Аленький злобочек

Глава 7. Конец — делу венец!

Прекрасная незнакомка на столе, рядом с которым стояла кадка Атрокса, начала собираться ко сну: ее дивный цветок стал закрывать нежные лепестки. Пока Атрокс брезгливо перебирал, кому доверить самое ценное — первое динь-динь своих пыльников, — солнце покатилось к горизонту.

Бабочки в оранжерее не соответствовали его высоким требованиям. Идеалом, разумеется, была та, которая с черепом на горбе — бражник мертвая голова. Атрокс не особо разбирался в бесполезном естествознании, но это название запомнил, поскольку тот являлся воплощенным гимном чернокнижников. Во времена, когда Атрокс был заточен на крохотном кусочке суши, окруженном со всех сторон водой, он представлял, как превратится в бражника и улетит с проклятого острова. Темные с переливом в синее крылья, похожие плащ чернокнижника, скрыли бы от чужих глаз ядовито-желтое нутро мага.

Ах, до чего же приятно было об этом мечтать!

И как глупо — мечтать о том, чтобы стать бабочкой!

Бабочка — это та же гусеница, только с крыльями: смертельно опасная, уродивая и прожорливая тварь.

Выходило прямо как в глупых приключенческих романчиках: в качестве посланника любви Атрокс вынужден использовать того, кто мог его убить!

Но, разумеется, Атрокс окажется первым! Он использует этих тварей и переварит их раньше, чем те отложат свои мерзкие яйца!

Потому что он кто?

Он Темный Властелин Мира!

Пусть не теперь, но в недалеком будущем.

…Но если барышня пожелает, она может съесть бабочку сама! Ему не жалко! Он готов сколько угодно ей бабочек подарить.

И мух.

И даже пауков, хотя они — огромная редкость. Атрокс так и не научился привлекать пауков. Над этим следовало поработать.

К слову, когда красотка уже засыпала, какая-то из мух, привлеченная романтической аромабалладой Атрокса, попалась в цепкие реснички-ловушки. Он, словно зачарованный, наблюдал, как грациозно она сжимала в листе-ловушке пойманную добычу и, кажется, чуть заметно качнула цветком в знак признательности.

Хотя Атрокс мог это все придумать, одержимый жаждой вду… Опылить, в смысле!

…А вот будь он ветроопыляемым, мог бы и вдуть!

Но нет, ему был нужен посредник, и это приводило в отчаяние!

Влекомые приближающимися сумерками, на зов Атрокса явились ночные бабочки. Со своими огромными глазами головами и широкими, как листья, перистыми усиками, они напоминали навязчивых островных летучих мышей. Толстые и волосатые, они были совсем не тем, чего хотел Атрокс для их первого раза. Бедная девочка просто не выдержит столько счастья и сломается, это Атрокс понимал.

Поэтому он совершенно не возражал, когда те направлялись прямиком в пищеварительный цветок. Пусть хоть какая-то польза от них будет! И они залетали, одна за одной, послушные его приказу, как свежеподнятый упырь.

С упырями, кстати, у Атрокса не очень хорошо складывалось.

Зато с бабочками — прямо замечательно! Это призвание!

И, если вдуматься, так ли насекомые от них отличаются? Кто они еще, после того как закутываются в свой саркофаг и фактически разлагаются там, чтобы после выбраться наружу? Да одно и то же!

И вот теперь Атрокс достиг вершин в управлении этими безмозглыми существами. Осталась мелочь — подчинить человечество.

Он поймал себя на том, что как никогда ощущал себя на подъеме: он был прекрасен и успешен, у него выходило всё задуманное и он был в двух шагах от мечты.

И не страшно, что он больше не способен шагать. Ему это ни к чему. Для этого будут слуги!

Довольный и сытый, Атрокс стал погружаться в дрему, когда тишину оранжереи нарушил скрип. Да когда же эти люди научаться спать по ночам! Вспыхнувший гнев мгновенно наполнил пахучий орган едкой вонью, и только присутствие барышни рядом помешало предупреждающе выбросить вещества в воздух.

За скрипом послышались шаркающие, с прихрамыванием, шаги, и Атрокс уловил знакомую черномагическую ауру.

Гесинечногубый маг пришел мстить!

Нет, страха не было.

В прошлый раз у него был резерв Силы, полученный из кристалла. А сегодня в его корнях филактерия. Но вчера помимо магии у Атрокса было важнейшее оружие — эффект неожиданности. Увы, эффект неожиданности можно разыграть только один раз.

Атрокс сосредоточился на всех, доступных ему, ощущениях, в любой момент готовясь вступить в бой.

Чернокнижник брел по дорожке, раздвигая ветви и листья и сыпя проклятия в адрес растений. Совсем, гаденыш, страх потерял! Чем бы он дышал, если бы не они?! Враг медленно, но неотвратимо приближался. И когда его рука бесцеремонно сдвинула листья Атрокса, негодование прорвалось наружу.

— Вонюч-ч-ч-чка! — прошипел, прокашлявшись, маг. — Ну все, тебе конец!

Он неосторожно оперся рукой о капустную кадку, прямо рядом с лианой, и Атрокс выпустил шипы, вонзаясь в плоть.

Маг зашипел: наученный горьким опытом, он не заорал и кадку пинать не стал. Атрокс всасывал выступившую кровь, насыщенную магией. Лианы зашевелились, готовясь опутывать врага, когда речитативом над ним зазвучало парализующее заклинание.

Это конец.

Атрокс отчетливо понял: это конец.

И тут зашевелились листья красотки на столе! Она намеренно отвлекала внимание мага, чтобы спасти его, Атрокса! Безумная! Что она творит!

— А! Тут еще одна дрянь завелась, — прервал заклинание чернокнижник и замахнулся на беззащитную барышню.

Перед мысленным взором Атрокса промелькнуло все недолгое их знакомство. Его прекрасная принцесса жертвует ради него жизнью, а он не успевает ничего сделать! Он жалкий, бесполезный, бездарный чурбан! Пень замшелый!

Зачем ему этот мир, если в нем не будет ее?! Ее блестящих листьев с нежным розовый естеством, скромно прикрытым жесткими щетинками? Какой смысл становиться Темным Властелином, если ее не будет рядом?!..

Излишняя самоуверенность - это зло, думала Настасья, уже по привычке обходя одну скрипучую половицу на паркете за другой. Это надо же было быть такой непроходимой… оптимисткой, чтобы предполагать будто к ней на базаре выстроится очередь из желающих опробовать на себе неизвестный декохт. Конечно, попрошайки поначалу слушали ее весьма и весьма внимательно, но когда выяснялось, что барышня не милостыню подавать подошла, а имеет при себе вполне деловое предложение, зелейницу стали избегать. Более того, весть о чудачке распространилась по всему базару, но в результате к девушке подошел вовсе не кандидат в испытуемые, а местный городовой.

Настя поморщилась от унизительного воспоминания и, остановившись на секунду, прислушалась, все ли спокойно в коридоре. Тишину нарушал только посвистывающий храп батюшки за дверью его спальни, остальные же обитатели дома вели себя тихо.

Настасья стала спускаться по лестнице, на ходу придумывая, что скажет Платону Алексеевичу о своих нынешних успехах. Ведь тот непременно спросит... не может не спросить, если ему хоть капельку небезразлична ее судьба.

Внутренний голос подсказывал, что еще как небезразлична.

Что он там такое напоследок сказал? Настя тщилась припомнить в точности, но не могла. Главное, что тон молодого человека был очень многообещающий…

Девушка помотала головой, отгоняя от себя грезы о еще несвершившемся. Ну уж нет, второй раз за один день она в эту ловушку не попадется! Излишняя самоуверенность… да она, она самая.

В конце концов, у нее под рукой есть один очень заинтересованный в успехе всего предприятия испытуемый — она сама. Пробовали же на себе свои изобретения все великие ученые, чем она, Анастасия Букашкина, хуже?

Не в смысле учености… а в смысле настойчивости.

Приняв твердое решение, Настя заторопилась и, почти пробежав по первому этажу, оказалась у дверей оранжереи.

Первый же шаг во влажную атмосферу заставил девушку насторожиться. В помещении было что-то не так, пахло неправильно, неприятно.

Настасья замерла на пороге, но тут же пригнулась и спряталась за ближайшим кустом, уловив впереди неясное движение и бормотание.

Чутье подсказывало, что в оранжерее был вовсе не Платон.

Девушка осторожно развела руками листья папоротников и выглянула из своего укрытия. А ну как Петька опять самовольно безобразие учиняет?

То был и не Петька тоже, но фигура, наклонившаяся около кадки с Аленьким злобочком показалась смутно знакомой.

Настя подождала еще, и через минуту тени сложились на человеке настолько благоприятно, что стало возможным разобрать черты лица и главное - черную гусеницу над верхней губой.

Кузнецов!

Он-то что забыл в ее оранжерее? Да еще к Костику наклоняется так, бормочет, будто вздумал разговаривать с растением.

Лунатик? Так полнолуние уже прошло. Или полнолуние это для оборотней?

А, может, просто городской сумасшедший? Вон с каким чувством выговаривает что-то в зубастый бутон, будто тот ему денег должен. Нет, не зря Насте Кузьма Кузьмич сразу не понравился…

Только вот делать-то с ним что? Сейчас придет Платон Алексеевич, и ситуация может выйти куда как двусмысленная, будто она, Настасья, и второго кавалера на свидание ночью позвала.

А Кузнецов тем временем, наговорившись с Костиком, вдруг переключился на Венерину мухоловку, которая стояла там же, на краю стола, да не просто переключился, а руку поднял, чтобы сбить подарок Платона Алексеевича на земь. Тут уж Настя сдержаться никак не могла.

— А ну прекратите сейчас же! — Она встала во весь рост и вышла из своего укрытия. — Что вы вообще здесь делаете в этот час? Убирайтесь или я позову городового.

Кузьма Кузьмич поначалу вздрогнул от неожиданности и руку опустил, но затем прищурился и недобро так посмотрел на девушку.

— А-а-а, Настасья Степановна собственной персоной. Что, нелюб я вам оказался?

— Нелюбы, — решительно ответила Настасья, — но разве это повод, чтобы громить мою оранжерею? Уходите, и я никому ничего не скажу.

— Да вы и так никому не скажете. — Одним плавным движением Кузнецов вышел из-за стола, и только тут Настя разглядела, что он был с головы до ног в странном черном костюме. — Это я вам как раз обещаю.

Кузьма Кузьмич стал делать странные пасы руками, и девушка попятилась, почуяв недобрую магию. Но было уже поздно: когда она попыталась развернуться к двери, то едва не упала.

Ноги не слушались.

— Куда? Я, Анастасия Степановна, вас не отпускал. — Кузьмин продолжал плести заклинание, и Настя, чувствуя, как окончательно теряет контроль над своим телом, попыталась кричать, но голос тоже пропал. — Вот и славно-с. Какая послушная девочка. А теперь идите сюда, Анастасия Степановна.

Девушка с ужасом осознала, что ноги ее, до этого онемевшие и почти ватные, вдруг переступили на месте и против воли понесли ее к Кузьмину.

— Зачем я вам? — наконец удалось прохрипеть ей.

— Да вы-то мне как раз без надобности, и батюшка ваш — только под ногами мешаетесь. У меня работа маленькая, простая — дорогу освободить. Я, если вам угодно, специалист по прокладыванию прямых путей.

Железнодорожник, что ли, подумала Настасья и тут же укорила себя в глупости: не о том сейчас размышлять надобно было.

А ноги уже сами принесли ее к столу, поставили аккурат напротив Кузьмина, и тот, не чинясь, положил ей руку на горло и сдавил. Пока легонько.

— Эх, Настасья Степановна, найдут вас завтра поутру бездыханной на этом самом полу с обвитым лианой горлом. А все почему? — И сам же на вопрос ответил, с усмешечкой глядя своей жертве в глаза. — А все потому что негоже девицам заниматься опасной заморской флорой. Батюшку только вашего жалко, не выдержит родительское сердце внезапного горя, возьмет Степан Гордеевич грех на душу, наложит на себя руки.

Жесткие пальцы сжались сильнее, и Настасья зажмурилась. Не хотелось, чтобы последним, что она в жизни увидит, была черная гусеница усов Кузнецова.

— А-а-а! — вдруг заорали Насте в лицо, и рука на горле разжалась. — А-а-а!!

Девушка распахнула глаза и тут же чуть не упала, потому что и ноги внезапно отпустило.

А Кузьма Кузьмич предстал в странной позе, несоответствующей его злодейскому умыслу: прикрывая обеими руками собственный тыл, он позабыл о жертве и повернулся лицом к Аленькому цветочку, в зубах которого виднелся приличный клок черной ткани.

— Тва-а-арь! — шипел Кузнецов, а Настасья тем временем лихорадочно искала глазами на столе хоть что-то, что могло ей помочь. Тело отмирало, но медленно: ни закричать, ни убежать. — Через мясорубку прокручу, подожгу и пепел над нужником развею.

Наконец выбрав, девушка потянула со стола “Справочник растений со всего мира”, с трудом подняла над головой душегуба и уже собиралась опустить, как Кузнецов обернулся и схватил ее за руку.

— Это было бы слишком просто, дорогуша.

А Настасья уже поняла, что нечего-то в жизни просто не бывает, поэтому возьми и наподдай Кузнецову коленом правой отморозившейся уже ноги. А там уж куда попала, туда попала.

Кузьма Кузьмич засипел и стал клониться вперед, заваливаясь на свою жертву. Девушка попыталась увернуться, но не тут то было. Справочник выпал из рук, а противное лицо убивца оказалось в неприятной близости от Настасьи. Не в силах справиться с омерзением, она забарахталась, пытаясь оттолкнуть мужчину от себя.

Внезапно в ее пальцах оказалось что-то продолговатое и пушистое…

Настя замерла, замер и Кузнецов.

Оба посмотрели вниз на руки девушки.

Между ее пальцами извивалась черная гусеница накладных усов…

— Фу-у-у! — не выдержала Настасья и тут же обрадовалась вернувшемуся голосу. — Помо..!

Опомнился и душегуб, снова схватил девушку за горло, зашептал непонятные слова.

Уже теряя сознание, Настя беспорядочно забила руками, случайно попала по фарфоровому горшку с мухоловкой и драгоценный подарок соскользнул со стола.

Жалко...

Удара фарфора о каменные плиты пола она не услышала…

Зато услышала звон разбитого стекла и знакомый, уже родной голос закричал:

— Настя! Эй,ты, отпусти ее!

“Настя, как это мило”, - подумала девушка и приготовилась лишиться чувств, но вместо этого начала хватать ртом воздух, когда пальцы душителя действительно отпустили горло.

Открыв глаза, она обнаружила себя привалившейся к столу, а всего в паре шагов от нее сцепились в схватке Платон и Кузнецов. Оба, не стесняясь, обменивались ударами кулаков, но зелейница улавливала не до конца развитым своим чутьем, что воздух вокруг дрожит и от заклинаний тоже.

Из опасений помешать Платону и снова попасть в лапы к Кузнецова Настя потихоньку скатилась со стола и ползком скрылась за кадкой с Костиком. Мельком она заметила странность: как-то так получилось, что горшок с венериной мухоловкой, нарушая все правила геометрии, упал не на пол, а прямо в гнездо из свисающих лиан Аленького цветочка. Но размышлять о странностях земного притяжения Настасье было совсем не досуг. Девушка отдышалась и стала оглядываться в поисках привычного уже оружия. Разве можно отсиживаться в безопасности, когда Платон Алексеевич борется с убивцем?

Рядом пролетело боевое заклинание — выбило крошку из плит пола. Настасья ойкнула и, бодро перебирая коленками, стала двигаться в сторону стеллажа, к боку которого была прислонена вожделенная мотыга. Маневр оказался очень своевременным, потому что Платон швырнул своего соперника на стол и вниз посыпались осколки стекла от реторт и тяжеленные каменные плошки. Кузнецов не остался в долгу — ответил мощным заклинанием, под действием которого будущий орденант едва удержал наспех поднятый магический щит.

Нет, тут определенно без мотыги не обойтись!

Настя доползла-таки до вожделенного инструмента и схватилась за надежный черенок. Даже если мужская гордость Платона Алексеевича слегка пострадает от боевой помощи барышни, зато весь остальной организм целее будет.

Девушка встала на ноги, разбежалась и с размаху опустила черенок мотыги на голову Кузнецову, которому не посчастливилось оказаться в этот момент к ней спиной. Удар вышел неточный: в последний момент душегубец дернулся и деревяшка пришлась вскользь по черепу, серьезно задев только ухо и плечо. Но Платону хватило этих нескольких выигранный Настасьей секунд, чтобы съездить кулаком противнику по второму уху.

Не известно, как бы развивались события дальше, только в оранжерее что-то хлопнуло, и в наполнившемся вдруг запахом грозы воздухе оранжереи откуда ни возьмись появились два витязя в золоченых форменных кольчугах и шлемах луковкой. Удивиться никто не успел, потому что следом раздался звон разбитого стекла, с потолка посыпались осколки, и прямо на стол свалился третий кольчужный. Приземлился ли сразу картинно на одно колено, или уж потом принял красивую позу, того Настасья не видела, инстинктивно прикрывшись руками от летевшего вниз стекла. Думала сейчас порежет ее и Платона Алексеевича, но над головой вспыхнул и растянулся магический щит.

— Да твои ж ананасы! — выругался мужчина, упавший с неба. — Вектор напутал!

— Лавров, отставить ругань! — обратился к нему другой кольчужный, у которого на груди имелся красный феникс. — Взять объект!

Объект, то есть Кузьма Кузьмич Кузнецов, не отошедший еще от сдвоенного удара мотыги и Платона, к тому же изрядно посеченный стеклом, дернулся бежать, но как-то неубедительно, и вскоре повис на руках между двумя богатырями, плохо симулируя потерю сознания.

— Настасья Степановна, вы целы? — бросился к Насте Платон и стал осматривать ее с ног до головы

— Вы сами-то целы, сударь? — спросил его главный из богатырей.

И было с чего спросить, противостояние, хоть и счастливо завершившееся, явно далось Медведеву нелегко.

— Да что я… А вы как тут… От Святослава Егоровича? — Молодой человек, убедившись, что Настасья сильно не пострадала, просто взял и заключил ее в объятия. Девушка не сопротивлялась, а притихла, что маленькая пичужка, зарылась носом в мужскую рубашку, тихонько всхлипнула.

— От него самого, — подтвердил богатырь, отводя глаза, но тут же обернулся на звук хлопнувшей двери в оранжерею и кивнул своему младшему товарищу. — Попов, поди проверь.

— Настенька! — раздался встревоженный голос батюшки.

А Настя будто и не слышала, повинуясь внезапному порыву подняла голову, да и поцеловала Платона Алексеевича прямо в губы. Не было мыслей ни о девичьей гордости, ни о посторонних рядом. Только сейчас она поняла, как сильно испугалась за своего защитника, сильнее, чем за самое себя.

— Попов! — вновь крикнул богатырь, лукаво подмигивая молодой парочке. — Ты хозяина там задержи, сейчас я подойду для выяснения.

До Насти долетел успокаивающий голос Попова:

— Ваша дочь в надежных руках, сударь, но у нас к вам пара вопросов…

Настасья хихикнула прямо в губы ошалевшего от нежданного проявления чувств Платона, а потом с сожалением отстранилась. Если эти витязи думают что всего два Богатыря земли русской смогут остановить Букашкина Степана Гордеевича, спешащего навыручку к своей младшей дочери, то они будут сильно удивлены.

Настя высвободилась из объятий Платона Алексеевича и крикнула:

— Все хорошо со мною, батюшка! А душегубца поймали!

Взгляд ее упал на Кузнецова. Поверженный и связанный, Кузьма Кузьмич уже не казался таким страшным и сильным, он кульком лежал около кадки с Костиком, а над ним, будто скаля зубы, нависал Аленький цветочек. Вместе с цветком душегубца караулил третий богатырь, тот самый, свалившийся прямо с потолка. Молодец стоял лихо подбоченившись и с задумчивым видом качал передний зуб.

— Шелештью неудашно шелкнул, када упал, — пояснил он, заметив пытливый взгляд Настасьи.

— Это хорошо, — понимающе кивнула зелейница и тут же исправилась, — вернее, плохо! Но вы знаете, по чистой случайности у меня тут есть зубозакрепляющий декохт! Хотите?

Степану Гордеевичу вновь снился император. В парадной гостиной, в мантии подбитой соболями и при тяжелой короне тот давал Букашкину личную аудиенцию. И вот кажется: неужели его величеству настолько нечем заняться, что он повадился ходить во сны своего подданного каждую ночь? Но Степан Гордеевич ничего, относился к высоким визитам с пониманием. Скучно венценосцу у себя во дворце, то ли дело купеческие грезы. Когда еще так запанибратски удастся поговорить с народом?

— Вот что, Степка, решил я тебя оженить, — молвил император. — Не спорь! А то дочке своей с таким рвением жениха ищешь, а сам бобылем живешь. Надо показывать молодым пример.

— Да как же… ваше величество… — даже во сне Букашкин начал задыхаться. — Да и за кого…

— Цыц мне тут! Как сказал царь-батюшка, так и будет! А за кого, это я уже для тебя придумал. Благодари! — и по подлокотнику десницею в перстнях с дорогими каменьями как стукнет. — Графиня Апраксина уже десятый год вдовая ходит. Чем тебе не жена? Нюточка, войди!

Степан Гордеевич припал к протянутой руке — благодарить, а сам глазом на вышедшую невесту косит.

Графиня оказалась ничего: дородна, румяна, в шелках да бархате, если бы не одно “но”... существенное.

— Ваше величество, я вашей воле всегда послушная, — пробасила Нюточка и пошевелила черной гусеницей усов…

Степан Гордеевич сел на кровати так резко, будто из-под тяжелой воды вынырнул. Сначала подумал, что это сон его так напугал, а затем в доме раздался звон бьющегося стекла, и купец понял, что странный шум тревожил его давно, просто спал он крепко. Соскочив с кровати, Степан Гордеевич первым делом бросился проверять, все ли в порядке с Настасьей. Но комната дочери была пуста.

Да что ж это такое?!

Букашкин заспешил вниз по лестнице, прямо так как был: босой, в одной ночной рубашке.

— Настенька! Петька! Наташа! — выкрикивал он в надежде, что хоть кто-то откликнется. Сердце сдавливало нехорошее предчувствие.

Никто не отвечал, только из оранжереи слышались мужский голоса и возня.

На ходу схватив около камина внушительный совок для угля, Степан Гордеевич понесся в оранжерею.

С порога позвал еще раз:

— Настенька!

Вместо Настеньки навстречу ему вышел плечистый бородатый мужик в форменной кольчуге Богатырей земли русской, и сердце у Букашкина закололо еще сильнее.

— Что, что с Настей?! — Степан Гордеевич попытался прорваться через заслон из железа и мускулов, но витязь стоял как каменный.

— Ваша дочь в надежных руках, сударь, но у нас к вам пара вопросов… Эй, эй вы со своей лопаткой поосторожнее, не в песочнице!

— Я тебе этой лопаткой сейчас как дам! — Степан Гордеевич и вправду со всего размаха влепил совком по шлему-луковке, так что у витязя явно зазвенело в голове. От второго удара царский человек уклонился, но спас его от неминуемой расправы только голос Настасьи.

— Все хорошо со мною, батюшка! А душегубца поймали!

Легче от этого сообщения Букашкину не стало, — какого еще такого душегубца?! — он поднырнул под закованной в железный налокотник рукой, смял попавший под ноги куст и… увидел то, что видеть не собирался…

Настасью в объятиях Платона Медведева ему тут же загородил выросший на дороге старший из богатырей. Опыта у этого мужа было поболе, чем у предыдущего. В том числе и в налаживании отношений с населением…

Одним движением он отобрал у Степана Гордеевича “совочек”, а в опустевшую руку тут же вложил свою лапищу с богатырским рукопожатием.

— Ну, папаша, какого сына вырастили! Если бы не он, положил бы тут вас всех черный маг, пикнуть бы не успели!

Купец попытался сказать, что он, может быть, и папаша, но насколько помнит, вырастил вовсе не сына, и вообще не понимает, что здесь произошло, но витязь (сразу видно опытного командира) слова вставить ему не дал.

— Гордитесь, гордитесь! Я отчет напишу, может еще и награду какую царскую получите за заслуги… Авось и вовсе род Медведевых в дворянство выведет.

Степан Гордеевич уже почти начал гордиться за Платона Алексеевича как за родного, когда вдруг вспомнил, что он-то сам не из Медведевых вовсе.

— Так я Букашкин, Степан Гордеевич, купец… — попытался объяснить он.

— Ах вот как? А я Трехглазов Богдан Самсонович, ну будем знакомы, — как ни в чем ни бывало ответил богатырь. — Выходит, зять ваш молодец.

— Так и не зять он мне, — растерялся Букашкин.

— Это почему это не зять? — возмутился богатырь. — Платон Алексеевич, ты почему еще не зять уважаемому Степану Гордеевичу?

Букашкин хотел было сказать, что де не для него доченька, цветочек аленький, цвела, да промолчал. Во-первых, перед глазами предстал совсем другой аленький цветочек с куском чужих штанов в зубах. А во-вторых, как же прямо в глаза самому настоящему Тридевятому богатырю сказать, что он, купец первой гильдии, считает чародея неподходящей для дочери партией?

Мысли эти промелькнули в купеческой голове практически мгновенно, потому что из-за спины Трехглазова показались Платон и Настасья. Молодой человек крепко сжимал руку девушки.

— Так я... хотел в подходящей обстановке, с подарками и сватами, как положено, — чуть смутился Медведев и нежно посмотрел на Настю.

— А мы тебе чем не сваты? — возмутился старший из богатырей и тут же хохотнул. — Да и подарочек у нас имеется, упакованный любо дорого поглядеть! Ну что, Степан Гордеевич, у вас товар, у нас купец! Отдашь дочку добру молодцу? С такой боевой женой только чародей и справится.

Букашкин потеребил подол ночной рубахи, поперебирал босыми пальцами ног, посмотрел на бородатого витязя, на зардевшуюся, но такую довольную Настеньку, на Платона, покрытого ссадинами и синяками, да и махнул рукой:

— Отдаю, лад с вами… не бить же...хех… совочком.