Аленький злобочек

Глава 4. Вот это новости!

Беды и споры жалких людишек отступали перед личной трагедией Атрокса. Даже постыдный горшок с курицами (какой позор! величайший черный маг сидит в горшке с курицами!) казался лишь досадной неприятностью перед невосполнимой утратой филогдерия… Нет! Это называлось как-то не так. Филокладия? О! Филактерия! Филактерию он утратил из-за подлой самки человека! Филактерия была очень важна! Жизненно важна! Ее необходимо вернуть как можно скорее!

Какая бестолковая эта девица! Сначала чуть не разбила филактерию – у Атрокса чуть инфаркта проводящей системы не случился! Потом притащила Атрокса на люди в издевательском горшке с курицами, в котором даже на пустыре среди сорняков показаться стыдно, а сама сбежала! И может даже забрала филактерию, пока Атрокс не видит!

Горькие слезы обиды выступили на кончиках листьев.

Хотя почему они горькие? Атрокс откуда-то знал, что они сладкие. И насекомые прилетят лакомиться ими.

Насекомые.

Лакомиться.

Вкусно.

Но потеря филактерии все равно удручала. Тем более что в таком скопище людей насекомых не дождешься. Атрокс злобно глянул на крупного бородатого мужчину. Того самого, что вывез Атокса с острова.

Зачем? Зачем он это сделал, нематода корневая?! Там у Атрокса было много солнца, влаги и насекомых! Его корням нигде не жало! И главное – его филактерия была с ним!

Словно услышав его мысли, бородатый мужчина развернул горшок с Атроксом безо всякого почтения. И уважения. Будто он был… какой-то предмет бездушный! Маг так расстроился, что даже не нашел в себе сил как-то отреагировать на непочтительность.

Зато теперь он обратил внимание на остальных людишек. Напротив бородатого сидели трое. Первым был тот самый маг-недоумок, который ничего не мог доделать до конца: ни призвать, ни вытащить его из этого проклятого цветка, ни самку свою в строгости держать, раз ей природа ума не дала.

Второй сидела женщина благородный объемов. В былые свои годы, когда Атрокс еще не был Атроксом, ему нравились такие, неожиданно всплыло в памяти. Теперь маг смотрел на нее и не мог понять, что там могло нравится? Этот бледный цвет покровов… Эти… выросты на голове, похожие на плесень. Или лишайник. Полное отсутствие цветков… Правда, спереди выступало нечто, напоминающие зрелые плоды. Явно увядающая особь, более не представляющая интереса для мужчины в самом расцвете сил.

Третьим сидел человек с мохнатой гусеницей под носом. Атрокс аж содрогнулся от отвращения! Только потом до него дошло, что это такая растительность. Как на голове у недоделка, отцветшей женщины и бородатого хозяина дома, только под носом и мерзкая. Этот третий вызывал у Атрокса смутные опасения. Возможно, виной тому была гусеница, от мысли о которой колотило. Как ни пытался маг убедить себя в том, что гусеница не посмеет напасть на него в присутствии стольких людей, липкий ужас не отпускал.

Паника усилилась, когда недоумок поругался с гусеничным. Атрокс из опыта далекого прошлого помнил, что когда два самца человека так себя ведут, то скорее всего, скоро начнут друг друга бить. Возможно, круша при этом всё вокруг.

И не понимал, зачем.

Какой в этом смысл?

Им что, света мало? Или воздуха? Воды не хватает? Сходи своими ногами и принеси! Ведь всё же им природа дала, всё! А если силы некуда девать, иди землю копай! Удобряй! Дом построй! Оранжерею, в смысле. Дерево посади. Цветочки, там… Что еще мух привлекает?

Или мотыльков.

В крайнем случае – тараканов.

Безмозглые, бесполезные существа – эти люди! Атрокс просто обязан обрести над ними власть и направить их суетливую активность в верное русло! Чтобы хоть какой-то толк был от их существования.

Пока Атрокс ярился, у людей произошли изменения. Недоумок, толстобородый и самка со зрелыми плодами поднялись и пошли прочь.

А тот, который с гусеницей, остался!

Он вольготно развалился на сидении, но стоило остальным скрыться с глаз, как гусеницегубый подскочил, будто его за ботву кто-то дернул! Он воровато огляделся и посеменил к окнам. Атрокс надеялся, чтобы открыть, – и авось кто из легковерных насекомых залетит на огонек.

Точнее, запашок.

На всякий случай Атрокс уже начал наполнять свои… Он не знал точно, как называются те штуки, которыми он испускал запахи, а физиологические сравнения с человеческими органами казались ему кощунством. Всё превосходство растений над животными осознавалось им теперь совершенно отчетливо! Животные – презренные неполноценные существа, сотворенные Создателем ради навоза.

Пока Атрокс собирался с духом (который мог не понравиться гусенецегубому, ну да не для него Атрокс старался), мужчина отворил все щеколды, но сами створки не тронул.

Это было обидно.

Атрокс надеялся!

У него были планы!

Но человек в комнате их проигнорировал. Он шагнул к Атроксу, – более того, приблизил к нему свою мерзкую гусеницу! – и прошипел прямо в цветок:

– Чего зубы скалишь? Близок локоть, да не укусишь? – и гадко захихикал своей шутке, столь же бездарной, как он сам.

Лишь когда человек отошел, Атрокс осознал, как был напряжен всё это время, вглядываясь в гусеницу, которая вплотную приблизилась к самому дорогому. Оттого что угроза миновала, штуки с запахом расслабились, и с неслышимым, но ощущаемым “пш-ш-ш-ш” порция облегчения вырвалась на волю.

– Фу-у-у! – скривился гусеницегубый, и Атрокс поддал. – Фу! Какая катость! – прогундосил он в зажатый пальцами нос. – Никаких условий тля рапоты!

Но вместо того чтобы пойти и открыть окно, что было бы логично, он остановился возле кресла толстобородого хозяина дома. Закатал рукава, воздел руки…

И Атокс четко осознал – по характерным жестам, по отрешенному выражению лица, по сгустившейся в комнате черноте, – что случится дальше.

Сейчас этот человек с гусеницей будет творить заклинание на смерть.

И в целом Атроксу не было никакого дела до хозяина, какая бы участь его ни ждала. Но его листики! Его восхитительно блестящие лепестки! Что случится с ними после столкновения с магией смерти?!

Память и чутье не подвело: гусеницегубый, оказавшийся на деле черным магом, зашептал знакомые слова, и Атрокса охватило отчаяние.

Он еще совсем не пожил, чтобы вот так бездарно умирать ни за что! Он такого не заслужил! Он еще не стал властелином мира и даже не отдал никому свою пыльцу, чтобы оставить после себя семя!

Изо всех сил он напряг свой пахучий орган, который практически разорвало богатырским “пу!”.

Гусеницегубый распахнул в ужасе глаза, прикрыл рукой рот, пытаясь сдержать рвотные позывы, и помчался прочь из комнаты.

Довольный Атрокс пустил ему вслед второй залп.

В коридоре послышался шум и крики. В комнату ворвались слуги. Застучали, распахиваясь, створки окон. Парень, что часто поливал Атрокса, с натугой поднял его горшок и, тихо бормоча под нос слова, которые не дозволено знать отрокам, но они их всё равно знают, потащил в сторону, противоположную той, куда ушли гости.

Туда, откуда его принесла вздорная девица.

Туда, где влажно, тепло и светло.

Туда, где Атрокса ждет филактерия!

Кузнецов, конечно, заливался соловьем, но всякий столичный житель распознал бы в нем бесстыжего краснобая. Тот столицу либо не знал, либо врал осознанно, дабы произвести впечатление на провинциального простачка, который примет гривенный за полтинник. Да только какой в том смысл?

Платон видел, что не золота, не театров и карет надобно Степану Гордеевичу. О другом совсем купец переживает. Платон, конечно, тоже слегка приврал. Точнее, приукрасил действительность: расписал в тех тонах, что должны были прийтись по душе Степану Гордеевичу. Выдал то, чего Медведев-старший не один год уже от своих сыновей требовал. Авось у старых ду… негоциантов мысли сходятся.

А если и приврал, то благой цели ради. Он же на самом деле не собирался жениться на Настасье Степановне!

…Но почему-то мысль о том, что несчастная жертва его преступной неосторожности достанется в жены этому подлому вруну Кузьме Кузьмичу, Платона не обрадовала. Милая так-то барышня. А то, что злой дух с нею шутки шутит, как вот сегодня, например, лицо ей обезобразил, так не ее в том вина.

Платона то вина.

И ежели барышня Настасья по его вине выставит себя странно перед женихами, так за то тоже Платону отвечать. Выходит, ему на Настасье Степанове и жениться!

Эта мысль, внезапно озарившая Платона по дороге из комнаты в переднюю, заставила его остановиться даже, так она его потрясла!

И, что самое любопытное, не вызвала отторжения! Где-то в глубине души он даже испытал радость.

Наверное, это совесть.

Кроме совести-то нечему было?

Но подлая память, как назло, подсунула Платону момент, где целовал он совершенно незнакомую барышню, и так сладко ему было… И пусть тогда он находился под воздействием сущности злобной, но сейчас-то точно на него никакие заклинания не действовали! Однако он был совсем не прочь повторить.

– Идемте же, Платон Алексеич, идемте! Проявите выдержку, как надлежит вам по роду деятельности! – Сваха потянула его за рукав, побуждая или двинуться с места, или растянуться на полу.

– Это по какому-такому роду? – сразу насторожился Степан Гордеевич, но тут Платона как за плечи кто вздернул, и волоски по хребту поднялись дыбом.

Он обернулся.

Сзади, со стороны гостиной, откуда они только вышли, потянуло черным холодом. Дух! Он все же перешел к активным действиям!

– Настасья Степановна! – в ужасе выдохнул будущий орденант.

Развернулся, на бегу пытаясь активировать защитное заклинание: тут уж не до изгнания! Спасти девушку! Он никогда себе не простит…

– Гута вы гесетесь! – Прямо в грудь ему влетел Кузьма Кузьмич, гундящий в зажатый пальцами нос.

– Настасья Степановна… – попытался прорваться через нежданную преграду Платон, когда его накрыло волной невыносимого смрада. Настасьи Степановны в комнате не было. – Гу вы сильны, Кусьма Кусьмич! – Он последовал примеру Кузьмина и теперь гундел, качая головой. – Как кофорится: мал клоп, та фонюч!

– Что фы сепе посфоляете?! – Черноусый пробивался к выходу, как боец в кулачном бою. Платон даже не ожидал от него такой прыти. – Разфетут фсякой саморской… флоры! – чувствовалось, что Кузьма Кузьмич хотел вставить слово покрепче, но все вокруг: наличие дамы и потенциального тестя, было против.

Наконец, растолкав всех на своем пути, добрался до двери, рванул ее на себя и освободил нос:

– …Приличным людям вздохнуть нечем! – Он глубоко дышал через рот. – Я буду жаловаться!

– Можете жаловаться, сколько в вас влезет. – Марфа Ивановна махала возле носа рукой. – Но за питанием вы, Кузьма Кузьмич, бы последили-с. Водички минеральной попили-с. Негоже так-то!

Степан Гордеевич, которого волна вони тоже не миновала, уже раздавал во всю глотку распоряжения.

Платон не стал задерживаться: наскоро раскланялся с хозяином и поспешил покинуть гостеприимных Букашкиных, увлекаемый за рукав свахой-гренадером в сторону, противоположную тетушкиному дому.

– Вы, Платон Алексеевич, чего на Кузьму Кузьмича набросились в гостиной? Ему, конечно, с квашеной капустой стоит посторожиться, но приличный же господин! Даже если вам так по душе пришлась Настасья Степановна, не повод это набрасываться на других претендентов!

– Марфа Ивановна! – Платон был весь взбудоражен событиями и поэтому позволил себе лишние эмоции. – Зачем ей такой, с позволения сказать, “претендент” надобен? Этот ваш Кузьма Кузьмич брешет аки сивый мерин!

– Не наговаривайте! Может, чуточку преувеливает. Вы вот сами, Платон Алексеевич, разве же честны были перед Степаном Гордеевичем? – Она выждала приличествующую ситуации паузу и закончила мысль: – Вот то-то же!

– У меня на то причина есть!

– Так может и у Кузьмы Кузьмича на то причина есть!

И тут руки у Медведева похолодели…

Что если Кузнецов действительно здесь не просто так?..

Что если он здесь операцию по разоблачению банды чернокнижников-контрабандистов проводит, а Платон у него под ногами путается? Чисто с точки зрения роста если брать – то наоборот. А ежели по должности?

…Мало, что путается, так еще и загребут его как соучастника!

Тут Платон даже не знал, за кого больше переживать: за себя или Настасью Степановну. Не производила эта решительная барышня на Медведева впечатления злодейки…

Правда, говорят, злодеи не всегда похожи на злодеев.

Даже наоборот.

В любом случае, проблему изгнания бестелесной сущности нужно решать срочно и до конца!

– …Барышня Букашкина – девица видная, за ней приданое изрядное Степан Гордеевич дает. Положено ей иметь достойное количество женихов, – тем временем втолковывала сваха. – Чтобы не стыдно перед людьми было!

Платон покивал, не скрывая скепсиса:

– Конечно! Два – очень достойное количество!

– И вовсе не два! – раздухарилась Марфа Ивановна. – А три!

– Три – это, конечно, другое дело! А что ж его не видно, вашего третьего? – “Лишнего” добавил Медведев про себя.

Почему-то эти разговоры о женихах Настасьи Степановны вызывали в нем нездоровое раздражение.

– А когда надо, тогда и появится! – степенно возмутилась сваха. – Не вашего ума это дело, Платон Алексеевич! А наше, свашеское: когда кого из женихов предъявить невесте да родителю ее, чтобы, значит, лучше вышло.

– Это вы, Марфа Ивановна, только что намекнули, что то, что получше, напоследок придержали? – Все накопленное за день возмущение рвануло наружу.

Не так давно сваха говорила, что Медведев третьим женихом – уже перебор, а теперь – что всего три жениха для невесты чуть не оскорбление, и тонко намекала, что он, Платон Алексеевич Медведев, без пяти минут орденант Тридевятого Ордена богатырей земли русской, рылом-де не вышел!

– А если и так, Платон Алексеевич? Петр Афанасьевич Пяточкин уж явно жених серьезный, сдержанный, о репутации невесты заботится, не чета вам, – продолжала сваха тыкать Платона носом в лужу, чем лишь сильнее накручивала.

– Благодарю вас, покорно, Марфа Ивановна, но тут вынужден откланятся. Тетушка моя нездорова. Внимания требует!

Медведев отвесил небрежный поклон, чем вызвал свахино неудовольствие. Ну так что б не ему одному страдать! Развернулся и строевым шагом направился к тетушке.

Уже на подходе к дому Платон осознал, что миссию свою по уходу за болезненной родственницей он выполнил не только качественно, на совесть, но и досрочно. Дом сверкал свежевымытыми окнами, садовник ожесточенно подстригал кусты, придавая им форму совершенного шара, а унылые дворовые девки драли сорняки на клумбах. Попутно выяснялось, что кроме сорняков там особо ничего и не растёт, что погружало девок в еще большее расстройство. Ибо бодрая и здоровая барыня – это вам не хворая и бессильная. Она и по щам настучать может! Поскольку за дело.

Платон поискал Марию Михалну в спальной, в гостиной и даже в кухне: нигде ее не было. И только с подсказки кухарки он догадался выйти в сад, где обнаружил тетушку в поросшей хмелем беседке, румяную и мечтательную, с книжкою в руках.

– Как самочувствие? Не слишком ли утомляют вас дела домашние? – почтительно поинтересовался Платон.

– Ой, да что там дел-то? Уже всё и переделано! Разве хочу в гостиной стены перетянуть свежею мануфактурой. Завтреча с утреца съездить планирую, выбрать подходящее. – Она закрыла книжку, которая оказалась томиком лирических виршей известного в столице пиита Гаврилы Дубинина, господина ветреного и склочного, но пользующегося неизменным успехом у дам. – Что нынче модно в столицах? Какие расцветки?

– Вот, тетушка, чем никогда не интересовался, так это обивкой в гостиных. – Точно все сговорились вывести его из себя!

– Ты, Платош, как вернешься домой, у матушки поинтересуйся.

Уж не намек ли это, что пора племяннику честь знать и восвояси собираться?

– Когда вернусь, всенепременнейше поинтересуюсь.

Платон постарался вложить в голос свой твердое намерение проследить, что “прохрес” тетушкин – не случайное отклонение от печальной нормы.

– А когда ты собираешься в столицу? Не думай, что я гоню… Просто что такому современному молодому человеку чахнуть в нашем провинциальном Заонеже?

Не показалось.

Намек.

Да что сегодня происходит такое! Все его сегодня гонят. Даже тетка родная за порог выставляет!

– Так я же свататься решил! – напомнил о своем намерении Платон.

– Прекрасно! Я очень рада. – Мария Михайловна поднялась со скамьи и коснулась пальцами руки племянника. – В Москве-то невест выбор побогаче будет!

– Тетушка, – Медведев мягко отстранил ее руку, – а расскажите-ка лучше, за что вы недолюбливаете своих соседей, Букашкиных? Я тут давеча к ним заглядывал, как планировал: поздороваться по-добрососедски.

– И что? Степан Гордеевич сходу очаровал? Он это умеет!

Мария Михайловна отвернулась от племянника и уставилась в сад.

– Да скорее странное впечатление он произвел своим навязчивым желанием выдать дочку замуж. Настасья Степановна не показалась мне девицей, замуж рвущейся. Может, я чего не так понял? Или не знаю?

– Сгубит он ее, – вздохнула тетя. – Ради собственной выгоды сгубит! Как сам женился на деньгах, так и ее за деньги продаст, супостат! – Она погрозила кулачком в сторону соседской усадьбы. – Я ведь, было дело, чуть сама за него не вышла!

– Вот как?! – поразился Платон.

– Да, Платоша! Рассказывал он мне о чувствах своих невозможных, любови неземной. Звезду с неба обещал и уплыл в дальнее плаванье по купеческим делам. Я так всем женихам и отказала в его ожидании. А он вернулся да и женился на той, кого родители указали. – Тетушка шмыгнула носом и быстро утерлась платочком. – Я-то славу привереды заработала, там меня за вдовца в итоге и сосватали. Да то дело прошлое… Так он и Настасье своей судьбы такой хочет!

– Да, слышал от Марфы Ивановны, что к Настасье купец-вдовец сватается, будто Степан Гордеевич ему преимущество отдает, Петр Афанасьевич Пяточкин, если не ошибаюсь, – поделился Платон новостью из первых уст, и ему показалось, что плечи Марьи Михайловны вздрогнули, а кулачок крепче сжал кружевной платочек. – Вы, случаем, не наслышаны о нем?

– Отчего ж не наслышана? – Тетушка зябко накинула на плечи ажурную шаль. Видимо, ветерок подул, а Платону показалось чего-то. Он и не заметил, а у тетушки после болезни организм чувствительней. – Крепкий купец, мануфактурой всякой торгует, фабрику свою небольшую организовал. Хороший человек он, добрый. Только не подойдет он Настасье. У ней голова одними цветочками с утра до ночи занята. А ему помощница надобна. Чтобы в делах помогала. Где советом, где приглядом. Понимание в семье нужно, Платошенька. Чтобы у жены и мужа об одном голова болела, об одном радели они. Не будет у Настасьи с ним счастья! – Тетя Маша обернулась к Платону. – Сломает ей жизнь старый дурень из-за своей жадности! Пойду-ка я в дом, что ли… Похолодало…

И она пошла, оставив книжку стихов в беседке.

– Тетушка, вы Дубинина забыли! – крикнул ей вслед Платон.

– Да кому он нужен, – не оборачиваясь, махнула та рукой.

Да-а-а, молодец, Платон! Вот он как о самочувствии Марии Михайловны печется! Цветущую, энергичную женщину за каких-то пять минут своим разговором довел до отчаяния!

– Тетушка, а давайте, я вам микстуры от дохтура принесу? – побежал он следом.

– Благодарю, Платоша. Лучше съезжу-ка я за за обивкой для гостиной. – Она остановилась и развернулась. – Взбодрюсь, отвлекусь, себя порадую… Чего откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, да?

– Может, компанию вам составить? – галантно предложил Платон, хотя сам уже выдохся за сегодня от избытка событий и впечатлений.

– Не нужно, Платоша, – тетушка покровительственно похлопала его по плечу. – Ты вели обед подать. А я-то уже женщина взрослая, самостоятельная… Как-нибудь справлюсь. – Она открыла дверь в дом с веранды и обернулась. – А потом еще по набережной прогуляюсь. Нужно дышать свежим воздухом, да моциону нагуливать, как дохтур велел. На людей хошь посмотрю, совсем взаперти одичала… – Она улыбнулась и пошла дальше уверенной походкой человека, который точно знает, чего хочет.

Платон кивнул. И правда, что он за ней как за немощной будет бегать? Его в Заонежъ отправили тетушку не под замком держать. Хочет человек прогуляться, так пусть прогуляется.

А Платону тоже есть о чем подумать.

Права как тетушка в том, что муж и жена должны об одном думать, одним жить. Да где ж такую найти?

Казалось ему, что есть что-то общее у него с Настасьей Степановной, да только “общее” это может бестелесной сущностью оказаться! Но даже в этом случае Платон ощущал в себе потребность спасти девушку от тягот брака, навязанного отцом-самодуром. А уж в том, что Степан Гордеевич тот еще самодур, Медведев и не сомневался. Хватило опыта общения и пары бесед.

Насчет обеда для племянника тетушка распорядилась сама, здесь Платону даже напрягаться не пришлось. Насытившись, он поднялся к себе в комнату и уставился на соседский дом с оранжереей, прокручивая момент знакомства с барышней Букашкиной и представляя будущие с ней разговоры: как расскажет ей о своих увлечениях и чаяниях, как она будет смущаться и восхищаться – безусловно, после того как Платон освободит ее от злобного духа!

Да, вот к этому пункту нужно подготовиться с особым тщанием! В этот раз Платон всё сделает заранее. Теперь он всё знает и проведет ритуал изгнания наилучшим образом. Будущий орденант поднял свои конспекты и старательно перечертил на отдельный листочек нужную пентаграмму со всеми рабочими символами. Сегодня ночью он проберется в оранжерею и, пока никто не мешает, спокойно, не торопясь, необходимое подготовит. А потом останется всего лишь заманить Настасью Степановну – точнее, бесплотную сущность, ее одолевшую, – в ловушку.

И всего делов!

Нервы. Все проблемы от нервов.

Настасья ладно, по молодости, да от смущения… Но Кузнецов-то уже не мальчик, чтобы на пускание ветров так реагировать! Он что ни разу в жизни трюма полного севрюжки не нюхал? Да и команда порой после бочки с квашеной капустой может так газировать, что глаза в кубриках слезятся. Подозрительно.

Ишь ты, “я буду жаловаться”! На кого? На кактус этот зубоскальный? Кстати, о Косинусе…

Степан Гордеевич несколько секунд понаблюдал, как юнга на пару с горничной Наташей суетятся в гостиной машут руками и распахивают окна, а затем начал отдавать команды.

– Петька, хорош физию фукарить! Тащи эту розу в оранжерею, а то весь дом пропахнет!

Юнга неловко, с усилием поднял горшок с кофейного столика, того и гляди или пуп развяжет, или редкость (на редкость вонючую) расколошматит. Наташе пришлось ему подсобить.

И как только хрупкая Настасья одна такую тяжесть тягала?

Вдвоем они вынесли Косинус из гостиной, и только после этого Степан Гордеевич вздохнул свободно.

Но ненадолго. Предстоял еще разговор деликатного свойства с дочерью. Купец с тоской подумал о покойной жене, вот когда тихий Аленушкин нрав мог бы спасти положение. Не хватало ему супружницы до сих пор, ох как не хватало.

А поговорить надо было о Медведеве. Степан Гордеевич ведь не совсем пень бесчувственный, видел, что упрямице кавалер этот глянулся. Только по всему выходило, что вовсе не за Настасьей он в их дом явился. Вон как в Кузьмина вцепился, почище англицкой собаки бульдога, не оторвать.

Поначалу купец все не мог взять в толк, что это за жених такой, вовсе и за жениха себя не считающий, но сегодня, когда и сам Медведев, а за ним и Марья Ивановна от разговоров о роде деятельности уклонялись старательней, чем лодка контрабандистов от берегового патруля, Букашкин смекнул, что жених на самом деле липовый.

Ради кого знаменитая на весь Заонежъ сваха готова была рискнуть своей репутацией и соврать?

Уж не заради какого-то купеческого сыночка, бери выше. Взгляд Степана Гордеевича пошел вверх и упал аккурат на портрет Государя Императора, висевший в простенке между окнами, купец машинально смахнул с него невидимую пылинку.

Уж не проверка ли?

Тендер тендером, а человеку ненадежному не то, что вина поставлять, а гвоздь продать для подковы отставной кобылы императорского поломойщика не дадут.

А юнец хорошо балбеса разыграл, Степан Гордеевич почти обманулся.

Настасью только жалко…

Букашкин пару часов оттягивал неизбежное, пока к нему в кабинет не явился Петька с запиской от свахи. В витиеватых выражениях Марфа Ивановна сообщала, что купец Пяточкин, на которого Степан Гордеевич возлагал немалые надежды, добровольно «снялся с состязаний за руку и сердце прелестной Настасьи Степановны», а также спрашивала, как ей быть с оставшимися претендентами.

Вконец измученный выполнением родительского долга, Букашкин почти упал в кресло за конторкой и размашисто начертал ответ:

“Любезная Марфа Ивановна,

ежели после всего произошедшего Кузьма Кузьмич осмелится появиться у вас на пороге – гоните его в шею! И впредь, уж будьте умницей, кандидатур такого истерического склада нам не предлагайте.

Что же касается Медведева Платона Алексеевича, буде он захочет нанести нам еще один визит, я не имею ничего против. Только дайте ему понять, что говорить этот господин будет только со мной. Настасья Степановна видеться с ним не желает”.

Отдав записку, Степан Гордеевич застыл перед лестницей на второй этаж дома, тяжко вздохнул и стал подниматься. Надо бы ещё Петьке распоряжение не забыть отдать, когда вернётся. Как бы это к новому неприятному разговору не привело… Но это уже завтра будет, не раньше.

Дочку он нашел в горнице, склоненною над книгой, только видно было, что книгу ту она не читала, думала о своем, подперев нежно-розовую щечку маленьким кулачком.

Умытая Настя была хороша, как тихая заря после ночного шторма. Степан Гордеевич вначале хотел отчитать ее для порядка, но поневоле залюбовался.

А может ну их, этих женихов заонежских? Свезти Настасью в столицу, там всяко и выбор побогаче, и развлечений поболе. И чем навь не шутит, может статься, что по достоинствам своим Настасья Степановна Букашкина и благородным женихам за радость.

– Кхм, кхм, – для солидности прочистил горло купец. – Дочь моя… кхм… Настенька, принял я решение по поводу твоих женихов.

Настасья, аж подпрыгнула.

– Кузьмин? Или тот… второй?

Степан Гордеевич только головой покачал.

– Ты, дочка, присядь, разговор у нас долгий.

Настасья на кушетку села, а сама знай поясок в руках теребит, волнуется. Пришлось руку сверху положить успокаивающе.

– Чувствую я, что Кузьма Кузьмич тебе не по нраву. Я и сам присмотрелся, понял отчего. Женская интуиция – дело тонкое.

Руки Настасьи вздрогнули, и она то ли пугливо, то ли с надеждой вскинула глаза.

– Значит…

– И молодому Медведеву я тоже отказал. Кавалер, конечно, собой видный, семья состоятельная, но не по твою он душу.

– Медведев… Вот оно что…

– Ты не подумай, не из-за той давней истории…

– Из-за какой истории? – вполне искренне спросила дочка, и Степан Гордеевич проклял свой длинный язык.

Вот старый дурень! А ещё с бородой…

Пришлось рассказывать.

– Соседка наша, Марья Михайловна, невестой ведь мне была… до твоей матушки…

– И отчего дело разладилось? – с женским любопытством спросила Настасья, казалось, позабыв о своих собственных горестях.

– Надобно было мне в плавание одно отправиться по торговым делам, больше тогда некому было. Ждать обещалась, платочек на память дала. А вернулся я, матушка мне и сказывает, что женихи к Марье чуть ли не каждый день шастали. Она все перебирала, пока не нашла одного побогаче меня.

– Как же так, батюшка, от слова своего отступиться?

– Да я что, я без претензии, с пониманием. Каждая рыба ищет, где глубже… Если бы не жадность Медведевская, не встретил бы я твоей матери. Все то оно к лучшему. Платон Алексеевич к нам ведь не по жениховскому делу, а по царскому наказу с проверкой. Мне скрывать нечего, пусть смотрит, только вот до тебя я его не допущу – нечего приличной девице мозги пудрить. Дела свои в Заонеже закончу, и через несколько дней поедем с тобой в столицу, тамошних женихов посмотрим.

Настасья злилась на себя, но с мыслями своими непослушными ничего не могла поделать. И ведь всерьез обрадовалась, надеждой воспылала, когда батюшка объявил, что принял решение о ее судьбе.

«… или тот второй?»

Тьфу! Стыд-то какой!

Знала же, что зелье приворотное еще не выветрилось, а все одно не сдержалась.

Медведев – красивая фамилия, звучная. Имя бы разузнать. Но, хвала Макоши, выдержки хватило у отца не переспрашивать – а то бы сейчас совсем пакостно было.

Настасья Медведева…

Замечтавшись, девушка застыла у зеркала и, только задев краем глаза свое отражение, встрепенулась. Выражение было преглупое…

Тьфу! И еще раз тьфу!

Расширенный Справочник по декохтам сообщал, что зелья приворотные действуют от одного дня до седмицы. У Настасьи шли уже вторые сутки, но облегчения она не чувствовала.

Зелейница вздохнула – тратить день на противоядие не хотелось. Не то чтобы ей эта мечтательность сильно нравилась – времени не хватало категорически.

Если батюшка исполнит свое намерение и увезет ее в столицу, Настин план побега – Аленькому цветочку на удобрение. Не будет у нее в Москве возможности сделать себе еще одну лабораторию.

Поэтому либо сегодня-завтра удастся повторить зубной декохт, либо пора складывать по сундукам приданое и прощаться с отчим домом.

Интересно все же, с какой конкретно целью здесь появился Медведев? Батюшка такого туману напустил, что Настасья терялась в догадках. И неужто ничего-то у него в душе не екнуло при поцелуе…

Тьфу! Безобразие какое!

Опять накатило!

Настасья в который раз поплескала холодной водой в пылающее лицо, а затем, взяв в руки и себя, и декохтовый справочник, отправилась вниз – проявлять чудеса выдержки и изобретательности.

За стеклянной дверью оранжереи ее поджидал сюрприз: Аленький цветочек стоял на столе, встречая хозяйку несколько плотоядной улыбкой и распростертыми объятиями двух новеньких лиан. Батюшка или кто еще из домашних не вынес такого соседства и отправил бедное растение восвояси.

Что ж, Насте это было на руку – не нужно самой тащить горшок, который, казалось, с каждым разом все прибавлял в весе.

Вот и сейчас поперек одной из курочек уже змеилась трещина (ведь только пересадила!), а через трещину эту полз настырный корешок. Полз к округлому предмету, лежащему рядом на столе…

Только тут за всеми тревогами и событиями Настасья вспомнила о своей утренней находке, поспешно очистила камень от земли и поднесла к свету. Диковина напоминала яйцо: заостренная с одной стороны и плоская с другой. Только вот то, что девушка сперва приняла за металлические вкрапления в камне, на самом деле больше напоминало неизвестные символы, и символы эти испещряли яйцо снизу доверху.

Это кому же оно могло принадлежать?

В некоторых книгах сказывалось, что саламандры оставляют волшебные яйца, а уж кладки фениксов или редкой птицы Рух никто и вовсе никогда не видывал.

Что же досталось Настасье?

Девушка обняла яйцо обеими ладонями и на миг ей почудилось, что оно теплое… и немного пульсирующее.

А вдруг?!

Стараясь не думать, что все это воображение и последствия жары в оранжерее, Настасья нашла ворох старой ветоши, сложила её гнездом на соседнем стеллаже, зарыла в нее находку, а сверху установила заряженный магией кристалл (еще матушка покупала), которым грели ростки особо теплолюбивых растений.

И точно: кристалл засветился розовым, будто под ним действительно разместили нечто живое…

Вот бы еще где курицу-наседку раздобыть! У соседей, что ли, поспрашивать?

– Или кота! Только как заставить Ваську сидеть на яйце? – вслух раздумывала будущая заводчица саламандр, с трудом переставляя Аленький цветочек с рабочего стола на тот же стеллаж. Пусть тоже погреется, тропическая диковина!

Возвращаясь к своему зубозакрепительному декохту, зелейница твердо решила, когда придет время побега, яйцо она возьмет с собой. Иначе ведь от любопытства помрешь раньше, чем от тоски по родному дому.

Настя начала смешивать ингредиенты в пробирке и вздыхать. А ведь ей действительно будет не хватать батюшки. Ну да, самодур, ну да, тиран – но ведь не со зла же.

А раз не со зла – то увидит, что дочери и без мужа хорошо живется. Увидит, примет и простит!

А Медведева этого она потом любовным зельем собственного сочинения попотчует! Пусть-ка тоже помается, денёк-другой букеты-конфекты ей в лавочку поносит!

Настасья с такой решительностью выкрутила горелку под декохтом, что чуть не спалила свое начинание. Насилу успела притушить. Открыв форточку и обмахиваясь от гари рукой, она поспешила проверить: не пострадало ли яйцо?

Яйцо не пострадало.

Пострадал Coccinium.

То ли от повисшего декохтового чада, то ли ещё от чего Аленький цветочек, ранее сидевший смирно в своем горшке, вдруг затрясся мелкой дрожью и, изгибаясь всем своим окрепшим телом, стал выплевывать на полку стеллажа нечто мелкое и белое.

Неужто зубы? Настасья хватилась за голову и бросилась к своему первому испытуемому.

К счастью, это были не зубы…

Кости!

Тоже, конечно, мало хорошего, но они хотя бы не ставили под сомнение действенность декохта в его главном предназначении. А с побочными Настя уж как-нибудь разберется.

Костей было много…

Раз, два, три, четыре…

А Coccinius pendulum всё содрогался и содрогался.

После третьего десятка Настасья сбилась и решила, что в данном случае внимание надо обращать не на количество, а на качество.

Отбросив брезгливость и бесстрашно перебрав уже извергнутый набор, она вдруг схватила один из пустых мешочков, оставшийся после ингредиентов для декохта, и стала с энтузиазмом сметать в него косточки.

По профессиональным прикидкам зелейницы должен был получиться комплект “Собери мышь”. Более трехсот деталей!

И все-то беленькие, гладенькие, отполированные.

Мысль о том, что цветок съел мышь (хотя не должен был!), Настасья от себя старательно гнала.

Подумаешь, мышь. Ну с кем не бывает?

Вон с котом Васькой по три раза на неделе. Только попробуй у него эту мышь потом отбери!

А мышь это что?

Это потенциальное зелье для молодости и гибкости суставов. По два рубля за пузырек, по десять пузырьков на курс…

– Молодец, – похвалила она Аленький цветочек и только что по лепесткам не погладила, – охотник ты мой! Добытчик! Буду звать тебя Костиком. А то Coccinius pendulum и не выговоришь…

Костик в ответ вновь затрясся и даже отросшие лианы чуть распрямил – знать, имечко понравилось.

Ну вот, лучше питомца для зелейницы не придумаешь!

– Я сейчас на ужин и обратно, – доверительно сообщила она своему новоявленному ассистенту. Пропущенный после утренних тревог обед давал о себе знать. – Хочешь жареную перепелку тебе захвачу? Или котлетку? Всяко вкуснее мыши.