого не добьешься.

Так и получилось, что Уолт уехал, и в утро накануне отъезда, прощаясь с матерью, он опять плакал. Опустив плечи, мальчик с мрачным видом сидел в грузовике, в котором отец вез его на станцию.

— Папа, можешь не дожидаться поезда, я не убегу, — сказал он, не в силах вынести мысль о том, что вместо оставшейся дома матери ему придется дожидаться поезда в компании отца.

— Нет, я останусь, это то немногое, что я могу сделать для тебя. — Голос отца был каким-то необычно глухим. Уолт поднял взгляд и, к своему изумлению, увидел, как отец смахивает слезу. — Вот, возьми, это тебе пригодится. — Отец передал ему тонкую пачку долларовых купюр. — И пиши почаще, хорошо? — Отец отвернулся, но Уолт успел заметить, что по его щекам текут слезы. Самому мальчику плакать совсем не хотелось.

Когда поезд наконец-то отошел от станции, Уолт пересчитал деньги — у него было целых двадцать долларов! А его отец настолько расстроился, что даже плакал! Нет, все это действительно очень странно…

Он не ждал от новой школы ничего хорошего, но вскоре сам удивился, увидев, как ему там понравилось. Ему нравилась сама обстановка школы для мальчиков: он был крупным, шумным парнем, и здешняя суматоха вполне его устраивала. До сих пор он вел довольно уединенную жизнь — его контакты с другими детьми были ограничены школьными часами, ведь он жил очень далеко от других. Лишь в последний год мать стала разрешать, ему ночевать у Габби Хорнбима. Не зная ничего, другого, Уолт никогда не был против одиночества, но теперь, постоянно находясь среди людей, он почувствовал, что это ему по душе. Сперва он был весьма робок, но его внушительный вид и умение играть в футбол, помноженное на умение по желанию громко выпускать газы, быстро сделали его популярным.

Мать писала ему каждую неделю, и сначала он отвечал ей тем же, но затем школа заняла все время, и его письма стали более редкими. Однажды ночью, когда он чуть ли не впервые в жизни долго лежал без сна на своей постели в общей спальне, Уолт осознал, что ощущает себя счастливым. Оттого, что он не знал, что происходит дома, у него с души словно свалился груз ответственности.

Этому настроению способствовали и письма матери — казалось, она вполне довольна жизнью. Уолт подумал было, что она писала бодрые письма вынужденно, ведь Стив наверняка их прочитывал, но, к его облегчению, к каждому посланию был приписан постскриптум, в котором мать сообщала, что с ней все в порядке и что Стив ведет себя нормально. Это удивляло мальчика, и он задумывался, не был ли он в какой-то степени причиной отцовской жестокости. Окончательным доказательством того, что отец сделался другим человеком, стала новость о том, что дома теперь есть настоящая ванная с душем, а на следующий год планируется приобретение современной кухоньки. «Все непонятнее и непонятнее», — думал Уолт.

Ему и в школе не удавалось избегать розги — он был слишком шаловливым и буйным, чтобы персонал не применял к нему мер физического воздействия. Но стойкость, с которой Уолт выносил эти наказания, лишь прибавляла ему авторитета в глазах других учеников. Они не знали, что по сравнению с тем, что ему приходилось терпеть раньше, эти порки были сущим пустяком.

В первый семестр он по-настоящему расстроился лишь однажды — когда понял, что дом находится слишком далеко от школы, чтобы можно было поехать туда на День благодарения. Но ведь оставалось Рождество!

Это было, наверное, самое счастливое Рождество его детства. Отец очень изменился — он стал более подтянутым, смеялся и пел, был добр к сыну. И Уолт должен был быть слепым, чтобы не увидеть, как светилась счастьем мать. Хотя он был рад увидеть ее такой и узнать, что маму больше не избивают, Уолт испытывал чувство, словно он что-то потерял. Раньше они вместе противостояли Стиву — их связывало то, что они были его жертвами. Мальчику казалось, что эту связь не может разорвать ничто, но теперь у него даже складывалось ощущение, что он чужой в собственном доме, что мать снова предала его.

— Что случилось с папой? — спросил он однажды у матери, сидя за кухонным столом и наблюдая, как она делает его любимое печенье.

— Ты про что?

— Он изменился, как будто стал счастливым человеком.

— Ты тоже заметил? — проговорила Розамунда, и на ее лице появилось рассеянное, мечтательное выражение, которого мальчик не мог понять.

— Я вижу, что он больше не пьет, — сказал Уолт. — Но почему? Почему он прекратил это делать?

Розамунда оглянулась, чтобы убедиться, что они одни.

— У него был сильный приступ головокружения, — сообщила она и коснулась виска. — Он был так напугался, что обратился к врачу — наверное, впервые в жизни. Доктор сказал ему, что если он не прекратит выпивать, то может в любое время протянуть ноги. Вот он и завязал.

— Слава Богу! — с чувством воскликнул Уолт. — Так он больше тебя не избивает?

— Избивает? Уолт, не преувеличивай! Я признаю, он иногда бил меня, но какой же мужчина не поколачивает свою жену? Наверное, я сама на это напрашивалась.

От изумления мальчик раскрыл рот, он не мог поверить собственным ушам.

— Но ведь… Но как… — забормотал он. — Я знаю точно, что меня он избивал!

— Ну что ж, иногда ты был непослушным ребенком. — Мать тепло улыбнулась ему, и он решил, что либо у нее неладно с головой, либо же только что свершилось самое крупное предательство.

Первое время Уолт воспринимал перемену, происшедшую с его отцом, с подозрением — он был уверен, что долго это не продлится. Но каждый раз, возвращаясь домой, он попадал в счастливую семью и видел всем довольную мать. Как и обещалось, за ванной комнатой последовала кухня. Единственное, что расстроило родителей Уолта — не его самого, — так это пришедшее через пару месяцев после новости о беременности матери известие: у нее в очередной раз случился выкидыш. Письмо, сообщившее Уолту об этом, было все залито слезами. Но он совсем не интересовался маленькими детьми и был вполне доволен тем, что является единственным ребенком в семье, так что эту новость он воспринял спокойно.

Теперь, когда Трудные времена были позади, Уолт увидел, как похож он на своего отца. В четырнадцать лет он уже был таким высоким, что стало понятно: мальчик вырастет настоящим гигантом. Как и отец, он не любил оставаться в четырех стенах, и они начали вместе охотиться и ловить рыбу. Он также замечал в себе некоторые отцовские качества: склонность к грубому юмору и шумливость. А еще он теперь понимал, что острый ум, отсутствовавший у отца, он унаследовал от Розамунды и деда. В конце концов, он был сыном своих родителей!

Были времена, когда одна мысль о том, что он чем-то похож на Стива, наполняла Уолта ужасом. Но теперь все изменилось — к собственному удивлению, он почувствовал, что гордится своим популярным в округе здоровяком-отцом.

3

Орегон, 1961–1962

Когда Уолт приезжал из школы домой, он по-прежнему дружил только с Габби Хорнбимом. Дело было только в его желании, ибо он с легкостью мог заводить друзей всюду, куда попадал. Его нельзя было назвать красивым в общепринятом смысле этого слова, но в нем чувствовалась мужская сила, которую девушки, похоже, находили весьма привлекательной. Самой примечательной частью его лица были большие, честные, ясные глаза. Они были серыми, но имели свойство менять оттенок в зависимости от цвета его одежды, так что одни считали, что глаза у него голубые, другие — что зеленые, третьи — что серые. Девочки-подростки всегда бегали за ним, сам же он не проявлял к ним никакого интереса — откровенно говоря, они даже раздражали его. Другие мальчики могли завидовать его успеху у противоположного пола и его интеллекту, но они уважали его доблестные выступления в футбольной команде школы — о нем даже писала местная газета — и то, что он умел сочетать это с хорошими отметками. Более всего же они благоговели перед его внушительными габаритами.

В пятнадцать лет они с Габби время от времени встречались с девочками, но оба считали это напрасной тратой времени и, что главное, денег. Они воспринимали девушек как довольно глупых созданий, и поддерживать беседу во время свидании было для них нелегкой задачей. К тому же Уолт постоянно сравнивал своих подружек с матерью и все время приходил к убеждению, что те не идут с ней ни в какое сравнение.

Габби был его другом еще и потому что много лет назад Уолт начал догадываться о том, что мальчика тоже избивает отец. А еще, как он узнал, Габби любил свою мать так же сильно, как он сам, и не считал, что это делает его маменькиным сынком. Когда Габби признался, что отец частенько поднимает на него руку, Уолт был рад выяснить, что он не один такой на свете, и излил другу душу. В каком-то смысле положение Габби было еще хуже. Как-то Уолт принял решение, что, если избиения возобновятся, он обратится к властям. А кто был представителем власти в их городке? Помощник окружного шерифа. Но к кому мог обратиться Габби и кто поверил бы ему? Габби до сих пор нс сбежал из дому лишь по одной причине — из-за матери. Он подозревал, что, если лишит отца возможности срывать на нем свою злость, тот может переключить внимание на жену и дочь. Сейчас Габби было пятнадцать, это был худой астматик с бледной кожей и рыжими волосами. Его все еще избивали, и он явно завидовал Уолту, ведь у того худшие времена остались позади.

Таким образом, в то время как прочие местные подростки развлекались как могли, ведя себя подобно оленям-самцам в период гона, Уолт и Габби предпочитали проводить время в компании друг друга, прогуливаясь по окрестностям или ведя бесконечные беседы в комнате одного из них. Они говорили о политике, о спорте, о музыке, о деньгах и о том, как они будут их зарабатывать. А еще они часами напролет разрабатывали идеальный план убийства отца Габби.

Единственным, что омрачало дружбу мальчиков, была надоедливость сестры Габби Черити. Ей исполнилось тринадцать. Это была долговязая, худая и нескладная девчонка с продолговатым лицом и выступающей вперед челюстью, а се острый нос напоминал птичий клюв. На зубах она носила пластинки, но это ей не помогало. Ее мышиного цвета волосы вечно лоснились. Внешне Черити была слишком невзрачной, чтобы даже ее мать питала надежду на то, что однажды она станет красавицей. Единственное, что было в ней хорошее — карие глаза, но это не могло компенсировать всех других недостатков внешности. Надо сказать, что волевая челюсть не появилась у нее просто так: это был решительный, упрямый ребенок. Черити влюбилась в Уолта, еще когда ей было восемь лет, и с тех пор не прекращала любить его. Много лет назад она написала в своем дневнике, что намеревается выйти за него замуж. То, что он уехал из города, несказанно огорчило ее. Она писала ему письма каждую неделю, но он так ни разу ей не ответил. Когда школьный семестр заканчивался и Уолт приезжал на каникулы домой, она была вне себя от счастья. Подруг у Черити не было: она не могла позволить себе тратить на них время, ведь ей постоянно нужно было дожидаться прихода Уолта к брату или на безопасном расстоянии следовать за Габби, когда тот шел к Уолту в гости. Когда парни собирались пойти в кафе, кино, совершить пешую или велосипедную прогулку либо же хотели поплавать на лодке, она иногда упрашивала их взять ее с собой.

— Отстань, чума! — в один голос восклицали они, и Габби в который раз извинялся за свою сестру.

— Ничего, пустяки, — обычно отвечал Уолт, хотя на самом деле частенько испытывал жгучее желание задушить эту чертову прилипалу. Мальчики по много часов разрабатывали сложные планы, как избавиться от нее.

Каждое лето Черити приходилось недели по две обходиться без Уолта: это происходило, когда Розамунда набивала холодильник едой, выводила крошечный автомобильчик, который, купил ей Стив, и везла Уолта к его дедушке Дензилу. Эта традиция возникла совсем недавно: раньше Стив никогда не отпустил бы ее, а она ни за что не осмелилась бы его оставить. Они не могли поехать туда всей семьей — Уолт не знал, что его дед запретил Стиву приближаться к его дому.

Дедушка жил в двух часах езды от них, все в том же деревянном доме рядом с лесом. Коровы и свиньи давно уже не было — он заменил их разнообразием трав и цветов. Если мать Уолта знала лечебные травы неплохо, то его дед знал их в совершенстве. С каждым годом его слава знахаря все росла, и теперь народ шел к нему чуть ли не со всех концов штата.

Он оценивал своих клиентов с проницательностью, присущей уроженцам Корнуолла: по автомобилю, на котором те приезжали, по одежде, которую они носили, по их драгоценностям, а главное — по качеству обуви. Он часто говаривал: «По обуви всегда можно узнать о состоянии банковского счета человека и о его характере». Из этой информации он делал вывод, какую сумму запросить у пациента за свои услуги. Тем, кого он считал богатыми, консультация обходилась в круглую сумму, тех же, кого причислял к беднякам, лечил бесплатно, но даже в этом случае он не отвергал их благодарственных даров, таких как яйца, курица, хлеб, овощи, вязаная салфетка, домашнее вино или самогон. Обычно он бурно благодарил клиента независимо от того, заплатил тот деньгами или натурой.

Дензел с удобством устроился в старом доме, который он с годами все расстраивал и расстраивал. Он мог позволить себе солодовое виски, до которого был большой любитель, и водил подержанный «кадиллак», которым чрезвычайно гордился. Он также мог позволить себе содержать домработницу Долли — энергичную, жизнерадостную женщину пятидесяти лет. Уолт, в котором уже пробуждался интерес к сексуальности, гадал, не является ли Долли для дедушки чем-то большим, нежели просто кухаркой и домработницей, но дед никогда не касался этой темы в своих разговорах, а с матерью Уолт и подавно не мог ее обсуждать. Но самым важным для Уолта оказался тот факт, что дед был в состоянии оплатить то прекрасное образование, которое он получал.

Уолт любил слушать, как мать и дед обсуждают свои лечебные снадобья. Розамунда часто спрашивала у своего отца совета по поводу какого-нибудь знакомого, вылечить которого она сама была не в состоянии. Еще мальчик любил вместе с ними ходить по огороду, внимательно слушая и запоминая то, что дед рассказывал о травах, их выращивании, их свойствах. Когда ему было шестнадцать лет, он взял в поездку к деду блокнот и теперь записывал то, что говорили его наставники.

— Розамунда, похоже на то, что мы сможем передать свои знания следующему поколению, — со смехом проговорил Дензел, кивнув — на Уолта, который шел за ними по тропинке, торопливо что-то записывая в свой блокнот.

— Очень на это надеюсь, папа.

— Это все просто чудесно, — улыбнулся им Уолт, обводя рукой огород. — Я думаю, на этом можно будет заработать большие деньги.

— У меня не настолько плохи финансовые дела, чтобы я занимался этим только из-за денег, — сказал старик, опираясь на свою палку.

— Я понимаю, дедушка, и все же если мы можем вывести это на рынок… Мне кажется, в будущем подобные средства станут очень популярными. На днях я прочитал, что в Калифорнии все эти хиппи пользуются такими снадобьями.

— А еще можно будет продавать мои кремы для лица и прочую косметику. Я думаю, когда-нибудь людям надоест все новое, и они вернутся к старинным рецептам, — добавила его мать.

— Так и будет. Когда я думаю о том, что некоторые женщины наносят себе на лицо, меня охватывает отвращение. Плацента, зародыши, жучиная кровь… — поежился дедушка Дензил. — В старинных рецептах таится великая сила.

Уолт быстро записал это в свой блокнот.

— Неплохой рекламный слоган. Я уже вижу, как наши продукты будут продаваться под девизом: «В старинных рецептах таится великая сила». Дед, ты гений!

— Уолт, не торопись! Ты заходишь слишком далеко. Помни, что следует помогать людям, которые в этом нуждаются, а не просто делать деньги.

— Да, и это тоже, — торопливо согласился юноша.

Несколько дней спустя Долли подошла к нему и сказала, что Дензил приглашает его в свою оранжерею. Оранжерея стояла в дальнем конце огорода, защищенная высокими стенами от холодных ветров, и была довольно большой. Именно здесь дед разводил растения и проводил эксперименты с семенами, которые ему присылали коллеги со всех концов света — всегда втайне, ибо такая практика считалась незаконной.

— Заходи, Уолт. Не хочешь выпить со мной виски?

Юноша, гордый таким предложением, согласился, и дед пригласил его присесть на старый бамбуковый стул, стоящий среди цветочных горшков под сенью особенно большой и красивой пассифлоры. Сам он сел рядом.

— Уолт, я тут обдумывал то, что ты мне сказал на днях про большие деньги. Ты это говорил серьезно?

— Даже очень.

— Ты уже решил, что будешь изучать в университете?

— Знаешь, дед, маме не нравится, когда я это говорю, но я хочу стать богатым: если ты богат, люди обращают на тебя внимание, ты чувствуешь себя большим человеком! — горячо заговорил Уолт.

— А что, так важно, обращают ли на тебя внимание окружающие?

— Думаю, что да — тогда они прислушиваются к твоим словам и ты можешь осуществить свои желания.

— Какие, например?

Уолт начал лихорадочно соображать, что ему ответить. Вряд ли можно было признаться деду в том, что одной из причин, почему он хотел разбогатеть, было желание увезти мать от отца; дед мог этого не одобрить. Нельзя было признаваться и в том, что он желал стать знаменитым и, как следствие, познакомиться с другими знаменитыми людьми, — это прозвучало бы довольно глупо.

— Помогать людям, — наконец неопределенно сказал юноша. — Я думаю, тот, кто хорошо знает законы, никогда не будет бедным. Ты когда-нибудь видел бедного адвоката? — усмехнулся он.

У деда был такой серьезный вид, что Уолт подумал: не сделал ли он большую ошибку, сказав это.

— Розамунда — неисправимый романтик, это всегда было ее главной проблемой. В общем-то я согласен с тобой — не знаю, так ли уж важно, чтобы окружающие считали тебя большой шишкой, но действительно очень важно не беспокоиться, где взять денег на оплату счетов, и позволить себе тот уровень комфорта, который тебе по душе. Когда я вспоминаю, как много мне приходилось работать в шахте, чтобы обеспечить себе кусок хлеба… — Старик уныло покачал головой. — Я не хочу, чтобы твоя жизнь была такой же.

Уолт улыбкой выразил согласие и некоторое время наблюдал, как его дед, очевидно погруженный в раздумья, смотрит в бокал с виски.

— Как твоя химия? — наконец спросил он.

— Неплохо. Ты же знаешь, я круглый отличник. Благодаря твоей щедрости, — быстро добавил юноша.

Дензил махнул рукой, словно отметая столь малозначащую деталь.

— Я считаю, тебе стоит забыть о карьере юриста, а вместо этого по-настоящему заняться изучением химии. Ты прав — у меня есть кремы и лосьоны, на которых можно было бы заработать целое состояние, но федеральное министерство здравоохранения никогда не позволит их продавать. Для этого их надо изготовлять согласно существующим правилам и подвергать всем необходимым проверкам. Но если мы сложим мои знания и опыт и твое химическое образование, у нас все получится. Я никогда не доверил бы своих секретов постороннему человеку, не члену семьи, это уж точно.

— Так ты все же хочешь разбогатеть? — улыбнулся деду Уолт.

— Я хочу вернуться домой, внучек. Мне хочется купить приличный коттедж на холмах неподалеку от Сен-Джаста, где я родился. В этой стране я никогда не ощущал себя по-настоящему своим: я решил, чтобы стать истинным американцем, надо здесь родиться.

— А разве ты не можешь поехать туда прямо сейчас?

— Наверное, мог бы, но ты мой единственный внук, и я хочу посмотреть, как у тебя пойдут дела в жизни. А еще… — Дензил замолчал, словно сомневаясь, стоит ли ему продолжать, — а еще я должен быть уверенным, что моей Розамунде ничего не угрожает. Я хочу предоставить ей настоящую независимость — так, на всякий случай.

— Так ты все знал, правда, дедушка?

— Знал что? — Старик внимательно посмотрел на Уолта.

— Что раньше он бил ее?

— Да, знал, — с грустью ответил Дензил,

— Но неужели ты не мог его остановить? Увезти нас от него? — спросил Уолт, чуть ли не впервые в жизни ощущая злость на деда.

— Уолт, поверь мне, то, что у вас происходило, причиняло мне невыносимые мучения. Я умолял Розамунду обратиться за помощью, пойти к священнику, в полицию, к врачу… Но она и слушать меня не желала. Каждый раз, когда Стив обещал ей, что это в последний раз, что он изменился, что больше ничего подобного не повторится, она ему верила. Когда у меня в доме звонил телефон, я частенько покрывался холодным потом, ибо не знал, какую новость мне сейчас могут сообщить.

— Но почему тогда ты сам ничего не сделал?

— Чтобы навсегда потерять дочь? Уолт, жизнь обязательно научит тебя одному правилу — когда твои дети начинают жить своей собственной жизнью, как бы ты ни пытался вмешаться, у тебя все равно ничего нс выйдет. Ты можешь лишь сидеть и наблюдать, как они разрушают свою жизнь — тебя они не послушают в любом случае.

— Мне очень жаль, дедушка. Теперь я вижу, как тяжело тебе было все это видеть. К счастью, все уже позади.

— Ты думаешь?

— Дед, неужели ты считаешь…

— Да, сейчас все идет отлично, но ты когда-нибудь слышал выражение «горбатого могила исправит»?

4

Штат Орегон, лето 1964

При отличной успеваемости Уолту было довольно просто сменить в колледже профилирующий предмет. Незадолго до восемнадцатилетия он выпустился, получив по всем предметам наивысшие баллы, и вскоре уже был зачислен на фармацевтический факультет Калифорнийского университета, где, помимо химии, он также намеревался изучать управление предприятием. Его образование обещало стать весьма дорогим, ведь он не был жителем Калифорнии, а значит, не имел права на финансовую помощь от штата, но дед развеял все его сомнения. Уолт был в восторге: он поступил в одно из трех высших учебных заведений Калифорнии, где преподавали фармацию, причем в самое лучшее из них, пусть даже это означало, что ему придется жить очень далеко от дома.

На лето он опять приехал домой, понимая, что это могут быть последние в его жизни каникулы, проведенные здесь. Пробыв дома лишь пять минут, он почувствовал что-то неладное. В глазах матери поселилась давняя грусть, она показалась ему рассеянной и, что было весьма подозрительно, проявляла гораздо меньше интереса к его рассказам.

— С тобой все в порядке, мама? — спросил Уолт, садясь за стол и принимаясь за кофе и невероятно вкусное, как всегда, печенье.

— Ну конечно! — весело ответила Розамунда, стоявшая у плиты и готовившая по поводу приезда сына праздничный ужин с обязательным яблочным пирогом. Но юноша обратил внимание на то, что при этом она не повернулась и не посмотрела ему в глаза.

— Ты уверена?

— Но почему ты спрашиваешь? — Мать застыла, сжав в руке деревянную ложку, которой она помешивала что-то в кастрюле. Все ее тело и особенно шея были напряжены, и это наводило на мысль, что она почему-то боится его ответа.

— У тебя опять грустный вид. Отец тебя…

— Ну что за глупости ты говоришь! Я никогда еще не была более счастливой! — Она рассмеялась, но этот смех Уолту совсем не понравился — на его взгляд, он был слишком неискренним.

— Но ты бы мне сказала, если бы… — Его голос прервался. — Ты не стала бы ничего от меня скрывать?

— Разумеется, я обещаю тебе. Но ведь ничего не происходит! — Розамунда снова занялась супом-харчо, который, как она знала, так любил ее сын. Уолт же сделал вид, что увлеченно пьет кофе, а сам пытался обуздать гнев, все нараставший у него в душе вместе с уверенностью, что он не ошибся. Иначе, почему мать старалась не смотреть на него?

— А где отец? — спросил он как можно непринужденнее.

— Думаю, сегодня он вернется поздно… Он поехал смотреть новую машину, которую собирается купить.

— Он, что, не знал, что я приезжаю?

— Ну конечно, знал! Но тут подвернулась эта машина, «додж»… это именно то, что он искал — хорошая модель, и пробег небольшой так, что он не хотел упустить ее.

Мать произнесла все это быстро, словно заучила слова наизусть.

— Понятно.

Розамунда по-прежнему стояла к нему спиной.

— Пойду-ка схожу к Габби, — сказал он.

— Точно, сходи. Передай привет его матери.

Уолт был уверен, что недавно мама плакала — ее голос был слишком сдержанным. Ему хотелось подойти к ней, обнять и сказать, что теперь, когда он дома, все будет хорошо. Но, уважая ее гордость, он этого не сделал. Юноша не хотел, чтобы она поняла, сколь многое он понял по ее поведению, да и потом, в их семье не были приняты частые поцелуи.

Выйдя во двор, Уолт прошел в гараж, примыкающий к дому, и там среди всяческого хлама отыскал свой старый велосипед. Шины были спущены, и он накачал их, надеясь, что они не спустят по пути. С силой нажимая на насос, он хотя бы частично выпускал одолевавшую его злость.

Он несся через лес, в гневе не обращая внимания ни на что на своем пути. Но Уолт не свернул к дому Габби, а направился в город. Когда он ехал по главной улице, то почти не видел многочисленных адресованных ему приветствий — он мчался, как одержимый, видя лишь свою цель, местный бар «Гикис». Подъехав к зданию, он резко затормозил, подняв в воздух облако пыли. Внутрь не зашел — не было необходимости, громкий смех его отца был хорошо слышен и на улице. Его ярость сменилась каким-то отупением, он развернул велосипед и поехал к Габби — на этот раз не так быстро.

На стук дверь открыла миссис Хорнбим. Она тепло приветствовала его. Когда Уолт видел ее, всегда такую довольную и улыбающуюся, то задавался иногда вопросом: почему она — в отличие от Розамунды, его матери, крупная и сильная, — не может защитить своего сына от избиений? Почему она не остановит мужа? Почему не уйдет от него? Да уж, эти женщины такие странные! Уолт никогда не понимал их.

— О, Уолт, какой приятный сюрприз! Приехал домой на каникулы? Заходи, я как раз испекла пирог… — Крупная, излучающая довольство женщина распахнула перед ним двери и жестом пригласила в свою безупречную кухню.

— А Габби дома?

— Он только недавно поехал в магазин: я попросила его купить кое-что. Думаю, он скоро вернется — если, конечно, не встретит эту вертихвостку Мэри-Лу. — Женщина рассмеялась и, не обратив внимания на его протесты, заставила сесть и выпить молока с еще теплым пирогом.

— Габби и Мэри-Лу? — переспросил Уолт, не веря собственным ушам.

— Ну да, они встречаются вот уже пару месяцев! Неужели он не сообщил тебе об этом в письме?

— Нет — только то, что он купил машину.

— А, машину! Скажу тебе, Уолт, он ее просто обожает! Если бы он мог, то брал бы ее с собой в постель. Хочешь еще пирога?

— Спасибо, миссис Хорнбим, но, честное слово, в меня больше не влезет ни крошки. Я только что съел кучу маминого печенья.

— Я знаю, твоя мамочка печет самое вкусное печенье на свете. Но ты теперь большой мужчина, и после школьной еды тебе надо набрать вес. Возьми еще!

Уолт улыбнулся и взял еще кусок пирога, не желая обижать добрую женщину.

— А как там твоя мама? Я уже давненько ее не видела.

— Правда? — озабоченно переспросил он.

— Ну да! Вообще-то я уже много месяцев почти не встречаю ее, она совсем не показывается в городе. В последний раз видела ее на Пасху, когда ты приезжал. А после твоего отъезда она, скажем так, ушла в себя. Я несколько раз звонила ей, но она всегда была слишком занята… по крайней мере, так она говорила. — Миссис Хорнбим занялась своей и так уже абсолютно чистой кухней, а Уолт задумался, не были ли ее слова завуалированным предупреждением.

Но может ли он довериться матери друга, рассказать ей о своих подозрениях? Она ведь знает о насилии в семье все и поймет его лучше, чем другие. Быть может, она посоветует, как ему поступить и к кому обратиться.

— Миссис Хорнбим…

Женщина повернулась к нему, но в этот момент дверь открылась и вошла Черити.

— Привет, Уолт! Какой сюрприз! — буквально засветилась она.

— Привет, Черити, — пробормотал он и принялся усердно рассматривать пирог, лежавший у него на тарелке.

— Давно вернулся? — Девушка присела за пластмассовый стол напротив него.

Чтобы не отвечать, юноша впился зубами в пирог.

— Сегодня будут танцы, хочешь пойти?

— Не знаю, — с набитым ртом проговорил Уолт.

— Танцы будут в школе, а Черити не с кем пойти туда, — пояснила миссис Хорнбим.

— Даже не знаю, — повторил он, не представляя, что еще сказать.

— Пойдем со мной, — как всегда, без обиняков изложила свое желание Черити.

— Но у меня нет костюма.

— У тебя рост, как у моего отца, я уверена, он с радостью одолжит его тебе.

— Да? — Ему хотелось куда-то деть свои руки. Он вновь уставился на тарелку, коря себя за косноязычность.

— Да, помощник шерифа будет только рад. — Миссис Хорнбим вопросительно смотрела на него. Еще бы — ведь у нее была дочь, которую, как она догадывалась, очень трудно будет выдать замуж.

— Извини, Черити, но я не могу пойти с тобой. Мама приготовила к моему приезду праздничный ужин. Я же не могу разочаровать ее, правда? — проговорил Уолт, чувствуя облегчение от внезапно пришедшего ему в голову ответа.

— Я готова позвонить ей и спросить, не возражает ли она, — настаивала девушка.

— Нет, Черити. Уолт прав — он не должен разочаровать мать. Ты такой заботливый сын, Уолт. — Миссис Хорнбим одобряюще улыбнулась ему. — О, кажется, я слышу, что подъехала любимая игрушка Габби! — Она засмеялась, ибо ошибки быть не могло — к дому с грохотом и фырканьем мотора приближалась колымага ее сына.

— Уолт!

— Габби!

Уолт вскочил на ноги, завидев на пороге кухни друга, несущего коричневые сумки с покупками. Как только он поставил их на стол, парни согнули руки в локтях и в приветственном ритуале хлопнули друг друга в ладони.

— Пойдем поглядим…

— Что? — улыбнулся Уолт.

— Ну конечно, мою машину.

Уолт выразил восхищение голубым «кадиллаком» с раздвижной матерчатой крышей. Ему не пришлось притворяться — автомобилю было уже почти пятнадцать лет, но он действительно выглядел весьма симпатично. Они обсудили внешний вид, кузов, обтянутый белой кожей салон, мотор…

— Просто красавица! — от души воскликнул Уолт.

— Летит, как ракета, — сообщил гордый владелец. — Не желаешь прокатиться?

— Почему бы и нет, дружище? — проговорил Уолт, имитируя, как он это себе представлял, акцент высшего класса Восточного побережья США, и, не открывая дверцу, запрыгнул на пассажирское сиденье.

Габби завел мотор, и ревущий «кадиллак» слишком быстро, как показалось Уолту, понесся по улице.

— Может, притормозишь? — предложил он, обеспокоенный шумами, доносящимися из-под капота. Уолт немногое знал об автомобилях, ведь своего у него не было. «И не будет, пока я не смогу позволить себе сам за него заплатить», — решил он. Но даже ему не нравились хлопки и чихи, которые издавал мотор.

— Когда я закончу ремонт, она будет бегать абсолютно беззвучно. Именно из-за этого шума я купил ее так дешево, — ответил Габби.

В маленьком провинциальном городке можно было особенно не беспокоиться по поводу встречных автомобилей. Габби вывел машину из города и поехал в направлении побережья. Уолт откинулся на мягкую кожу сиденья, ощущая, как ветер играет его волосами, а солнце ласкает лицо, и от удовольствия даже забыл о матери.

— Здесь есть радио?

— Оно сломалось, но я все починю, — усмехнулся Габби. — Знаешь, тебе тоже стоит приобрести колеса. Тачка просто чудеса творит с девчонками.

— Да, я слышал. Сама Мэри-Лу! — произнес Уолт имя местной красавицы, с которой ныне встречался его друг. Габби покраснел.

— Кажется, я ей нравлюсь.

— А ты уверен, что именно ты, а не твоя машина? — засмеялся Уолт. Габби шутя толкнул его в плечо. Ведя такие легкомысленные разговоры, они подъехали к обрыву, остановились и некоторое время молча курили, разглядывая океан.

— Уолт, я еще никогда в жизни не был так счастлив. Она — это все, что мне нужно, — серьезным тоном проговорил Габби. — Это просто восхитительно!

Уолт резко повернулся к другу.

— Ты хочешь сказать, что занимался этим? — взволнованно спросил он.

Габби покраснел еще сильнее, и теперь цвет его кожи почти соответствовал цвету волос.

— Расскажи мне об этом.

— Это не похоже больше ни на что. Ты словно взбираешься на гору, достигаешь вершины, и тогда ты ощущаешь себя богом, которому все подвластно. А потом происходит этот взрыв в твоем теле, и ты будто падаешь с вершины вниз, в какую-то бездонную пропасть, ты почти умираешь.

— И так каждый раз?

— Да.

— А тебе сложно было уговорить Мэри-Лу?

Уолт сам не знал, почему задал этот вопрос.

— Абсолютно несложно. Самое прекрасное, что ей нравится это дело.

Уолт молчал. Он плохо знал Мэри-Лу, но то, что было ему известно, заставило его ощутить беспокойство за своего друга. Теперь он понял, почему задал тот вопрос, — ответ Габби лишь подтвердил его опасения. Он знал, что Габби был девственником, а Мэри-Лу, ясное дело, нет.

— Мы собираемся пожениться, — словно невзначай сообщил Габби.

— О нет! Когда?

— Через месяц. Ты еще будешь здесь?

— Да, но… Я хочу сказать, тебе не кажется, что вы слишком торопитесь? Твоя мама ничего мне об этом не сказала.

— Она еще не знает. Да и никто не знает — только ты. Видишь ли, дело в том, что… что Мэри-Лу беременна. — Габби вновь залился краской.

— От тебя? — Эти слова вылетели раньше, чем Уолт успел подумать.

— От кого же еще?! — От возмущения Габби даже привстал.

— Извини, я сболтнул глупость.

— Ладно, пустяки. — Габби сел и вновь предложил другу сигарету.

— Но как же колледж?

— Я передумал.

— А твои планы стать юристом?

— Планы могут меняться. Я поступил на работу, к Мак-Киннону.

— И чем ты занимаешься?

— Я помощник механика.

— Ты?! Но, это же безумие, Габби! Ты возненавидишь эту работу, она быстро наскучит тебе до смерти!

— Я люблю машины.

— Да, но всю жизнь чинить чужие… Ты застрянешь тут навечно. Я думал, что мы вместе поедем в Нью-Йорк, заставим весь мир признать нас…

— Детский лепет, Уолт. Это были всего лишь мечты. Я счастлив здесь, и, думаю, на самом деле мне никогда не хотелось никуда ехать.

— Я просто не могу поверить!

— Но это правда. Зачем мне ехать куда-то, когда у меня есть Мэри-Лу, а скоро будет еще и ребенок? Ты только представь, я стану папочкой — клево, ведь так?

— Где же вы будете жить?

— Тут неподалеку есть стоянка для трейлеров, и мы переезжаем туда уже первого числа.

— А твои родители ничего не знают, так?

— Так. — Габби нервно рассмеялся.

— И что тебе скажет отец?

— Да ему наплевать — он будет только рад избавиться от меня, одним нахлебником меньше. Мама расстроится, я знаю, но когда я скажу ей, что она скоро станет бабушкой, она все забудет. Мама обожает маленьких детей.

— Ох, Габби, хочется надеяться, что ты послушаешь правильно!

— Я уверен в этом на все сто, Уолт.

Некоторое время они сидели молча. Габби мечтал о счастливом будущем, о рае в трейлере, а Уолт… Уолт был полон тревоги. Габби слишком умен для всего этого — работы автомехаником, Мэри-Лу, жизни в провинциальном городке… Уолт был уверен, что его друг лжет, делает хорошую мину при плохой игре. А еще он был уверен, что с ним-то уж ничего подобного не случится. Он до сих пор жил без секса, сможет и дальше, в конце концов, всегда можно прибегнуть к помощи собственного кулака — уж лучше это, чем поставить все свое будущее на карту ради какой-то дурочки. Просто безумие!

— Габби, скажи мне, пожалуйста, мой отец опять начал пить?

Худое, подвижное лицо Габби сделалось хмурым.

— Да, — ответил он.

— И давно?

— Уже несколько месяцев.

— Когда я приезжал на Пасху, он еще не пил.

— Не пил. Он говорил моему отцу, что завязал, что обещал это твоей матери.

Уолт вдруг почувствовал, как сжались его кулаки.

— Мама говорит, что ей страшно за твою мать. Кто знает… — проговорил Габби.

— Да, я это понял. Кажется, она хотела что-то мне сказать.

— Как бы там ни было, теперь ты здесь.

— Да, теперь я здесь.

Уолт стал смотреть на море. Он-то здесь — но что будет, когда он уедет в Калифорнию? Как он сможет уехать с таким бременем, когда безопасность матери была на его совести?

5

Когда отец Уолта вернулся к ужину домой, он не был пьян. Казалось, Стив искренне рад приезду сына — он даже устроил игривый боксерский поединок. Он был в чудесном настроении, и Уолт уже подумал: не слишком ли резкой была его реакция на посещение отцом бара и не ошибался ли Габби. Он решил, что благодушие отца вызвано алкоголем.

— Ну как там «додж»? — спросил Уолт, потягивая из бутылки «колу».

— Что? — озадаченно переспросил отец и бросил быстрый взгляд на испуганную жену.

— Мама сказала, что ты пошел смотреть какую-то машину, что ты хочешь избавиться от старой, — как ни в чем не бывало объяснил юноша. Он решил, что не стоит признаваться в том, что видел в баре, но не смог противостоять искушению поставить отца в затруднительное положение.

— Она никуда не годится — карбюратор плохой, — быстро нашелся отец.

В этот вечер Стив много шутил и постоянно поддразнивал сына. Уолт заметил, что вообще-то такой юмор ему весьма по душе — похоже, он с каждым прожитым годом становится все более похожим на отца. И эта мысль больше не пугала его, скорее наоборот. Но, что же сейчас? Старые жуткие воспоминания начали оживать в его памяти, и хотя в последнее время ему казалось, что он любит отца, где-то в глубине его души по-прежнему жил маленький мальчик, который теперь проснулся и чуть что цинично заявлял. — «Да неужели?»

— Еще по пивку, сын? — Отец протянул ему бутылку. День выдался жарким, и холодная, покрытая инеем бутылка — только что из холодильника, мягко урчавшего в углу уставленной желтой пластиковой мебелью кухни, — так и манила к себе.

— Спасибо, не надо, папа. Я уже выпил свою норму, — покачав головой, Уолт встал, подошел к холодильнику и достал себе «кока-колу».

— Норму? Что это такое? Никогда не слышал, чтобы настоящий мужчина так разговаривал, — с оттенком презрения в голосе произнес отец.

— Мне надо поддерживать себя в форме, я ведь играю в университетской команде, — пояснил Уолт. Но это была лишь половина правды — другая заключалась в том, что он боялся того, что уже знал о себе, и опасался, что если будет пить, как отец, то станет абсолютно таким же.

— Я вот в форме, и выпивка тут ни при чем. — Отец напряг бицепсы. — Ты пощупай — крепкие, гладкие. Могу спорить, они больше и крепче, чем твои.

— Само собой, — согласился Уолт, не желая начинать состязание.

— Давай-ка проверим.

— Я думал, ты больше не пьешь, — проговорил Уолт, открыв бутылку «колы» и отпив прямо из горлышка.

— Да чушь все это! Эти чертовы доктора сами не знают, о чем говорят. Вот что я тебе скажу, сын. Знаешь, где сейчас тот врач, который заявил мне, что я должен бросить пить?

— Не знаю.

Стив указал большим пальцем вниз:

— В шести футах под землей.

Он расхохотался, закинув голову и показав гнилые коренные зубы, — Уолт знал, что отец всегда боялся пойти к дантисту.

— А ведь он был моложе меня, — продолжал отец. — Вот чего стоит его совет. — Он сделал большой глоток и довольно ухмыльнулся. — Но ты так и не показал мне своих мускулов!

С этими словами Стив ударил кулаком по столу. Тарелки, все еще стоявшие на нем, подпрыгнули и зазвенели, а мать начала торопливо убирать остатки ужина.

— Тебе стыдно, ведь так? — опять засмеялся отец.

— Чего же мне стыдиться? — спросил Уолт, хорошо понимая, что имеет в виду его отец. Он не торопился уступить, ведь в голосе Стива звучала нотка вызова. Мать заметно нервничала, да и вообще, Уолт ощутил, что атмосфера в комнате изменилась.

— Своих бицецсов. Ты стыдишься, что не так силен, как твой старик, правда?

Отец открыл еще одну бутылку пива, посмотрел Уолту прямо в глаза и бросил крышку в угол кухни. Розамунда торопливо пошла ее поднимать.

— Принеси бурбон, дорогая, — приказал отец.

— Стив, а стоит ли? — озабоченно спросила мать.

— Стоит, черт возьми! Я хочу выпить со своим сыном. «Выпил свою норму»! Никогда не слышал большей чуши. Ты мой сын или нет? — повысив голос, произнес отец.

Прислонившись к холодильнику, Уолт наблюдал за отцом. Краем глаза он видел, что мать, стоя у мойки, сворачивает и вновь разворачивает кухонное полотенце. Наконец он оттолкнулся от холодильника.

— Да, я твой сын, — произнес он, выходя из тени к ярко освещенному столу.

— И ты выпьешь со мной?

— Если у меня нет выбора.

Была открыта еще одна бутылка пива, в бокал плеснули изрядную дозу бурбона. Уолт взял бокал и выпил его до дна, после чего запил третьей бутылкой пива. Когда он оторвался, отец уже опять наполнил бокалы, на этот раз до краев.

— Ну что ж, теперь посмотрим, что там за мускулы, — сказал он сыну.

Уолт медленно снял с себя клетчатую рубашку и сел, свет лампы заиграл в зарослях светлых волос на его голой груди. Затем он поднял согнутую в локте руку, его бицепсы напряглись.

— Неплохи. Но, все же недостаточно хороши, тебе не кажется? — Отец напряг свои мышцы. Уолту они показались не такими большими, как его, но он промолчал.

— Что скажешь, Рози? — спросил отец.

— Вы оба большие, сильные мужчины, — дипломатично ответила Розамунда. Она уже прекратила вертеть в руках полотенце и теперь занималась стаканом: вновь и вновь поворачивала его, разглядывала на свет и, недовольная, в который раз начинала вытирать его.

— Выпей это, сын. — Стив указал бутылкой на нетронутый бокал Уолта. Юноша так и поступил, снова запив пивом. Как только он это сделал, отец вновь долил его бокал до краев и достал еще одну бутылку пива.

Затем отец предложил помериться силой. На столе было расчищено место, они поставили локти, сцепили ладони и начали готовиться к армрестлингу. Не прошло и нескольких секунд, как Уолт понял, что намного сильнее отца. Он позволил Стиву согнуть его руку; имитируя свое сопротивление. Его рука со шлепком ударилась о поверхность стола.

— Ага! Вот видишь! — в возбуждении заревел отец. — Ты здоровяк, но все же ты недостаточно силен.

Ритуал наполнения бокалов повторился в очередной раз.

Уолт позволил одолеть себя четыре раза, но потом что-то произошло. Ему наскучила эта игра, к тому же он выпил больше, чем обычно позволял себе, хотя пока еще не ощущал опьянения. Ему хотелось закончить этот балаган, хотелось пойти спать, и в этот раз он быстро, особенно не напрягаясь, уложил отцовскую руку на стол.

— Ты застал меня врасплох, я не был готов! — заявил Стив.

Уолт пожал плечами и снова выставил руку. Все повторилось — он опять за пару секунд уложил руку отца.

Стив потряс головой, словно желая развеять туман перед глазами.

— Ты сжульничал! — рявкнул он. Краем зрения Уолт увидел, что мать отвела взгляд, словно больше не желая ничего видеть, и покачала ему головой, как будто просила остановиться.

— Ничего подобного, — в раздражении возразил он.

— Тебе меня не одолеть!

— Я только что это сделал, папа.

— Не смей орать на отца! — Стив сердито глянул на сына. — Выпьем? — дружелюбным тоном предложил он, но потом вдруг вновь пришел в ярость и заявил: — Думаешь, ты можешь меня побороть?

Розамунда, обхватив плечи руками с таким видом, словно ей внезапно стало холодно, вышла из комнаты.

Стив настоял, чтобы они выпили по два бокала подряд, затем они вернулись к армрестлингу. Уолт опять победил, затем дважды победил левой рукой.

Он встал:

— Хватит, папа, я иду спать.

— Никуда ты не пойдешь! Мы еще не закончили. — Стив встал, взял со стола почти пустую бутылку бурбона и попытался сфокусировать мутные глаза на сыне.

— Папа, тебе не кажется, что на сегодня уже хватит?

— Ах ты… — но фраза так и осталась незаконченной. Казалось, это замечание Уолта стало последней соломинкой: по щекам Стива разом потекли слезы.

— Думаешь, что можешь весь такой из себя приезжать домой и выставлять меня дураком? — проревел он, сделал шаг вперед, попытался ударить Уолта, но промахнулся и рухнул на пол кухни, сжав свою бутылку, словно младенец — бутылочку с молоком.

Уолт подошел и ткнул носком своей туфли неподвижное тело отца — тот не шевельнулся. Тогда юноша повернул голову Стива набок — на тот случай, если отца стошнит. Затем снял какой-то халат с крючка на двери, укрыл пьяного, потушил свет, устало поднялся по лестнице в свою комнату и как был, не раздеваясь, повалился на кровать.

Сон сморил его почти мгновенно. Среди ночи он проснулся, услышав какой-то пронзительный вскрик, сел на кровати и некоторое время вслушивался в тишину. Но крик не повторился, и он решил, что это было какое-то лесное животное. Откинувшись на подушку, он через несколько секунд опять погрузился в глубокий пьяный сон.

Спал он долго. Проснувшись, Уолт с удивлением обнаружил, что солнце уже высоко, а он спал одетым. Вскочив с кровати, он тихо спустился вниз и услышал тихие всхлипывания. Когда он молча приоткрыл дверь в кухню, то увидел, что Розамунда, прислонившись к мойке, вздрагивает всем телом.

— Мама! — с порога воскликнул Уолт.

— О, ты проснулся! Я решила не будить тебя. Завтракать будешь? — проговорила мать, не оборачиваясь.

— Мама, посмотри на меня, — мягко сказал он.

— Хочешь яичницу с беконом?

Уолт заметил, что мать как будто висит на мойке, словно боясь упасть.

— Мама… — Он пересек кухню и силой повернул ее к себе. Под одним глазом у нее был огромный синяк, который обещал вскоре почернеть. Другой ее глаз налился кровью, разбитые губы напухли, и хотя она обернула шею платком, Уолт все равно увидел красные рубцы на ее коже.

— О, Боже!

— Уолт, со мной все в порядке.

— О чем ты, мама? Ты только взгляни на себя! Я сейчас вызову врача. — Его ярость оставалась где-то глубоко внутри, похожая на тяжелый камень в животе. Но постепенно она начала разрастаться, душить его, наполнять позывами к рвоте.

— Нет, пожалуйста, не надо, Уолт! Какой стыд! — Мать схватила его за руку, и ее ногти впились ему в кожу.

— Ну что ты, мама? Никто не узнает — только ты, я и доктор. Пожалуйста, разреши мне сделать это!

— Нет, Уолт. Я тебе запрещаю. — Розамунда выпрямилась. — Все это выглядит хуже, чем есть на самом деле.

— Черт возьми, если бы я не выпил столько, то услышал бы тебя. И ведь я тебя слышал! — Уолт с досадой хлопнул себя по лбу. — Я подумал, что это какой-то зверь…

— Наверное, это и впрямь было животное. Я старалась молчать — боялась разбудить тебя. Я не хотела, чтобы ты знал об этом.

— Да что ты говоришь! Что я должен был подумать? Что ты натолкнулась на дверь? Бога ради, мама, ты что, не понимаешь, что когда-нибудь он тебя убьет?

— Ну что ты, этого не случится! Обычно до такого дело не доходит, по крайней мере, лица он не касается. Прошлой ночью все пошло не так, как всегда.

— Обычно? Он снова взялся за свое, так?

Мать кивнула.

— Это продолжается с весны?

Она снова молча, кивнула.

— Не так, как всегда, говоришь? О, Боже! — Уолт повернулся и пошел к двери.

— Куда ты? Не уходи, Уолт! Пожалуйста, ничего не говори ему!

— Мама, мне надо побыть одному и подумать. Я не стану его искать — иначе я просто убью его!

6

Штат Орегон, лето 1964

Уолт, должно быть, пробежал мили три до огромного озера и по его берегу, прежде чем спуститься по одному из крутых утесов и, задыхаясь, упасть на крохотный песчаный пляжик. Затем он сел и некоторое время смотрел на озеро, не замечая ни безмятежности его голубых вод, ни красоты солнца, отражавшегося от зеркала поверхности, ни птиц, кружившихся над скалами. Сгорбившись, он сидел и всхлипывал, его широкие плечи вздрагивали. Это уже не был восемнадцатилетний великан, перед которым лежал весь мир: он опять стал перепуганным маленьким мальчиком, все страхи и темные мысли которого вновь полностью затопили его существо.

Но на этот раз уже не было четкого разделения мира на черное и белое. Ребенком он ненавидел своего отца, однако потом, став мужчиной, полюбил его — он позволил этой любви развиться. Он не должен был делать этого! Он обязан был прислушаться к словам деда, предупреждавшего его, что ни один человек не способен измениться в корне.

В этот раз все было намного хуже, чем раньше, но ведь в этот раз он сам был во многом виноват! Ему не следовало допускать, чтобы отец так много выпил, ибо трезвый, тот наверняка держал бы себя в руках. Очевидно, он хотел разыгрывать роль шумного, но миролюбивого мужа до тех пор, пока Уолт опять не уедет, и тогда он сможет безнаказанно мучить несчастную женщину, свою жену.

Но ужаснее всего было то, что это он, Уолт, раздразнил отца, несколько раз откровенно унизив его. Чего ему стоило поддаться в их состязании? Да ничего! А отцу? Его гордости. Уолт позволил раздражению и дурацкой мужской гордыне заслонить собой рассудок, позволил себе проигнорировать все предупреждения. В каком-то смысле он был виноват не меньше, чем отец.

Посидев так некоторое время, он встал и начал долгий путь домой. Но только стал взбираться по прибрежному утесу, как услыхал, что кто-то зовет его по имени. Прикрыв глаза от солнца, он перевел взгляд на озеро и увидел отца, сидящего в лодке и призывающего его. Первым его желанием было проигнорировать зов и продолжить свой путь, но потом он остановился. Отец стал грести к берегу.

— Уолт, мне надо поговорить с тобой! — прокричал он.

Юноша забрел в холодную воду и подождал, пока лодка приблизится. Запрыгнув в нее, он переступил через десяток-другой рыбин, сел на противоположном конце и с ненавистью уставился на отца. Тот, не говоря ни слова, налег на весла, и лодка опять начала удаляться от берега. Отец и сын молчали, слышались лишь ритмичные удары весел по воде и скрип уключин. Наконец Стив бросил весла.

— Ты видел мать? — спросил он.

— Да, черт возьми!

— Уолт, я не знаю, что и сказать. Как я понимаю, извинения тут ни к чему?

— Абсолютно.

— Сам не знаю, что на меня нашло.

— Я так предполагаю, это все алкоголь?

— Да, наверное. Но… — И тут, к отвращению Уолта, его отец заплакал.

— Ради Бога, папа! — Чтобы не видеть этого, юноша отвернулся.

— Мы жили так счастливо, сын. А потом… я уже не мог не ходить в бар. Ну, ты знаешь, как это бывает, мне хотелось повидать ребят, узнать, как у них дела. И я опять начал пить — поверь мне, сначала совсем немного. Но когда я пью, то становлюсь другим человеком. Это не я совершаю все эти вещи, Уолт! Это что-то внутри меня, что-то отдельное, настолько злое, что иногда мне хочется разом покончить со всем.

— Даже не знаю, что тебе ответить. — При виде человека-гиганта, плачущего на корме лодки, Уолта охватили смущение и какая-то брезгливость.

— Я люблю ее, ты ведь знаешь. У меня никогда, ни разу не было другой женщины. Я обожаю ее, и все же…

— Именно так, отец — и все же… Но это не может продолжаться вечно!

— Я знаю, что ты прав. Это прекратится, обещаю. Ничего подобного больше не будет.

Уолт посмотрел в сторону. Сколько раз его мать слышала эти же самые слова в прошлом? Лодка начала раскачиваться, и он увидел, что отец встал и теперь шел к нему.

— Уолт, ты поможешь мне? Останься, не уезжай! Ведь если ты будешь здесь…

Тут Стив замолчал и рукой коснулся виска, на его лице появилось озадаченное выражение.

— Черт, какая-то боль…

Он покачнулся, сделал еще один шаг к Уолту и упал головой вниз в воду.

Уолт вскочил на ноги и, выкрикивая «Отец! Отец!», начал вглядываться в озеро. Стива не было видно. Наверное, следует нырнуть и поискать его? Но вместо этого юноша застыл на месте — он ощутил, как на него накатывает волна облегчения. Все закончилось, матери больше ничего не угрожает…

— Уолт… помоги…

Уолт резко обернулся. Голова отца показалась на поверхности, его лицо было странного синеватого цвета, а пальцы впились в борт лодки — он отчаянно пытался вылезти из воды.

— Сын… помоги мне… — пуская пузыри, бормотал он.

Охватившее Уолта чувство облегчения разом прошло, сменившись каким-то ужасом. Он нащупал на дне лодки весло.

— Не могу, папа, я больше не могу тебе помогать! — крикнул он, поднял весло над головой и изо всей силы опустил его на голову отца. Успев изумленно глянуть на него, Стив скрылся под водой. Через несколько минут о нем напоминали лишь расходящиеся круги, но и они вскоре исчезли.

Вода небесно-голубого цвета вновь была неподвижной, в небе кружили птицы, щеки Уолта коснулся легкий ветерок Юноша стоял, пригнувшись и сжимая в руках весло в ожидании нового появления отца. Но тихо плескавшуюся воду так ничто больше и не потревожило. У него не было времени на раздумья и сожаление о содеянном — на первое место мгновенно вышло чувство самосохранения. Он выпрямился, широко расставил ноги и, раскачиваясь сам, начал все сильнее раскачивать лодку, пока она, наконец, не зачерпнула воды. Уолт продолжал свои движения, и вот уже вода обильно хлынула внутрь. Лодка начала тонуть, Уолт спрыгнул с нее и быстро поплыл к берегу.

Выбравшись из воды, он некоторое время полежал на сыром песке и начал стремительно подниматься вверх по утесу. Оказавшись наверху, он трусцой побежал в направлении дома.

Одолев приблизительно милю, он сквозь кусты и деревья заметил, что откуда-то сбоку к нему кто-то приближается. Человек поравнялся с ним.

— Погоди, Уолт. Что ты сделал со своим папой? Нехорошо!

— Не понимаю, о чем ты. — Юноша остановился и опустил глаза. Его сердце бешено билось, но не от физического напряжения, вызванного бегом.

— Да все ты знаешь! Ты только что убил отца. Ты ударил его по голове веслом, а потом перевернул лодку. Я была на обрыве и все видела.

Уолт опустился на колени, затем его большое тело сложилось, и он упал в траву. «Вот и конец всем моим мечтам», — мелькнуло у него в голове.

— Но я не виню тебя, Уолт. Мне нравится твоя мама, она хорошая женщина. Я хотела бы, чтобы кто-нибудь сотворил то же самое с моим отцом.

— И что же ты собираешься делать, Черити?

— Ну, вообще-то это зависит от тебя. Но я хотела бы сделать тебе одно предложение.

Никто из жителей городка в жизни не видел, чтобы человек горевал так сильно, как Розамунда, услышавшая о смерти мужа. То, что ее лицо было покрыто синяками, не прошло незамеченным, и мало кто поверил бы, что она зацепилась за ковер и ударилась лицом о шкаф. Но если не учитывать этого, всеобщее сочувствие водопадом полилось на нее, и, как это нередко бывает в маленьких, замкнутых общественных группах, соседи приняли ее беду близко к сердцу и обеспечили всем, чего она только могла пожелать.

Немедленно были организованы поиски, которыми руководил помощник шерифа Хорнбим, но местные жители, зная коварство озерных течений, сомневались в том, что тело Стива обнаружат раньше, чем через неделю. «Сперва он опустится на самое дно, но потом газы в теле поднимут его на поверхность», — говорили старожилы. Впрочем, знатоки помогли в том, что точно указали, в каком месте должен всплыть утопленник.

Все только и говорили о том, как повезло Розамунде, что Уолт был дома, и о том, каким заботливым сыном он оказался. И врач, и пастор сочли своим долгом в час великой утраты помочь парню сочувствием и добрым советом.

Приехал отец Розамунды, его сопровождала Долли. Женщина немедленно взяла на себя все домашние заботы, предоставив Розамунде возможность полностью погрузиться в свое горе. Гости все еще находились в городке, когда обнаружили тело. Зрелище было не из приятных. Очевидно, рыбы охотно воспользовались шансом полакомиться, а внезапно налетевший шквал изрядно потрепал то, что осталось, об острые прибрежные скалы — такова была особенность озера.

Дед ходил с Уолтом на опознание тела, и он же помог парню пережить утрату. Дензил стоял рядом с Уолтом, и когда тот при большом стечении народа давал показания следствию. Людно было потому, что в здешних местах жизнь текла, так спокойно, что внезапная смерть Стива стала самой горячей новостью месяца.

Местный врач сообщил следователю, что его предшественник советовал Стиву бросить пить, что у пациента было очень высокое давление, но он всегда отказывался от какой-либо медицинской помощи. А еще доктор сообщил, что за последнее время он несколько раз видел Стива пьяным. Из того же, что сообщил Уолт, доктор сделал вывод, что, судя по всему, Стива хватил удар.

Если у кого-то и были сомнения по поводу того, каким будет заключение о смерти, их полностью развеяли показания юной Черити Хорнбим, которая сидела на скале над озером, наблюдая за птицами, и видела, как все произошло: как мистер Филдинг встал, протянул руку, оступился и упал в озеро, перевернув при этом лодку. А также как Уолт долгое время нырял, разыскивая отца, пока, изможденный, не вынужден был поплыть к берегу.

Уолт на короткое время стал местной знаменитостью.

Тело Стива было предано земле. Несколько дней спустя Уолт с дедом прогуливались в лесу — теперь юноша старался избегать озера. Солнце уже заходило, и воздух был прохладным, но мужчины решили не спешить с возвращением домой: они знали, что Долли сама со всем справится.

— Уолт, я надеюсь, это не помешает тебе продолжать воплощать свои планы в жизнь.

— Но ведь мама…

Старик остановился.

— Послушай, Уолт, сейчас в это трудно поверить, но она переживет все… Я уже предложил ей переехать жить ко мне, и Долли считает, что рано или поздно она согласится. Будет лучше, если мы увезем ее подальше от этих мест и от воспоминаний. Тебя это тоже касается.

— Дедушка, я хотел… — Юноша замолчал и долго и пристально смотрел на огромные стволы своих любимых деревьев, будто они могли подсказать ему нужные слова. Дед терпеливо ждал.

— Хотел что? — спросил он, когда молчание затянулось и он усомнился, собирается ли Уолт продолжать.

— Дедушка, это я его убил, — выдавил из себя Уолт — а что еще он мог сказать?

— Понятно. — Дед опустился на землю и прислонился спиной к гигантскому кедру. — Он опять начал ее избивать, так?

— Да… Я увидел ее… ее лицо было просто ужасным… Вся моя ненависть к нему вернулась, и все же… я любил его. Мне было жаль его, но… я все-таки сделал это, — запинаясь, проговорил Уолт.

— Наверное, это все, что ты мог сделать для матери.

— Что ты сказал?! — изумленно переспросил Уолт.

— О, твой отец мог быть заботливым, мог быть любящим, но надолго ли? Насколько я знаю, это был злобный ублюдок, и без него миру будет только лучше. Не думай об этом, парень. — Дед помолчал. — Послушай, Уолт, тебе не следовало рассказывать об этом даже мне… В таких вещах не стоит признаваться никому, иначе все может случайно открыться. И в любом случае никогда не говори об этом матери.

— Но разве ей не будет лучше без него?

— Нет, Розамунда совсем другой человек! Она любила его до безумия, до умопомрачения — да ты сам это знаешь. Нет, она никогда не простит его за то, что он с ней делал, но и тебя она тоже никогда не простит.

— Видишь ли, дед, об этом еще кое-кто знает…

— Черити?

— Как ты догадался?

— Как по мне, ее показания были слишком гладкими, а еще я видел, как она на тебя смотрела. Даже странно, что больше никто не смог сложить два и два — но и слава Богу!

— Черити говорит, что она будет держать язык за зубами — при условии… — Уолт замолчал, зачерпнул пригоршню сухой земли и медленно пропустил сквозь пальцы. — При условии, что в течение последующих двух лет я женюсь на ней. Иначе она все расскажет своему отцу.

— В таком случае у тебя нет особого выбора — придется жениться. Кстати, ты всегда можешь заниматься любовью в темноте, — хмыкнул старик.

На самолете, летящем в Индию, осень 1992

Уолт сам не знал, сколько времени он пролежал, думая о прошлом. Он всегда считал, что размышлять о том, что уже случилось и чего нельзя изменить, бесполезно и даже вредно. Только подумать, чего ему стоил его секундный порыв — Черити стала его женой. Даже теперь, двадцать девять лет спустя, она все еще держала его под контролем.

«Сделай это, или я иду в полицию!»

«Делай это, или я обо всем расскажу».

«А я хочу! Иначе я расскажу папе».

Это всегда было лейтмотивом его супружеской жизни.

Уолт стал одеваться. Надо сказать, что ему нравилось вспоминать деда. Он делал это довольно часто, и это было правильно, ведь всем, чего он достиг, Уолт был всецело обязан именно Дензелу.

Он завязал узел галстука и подумал, что сказал бы его дед, услышав об эликсире жизни.

«И не раздумывай, парень, — наверное, сказал бы Дензел. — Ты не знаешь, что это может быть и какую пользу оно способно принести человечеству».

Уолт знал, что он заметно отошел от философии, исповедываемой дедом. Да и вообще, вдохновляла ли она его когда-нибудь? Он всегда стремился к деньгам и к той свободе, которую они давали, а благо человечества было для него даже не второстепенным вопросом. Но получил ли он свободу — очень спорный вопрос! Его поймала в ловушку Черити, но ничуть не меньше его ограничивали те требования, которые выставляло его дело, поглощающее просто уйму времени и энергии. Уолт разгладил узел. Так какова же в принципе разница между тем, чем он обычно занимается, и приманкой, обещанной Гатри? В конце концов, сколько раз он облетел вокруг света, гоняясь за средством от облысения? Сколько денег понапрасну потратил на афродизиаки — усилители сексуального влечения? Й что для него полтора миллиона долларов? Гроши, но эти гроши могут обернуться забавным приключением! А также заставить на время забыть о грызущем его беспокойстве по поводу слишком быстрого старения его тела. Надо будет связаться с Гатри и сообщить, что он принимает условия.