Аленький злобочек

Глава 5. Спать нужно по ночам!

С момента возвращения в оранжерею Атрокс не находил себе места. Хотя вроде у него и выбора не было: куда поставили, там и место. Но рядом была филактерия, с любовью вырезанная и отполированная, хранящая прах внутренних органов, вместилище его магической силы! Не случайно Атрокс выбрал формой стальное яйцо, символ мужественности!

Как могла эта безмозглая самка столь неуважительно к нему отнестись?!

Испачканная в земле, филактерия лежала на краю стола и грозила вот-вот скатиться. Теперь, когда после сокрушительной победы над гусеничным Атрокс вновь обрел уверенность в себе, пришло время решительных действий! Неважно, кто ты и как ты выглядишь! Важно, что на что ты способен!

А для того чтобы что-то делать, нужно отрастить себе то, чем это что-то можно совершить. Сегодняшняя чехарда отвлекла его от самого главного – от выращивания конечностей.

Руки удобней. Но уродливей: бледные, как побеги бесхлорофильных растений-паразитов, и без здоровых, блестящих листьев. Так что тут ещё непонятно, где найдешь, где потеряешь.

Атрокс мысленно обратился к филактерии, чтобы усилить поток манны, и направил ее в созревшие почки. Однако встретил неожиданный отпор: почки хоть и созрели, но спали и отказывались расти в нужном направлении. Атрокс напрягся, поднатужился…

С громким “чпок!” треснул горшок, и в узкой прорехе показался белый упругий кончик .

Атрокс с одной стороны ощутил неловкость: будто оказался в порванных штанах перед приличными растениями, ой-ой-ой! Это же надо было так опозориться на всю оранжерею! С другой стороны, эти мещанские куры никак не вязались с обликом будущего Темного властелина.

Да! Это жест протеста! Он будет стоять вот так, открыто демонстрируя всем свой обнаженный корень, который клал он на стол, гадких несушек и мнение недовольных!

А чего ему стесняться? У него корень – о-го-го какой корень! Таким корнем только горшки ломать!

Атрокс послал луч силы в прореху, и корешок потянулся вперед, являя миру свою белесую маленькость.

Такой крохотный, а такой сильный! Атрокса залило волной умиления.

…Вот если бы филактерию надо было сломать, корни подошли бы идеально. Но Атроксу нужно было каким-то образом притянуть стальное яйцо к себе.

Нужно успокоиться.

Сосредоточиться на цели.

Атрокс отрешился от окружающего мира, раскинул в стороны листья, потянулся верхушечной почкой в астрал, выпрямляя стебель… И преисполнился солнечной энергии, которую направил в две крохотные почечки.

И они откликнулись!

То ли после пинка, то ли по-доброму пригретые солнышком, но Атрокс чуть не заурчал, ощутив, как заработали, делясь, клеточки, как потянулись вперед бугорки-побеги… Это было совершенно новое, ранее неизведанное наслаждение: когда веточки растут, словно текут из него, собираясь из мельчайших частичек и выстраиваясь в сложную, но столь гармоничную структуру. Это чувство можно было сравнить разве что с процессом, связанным у людей с размножением. Вот это набухание, удлинение, наполнение мощью и упругостью, и главное – ты сам себе хозяин, один на один с любимым делом, и никто тебе не указывает, как надо… Причем, не тебе.

Нет, все же нет. То, что Атрокс помнил из человеческого прошлого – жалкое подобие фейерверка, который он испытывал сейчас!

Побеги тянулись в правильную сторону, это оказалось совсем несложно. Атрокс быстро освоился с тем, как указать почке, куда расти.

Сложнее будет заставить ветку притащить филактерий.

Но сначала нужно до неё добраться. Это дело требует серьезного подхода.

Без пары часов сна не обойтись!

И, озаряемый солнцем, он погрузился в легкую блаженную дрёму.

– …бедолага! – Женский голос выдернул Атрокса из этого состояния, близкого к астралу, только приятного. Потому выдергивание было особенно раздражающим.

Атрокс сразу вспомнил, за что ненавидел людей, особенно – женского пола!

– А горшок-то оказался какой слабый! – продолжала верещать девица.

Это не горшок слабый, это Атрокс сильный! Как можно не понимать очевидного!

– Ой, что же это такое?

«Что же это такое?» – передразнил ее Атрокс про себя. «Что такое? Что такое?» Гуано сухое! Воистину, зелейники – низшая каста магов! Не знать таких элементарных вещей! Нечего руки свои немытые в чужой филактерии тянуть!

Однако девица не только не положила главный магический орган Атрокса на место – где взяла, – но стала вертеть его в руках. Разумеется, такое неподдельное восхищение филактерией немного льстило. Только лучше бы зелейница шла своими бабскими делами заниматься. Цветочки сеять, горшочки курочками расписывать… А не пыталась уничтожить филактерий костеца!

Насколько злодремучей нужно быть, чтобы не знать элементарного: символ мужественности, вместилище магической силы нужно держать в прохладе?! А она сунула его под кристалл!

От перегрева, особенно длительного, в нем магические силы слабыми станут!

У Атрокса от мысли об этом чуть все листья не вылезли.

И как только девица переставила его на стеллаж к филактерии (какая удача!), Атрокс сразу ускорил рост побегов-хватателей. Стеллаж стоял очень удачно, боком к столу чересчур энергичной особе, поэтому маг смог немедля начать кампанию по спасению самого дорого. Молодым побегам излучение кристалла неожиданно понравилось, и потянулись к нему, подгоняемые волей хозяина, но у самого Атрокса он вызывал стойкое отвращение. Он даже вспомнил, на что оно похоже, хотя это было сложно, уж слишком давно Атрокс испытывал какие-то телесные ощущения. Его буквально тошнило от проклятого излучателя! Ужасное соседство! Эй, девица, унеси отсюда гадкую штуковину!

Но сегодня все решили непременно довести его до безвременного листопада: мало кристалла под боком, так криворукая зелейница ещё что-то спалила, и едкий чад стал забивать нежные устьица на листьях, а через них – отравлять нежные клетки внутри листа.

Это стало последней каплей! И Атрокс изверг наружу содержимое пищеварительного цветка.

Вообще-то нормальный маг бы сразу понял, в чем дело, и убрал наконец проклятый осветитель! Но слабоумная девица обрадовалась! Видимо, она не только непроходимо тупа, но и имеет некоторые противоестественные наклонности. Однако когда последняя кость была исторгнута из цветочного зева, Атрокс испытал облегчение.

Всё же нет в мире совершенства! Мышь большая, но после нее нужно опорожнять цветок. От мух почти ничего не остается, но ими попробуй насыться. Пауки всем хороши, но слишком редко попадаются…

– Хочешь жареную перепелку тебе захвачу? Или котлетку? Всяко вкуснее мыши, – напоследок проворковала эта бескрылая курица, перед тем, как уйти.

Котлета вкуснее мыши?!

Да что она понимает во вкусах безжалостных хищников!

Наконец в оранжерее наступила блаженная тишина. Теперь, когда Атрокс избавился от глупой соседки по оранжерее и ставших поперек горла (если так можно выразиться) костей, он понял, что кристалл не так уж его и раздражает. Даже в чем-то успокаивает. Возмущение сходило на нет, а первая веточка, хвала излучателю, уже дотянулись до цели. После нескольких неудачных попыток Атроксу удалось обернуть плеть вокруг филактерии, и даже дважды… Ыть! Ыть!

Яйцо не притягивалось!

Атрокс от злости запустил рост второй…

И только тогда понял, что запустил его во всех смыслах. Пока он концентрировал все свои усилия на первой плети и старательно окручивал ею филактерию, вторая росла, как сорная трава в поле.

То есть в направлении кристалла.

Катастрофа! Атрокс пытался затормозить собственный импульс, но кончик плети рванул к излучателю, как мышь в нору. Маг с ужасом наблюдал за неизбежным столкновением, но и уже ничего не мог сделать…

Это сейчас случится.

Шесть.

Пять.

Его крохотная почечка падет жертвой его безответственности!

Четыре.

Три.

Черное отчаяние затопило Атрокса.

Два.

Один.

Последний крохотный зазор между веткой и кристаллом исчез, и точка роста ткнулась в кристалл.

Тот заискрил, и Атрокс на мгновение содрогнулся. Только потом до него дошло, что искры он видит чародейским зрением. Видимо, почка нарушила магический контур, и накопленная в нём Сила вырвалась наружу. Костец отчаянно потянулся к ней, чтобы втянуть…

Но кристалл погас!

Проклятый кристалл погас! Почему в нем было так мало манны?! Все просто сговорились сегодня довести Атрокса до белого каления, хотя на самом деле он черный маг!

Он уже собрался дать волю негодования, благо пахучий (и в этот раз очень вонючий) орган был переполнен, как до него дошло: проблема-то решена! Нет кристалла – нет проблемы.

А филактерия есть.

Его маленькая, сладенькая филактерия, которую он бережно обнимал своей веточкой. Он понемногу выпускал из себя недовольство, привлекавшее не до конца уснувших мух и не совсем проснувшихся ночных мотыльков. Погружаясь в сытый сон, Атрокс мечтал о том, что завтра – ладно, может, послезавтра, – он окончательно оплетет филактерию и укроет ее от жестокого мира своими листочками. Теперь-то, когда его радость в его ветвях, никто больше их не разлучит…

Ближе к вечеру с прогулки вернулась тетушка. Медикус оказался прав: моционы пошли ей на пользу. Вид у Марии Михайловны был цветущий: на щеках заиграл румянец, глаза заблестели… Будто разом помолодела она лет на пять, а то и все десять.

– Не спишь еще, Платонушка? – счастливо улыбаясь, полюбопытствовала она.

– Да разве тут уснешь?

Сна у Медведева и правда не было ни в одном глазу. Мало того что еще даже не смеркалось. Вырвавшись из дурмана фантазий, Медведев внезапно осознал, что ему предстояло под покровом ночи совершить незаконное проникновение на частную территорию, где находилась жертва его профессиональной ошибки.

Точнее, ошибка очень непрофессиональная.

Жертва считалась жертвой лишь по предварительным, пусть и очень убедительным данным.

А вот незаконное проникновение будет вполне реальным, если Платон вдруг попадется. И за него придется отвечать.

Вокруг как-то сразу похолодало.

– А я, пожалуй, пораньше сегодня лягу. – Мария Михайловна сладко потянулась. – Вот поужинаю и сразу лягу. Аппетиту себе нагуляла-а-а! Алевтина, идем, переодеться в домашнее хочу, – и зевнула.

Тетушка ушла к себе в спальню, совмещенную с гардеробной, а Платон, заложив руки за спину, тревожно прошёлся из одного угла гостиной в другой. Сдвинул мешавшийся на дороге стул, возможно, слишком громко, и продолжил свой путь. На душе легче не становилось. Видимо, чтобы обрести умиротворенность Марии Михайловны, променадить надобно по набережной, а не в четырех стенах.

Точно! Нужно пойти проветриться!

Только Платон намерился реализовать порыв, как в дверь позвонили, и спустя пару минут к нему подошел дворецкий с конвертом на подносике.

– Вам письмо-с, Платон Алексеич. – Он почтительно поклонился.

От кого бы это?

Медведев с чуть трясущимися от волнения пальцами (а вдруг это Настасья Степановна с мольбой вызволить ее из заточения?) вскрыл послание.

“Любезный Платон Алексеевич!” – начиналось оно, и, не узнав почерка, Медведев заглянул в конец письма. Писала Марфа Ивановна. Платон снова обратился к началу:

“Любезный Платон Алексеевич!

С прискорбием сообщаю, что Настасья Степановна не желает вас видеть. О том уведомил меня Степан Гордеевич Букашкин письменно и дал понять, что персона вы в доме Букашкиных нежеланная. Как и Кузьма Кузьмич. Вот видите, до чего довела ваша вспыльчивость и несдержанность! Даже не знаю, что поможет мне отмыть это пятно с моей репутации!”

Между строк читалось, что есть простой и доступный всем состоятельным людям пятновыводитель, и деловые люди всегда могут по поводу него договориться.

Но сейчас Платон переживал о другом.

Как же так?!

Неужто он был прав в отношении и купца, и Кузнецова? Выходит, Букашкин в самом деле замечен в противоправных действиях, а Кузьма с его странной легендой – подсадная утка?

Платон решительно поднялся в свою комнату, взял в руки перо… и задумался. Кому писать? Что? Как ни крути, а придется в чем-то признаваться.

Хорошенько всё взвесив, он решил обратиться с вопросом к своему факультетскому куратору, Святославу Егоровичу Калинкину. Тот был дружен с разные службами в силу богатого боевого опыта и широких знакомств. Медведев сообщил о некоторой черномагической активности по соседству. В остаточных количествах. Удастся ли Платону побороть сущность или нет, а все одно придется потом куда-то её девать. Ясно уже, что сам дух никуда уходить не желает. Так почему бы не решить проблему сразу? Тем более что сегодня ночью Платон с ним рассправится. Или он с Платоном. Здесь как повезет. И спросил заодно в письме о чужаке в Заонеже, некоем Кузнецове Кузьме Кузьмиче, описание которого дал подробно с просьбой узнать, не по мажескому ли ведомству оный проходит. Заклеив конверт, Платон вручил его дворецкому с просьбой отправить с самого утра магической почтой и два целковый дал.

На сердце стало спокойней. Правильно всё сделал.

Теперь, даже если попадется, будет у Платона оправдание!

А если он не вернется, то объяснение!

Медведев преисполнился героического настрою и готовности к самопожертвованию. Даже ужинать не вышел. А когда стало темнеть, отправился прогуляться, время от времени запуская по округе поисковые заклинания. Вокруг было спокойно. Видимо, все злодеи затаились, издалека чуя решимость будущего орденанта.

В черно-синем ясном небе, усыпанном звездами, занимался юный месяц. Платон прохаживался по улочкам, сопровождаемый лаем собак, которые передавали его друг другу, словно эстафетную кость. Мысли у него в голове бродили, как молодое вино, и все как одна совершенно несерьезные, как подобает перед подвигом.

Наконец огни в окнах стали тухнуть. Добропорядочные жители засыпали, чтобы увидеть столь же благочинные сны.

Один Платон крался к забору особняка купца Букашкина, вооруженный мелком и схемой пентаграммы. На брехливого дворового пса Платон напустил сонное заклинание и без труда вошел через ворота – хорошо следят за хозяйством у купца, петли смазывают, даже не скрипнули. А засов открыть обученному магу – что файербол запалить.

Медведев, таясь, двигался за кустами, пока не вышел к оранжерее. Она была почти темна, лишь небольшой кристалл слабо освещал переднюю часть застекленного помещения. Платон пошел к уже проверенному окну, и оно оказалось не запертым! Очень неосмотрительно! А если грабители? Он уже хотел задрал ногу, чтобы пролезть, как внутри послышался стук двери. Кого еще принесла нелегкая в глухую полночь?!

Платон упал на траву и затих, боясь пошевелиться. Внутри слышалось мужское бормотание. Заклинание? Хотя магических эманаций в воздухе не ощущалось, но Платон напрягся. В оранжерее раздался стук, грохот и короткое емкое ругательство, произнесенное вполголоса. И наконец слабым кристаллом-ночником высветился сам визитер. Это был паренек-слуга, тот самый, что поленился проводить Платона до ворот, спасибо ему, олуху. Неужто и отрока в свои непотребства купец вовлек?

Но нет, паренек подошел к стеллажу и, непристойно бранясь под нос, стал снимать оттуда горшок. Платон опознал в нем дикованное зубастое растение, которое Настасья Степановна принесла давеча с собой в гостиную, оставила и убежала. Блажь какая – таскать цветок туда-сюда среди ночи? Парень снова выругался, и из оранжереи понесло срамными газами. Просто какая-то эпидемия несварения в Заонеже! Платон взял на заметку быть осторожнее в питании.

Тем временем цветоносец скрылся в потемках и бухнул напоследок дверью. Все же очень повезло Платону, что не полез он в окошко чуть раньше! Прямо нос к носу бы и столкнулись.

Медведев подождал еще немного и, убедившись, что больше никто в оранжерею не ломится, бочком протиснулся в оконный проем. И едва не повторил выражения, сказанные недавно недовольным отроком, поскольку в темноте о что-то запнулся, кажется, какой-то корень или лиану и чудом удержал равновесие. Теперь его задачей было пробраться подальше от входа, чтобы спокойно вычертить ритуальные символы. Он зажег слабый огонек и приступил к непростому делу.

После ужина Настасья сказалась усталою и ушла к себе, чтобы действительно вздремнуть несколько часов. В оранжерею же вернулась тайком и после полуночи, когда должна была наступить финальная фаза приготовления декохта. Утром останется лишь найти добровольца-испытателя – мало ли беззубых калик на базаре – и план будет завершен. Сбережений хватит на первое время, после же и прибыли пойдут. Наверное…

Но в следующий момент ей внезапно стало не до мечтаний: крючок на двери в оранжерею был откинут…

А ведь Настя точно знала, что дверь заперла.

Глухая полночь – не самое лучшее время, чтобы одинокой деве проверять, не забрался ли во двор лихой человек, но деваться было некуда. Слишком многое зависело от сегодняшней ночи.

Припомнив, что верная соратница ее – мотыга – стоит тут же, в двух шагах от входа, Настасья осторожно приоткрыла дверь.

Та предательски скрипнула.

Девушка даже вздрогнуть не успела, как ей под ноги выкатилось яйцо.

Вот ведь! Надежно же под кристалл положила, тряпочками обернула…

Каменный бок диковины укоризненно ткнулся в носок туфли. Настя наклонилась и подняла яйцо, которое теперь казалось почти горячим. Знаки, вырезанные на его поверхности, едва заметно светились.

Сунув потеряшку в карман рабочего фартука (не до нее!), девушка аккуратно поставила на пол тарелочку с пирожком, захваченным для Костика. Все ж вынести с ужина котлету – это предлог надо придумать. А под пирожок на ночь и спится лучше, даже батюшка знает.

Освобожденная таким образом рука безошибочно нащупала черенок мотыги, прислоненной у входа. И именно в тот момент, когда маленькие пальчики храброй зелейницы сомкнулись на отполированной поверхности, за плотной стеной разросшихся папоротников раздался шорох.

– Кто здесь? – хотела пискнуть Настя, но от волнения голос её предал.

Только бы зелье не тронули!

Никто не ответил.

Тогда зелейница, прижав к себе мотыгу, пошла проверять оранжерею.

Свет зажигать не стала. Мало ли, примерещилось, а свет кто-нибудь из домашних увидит и батюшке доложит. Да и к чему свет, если каждую дорожку Настя могла пройти с закрытыми глазами, листочка не шелохнув.

Она и прошла. Мягкие домашние туфли сделали легкие шаги и вовсе бесшумными.

Поэтому когда Настасья увидела в самом дальнем конце оранжереи слабое свечение, а затем, аккуратно подкравшись, отодвинула лист папоротника, человек, сидевший на корточках к ней спиной, не обернулся.

Спина, к слову, была широкая. Хорошая такая спина… знакомая.

И затылок знакомый… с волнистыми темными волосами.

Если бы не эта знакомость и волнистость, Настасья бы уже давно огрела супостата по хорошей спине мотыгой. А тут притаилась и стала наблюдать.

Что понадобилось Медведеву (а это несомненно был он, сердце – тьфу! – приворотное зелье не обманет!) в их оранжерее? Да еще в этакой странной позе…

Меж тем молодой человек чуть сдвинулся с места, и Настасье стало видно мелок в его руке и незаконченный контур, который давал слабое свечение.

Это что еще за новости?!

С каких это пор купеческие сынки магией балуются?

Ехидный внутренний голос подсказывал, что с тех же самых, с каких купеческие дочки зелейством занимаются.

Да и с чего Настя взяла, что это вообще сын купца Медведева?

Не была она с ним знакома, – Марфа Ивановна в дом женихом привела, – и батюшка не был. В своих-то делах купеческих он, конечно, собаку съел и, в отличие от Костика, костей не выплюнул, а вот в ином чем обманывается иногда хуже маленького дитяти. Настя уже сколько его за нос со своим замужеством и зелейством водит....

Батюшка говорил про какую-то проверку и царский наказ… но была ли та проверка? И не стыдно самозванцу старика-батюшку было обманывать? Вот для чего бы царскому проверяльщику посреди ночи тайком во владениях Букашкиных круги мелочком рисовать?

Контур-то нехороший какой…

Не в том плане, что для чего-то нехорошего задуман – этих тонкостей Настя не понимала. Выведен неаккуратно, аж из-за кустов видать, что затоптал предположительный Медведев самый краешек пентаграммы, от колючих листов алоэ уворачиваясь. В таком исполнении, что ни задумывай, все одно боком выйдет. Тут даже для некоторых несложных зелий и то линию надо блюсти.

Тянуло Настасью выползти из папоротников и помочь, стертую линию дорисовать.

Но девушка решительно дала приворотному зелью укорот.

Нарочно стала гневными мыслями распаляться.

Так может круг-то как раз для того, чтобы приворотное зелье усилить? Чтобы неслась она, Настасья Букашкина, в объятия недобра молодца Медведева, земли под собой не чуя.

Ну погоди же!

Настя покрепче перехватила мотыгу и, действительно из папоротников вылезши, оказала негодяю совсем другой прием.

Твердый черенок уперся Медведеву прямо в широкую спину.

– Мел бросайте и руки вверх! – скомандовала зелейница, даже голос не дрогнул.

Молодой человек оказался на редкость послушным и мел положил, и руки поднял. Вот только и инициативным тоже очень. Поворачиваться к Насте лицом его кто просил?

– Анастасия Степановна… – начал злодей, а голос у самого низкий и какой-то мягкий-мягкий, как урчание кошачье, и глаза карие выразительно смотрят снизу вверх, с мольбою, – это не вы, это дух в вас злой говорит…

Так бы смотрела и смотрела на него Настасья, но вовремя опомнилась. Какой еще злой дух?! Характер может быть и не сахар, но чтоб настолько!

– Вы мне зубы не заговаривайте, сейчас как городового позову! – Девушка ткнула проходимца черенком мотыги в грудь, продемонстрировав серьезность своей угрозы. – Зачем к нам в дом явились?

Лже-Медведев забормотал вдруг быстро-быстро слова нерусские, непонятные и, руками хитрые знаки сделав, как закричит:

– Назови себя дух злобный, неприкаянный!

Настасья от неожиданности даже шаг назад сделала и мотыгу опустила. Обидно стало донельзя. Наглец этот еще глазищами своими тягучими с ожиданием так смотрит, поверила или нет.

– Ну знаете ли! – воскликнула Настя, изо всех сил дрожащую губу сдерживая. – Это уже самая низкая подлость! Сначала приворотным зельем опоили, а потом сумасшедшим прикидываетесь…

Губа совсем вышла из-под контроля и запрыгала-таки в унисон со сдерживаемыми рыданиями.

– Что? Не было никакого зелья… – пробормотал удивленно Медведев.

– Как это не было? – с некоторой даже обидой в голосе протянула Настасья и вместо того чтобы плакать вдруг икнула.

– Не было, – еще растеряннее произнес Медведев и глазами честными-честными моргнул. – Зачем?

– Ик! Что значит, зачем?!

– Разве на злого духа с приворотным зельем ходят?

– Ик!!!

– Анастасия Степановна, выслушайте меня, пожалуйста! Знаю, что вы не в себе, но вижу, что в вас еще теплятся остатки разума. Послушайте и поверьте, мы вместе со всем справимся.

– Ик?

– Кругом виноват я, Анастасия Степановна. В дом ваш я вовсе не со сватовством явился…

По Настиному разумению это было грехом наитягчайшим, но то что Медведев рассказал после, заставило ее смягчиться. Икать девушка прекратила на середине рассказа, а к концу и вовсе мотыгу из рук выпустила, к пальме прислонивши.

– Ну что стоите? – Она выпрямилась напротив юноши, руки в бока уперев. – Проверяйте, есть ли во мне злой дух. Хотя я бы на вашем месте лучше к Марфе Ивановне присмотрелась, на редкость вредная женщина.

– Это так не работает, – невольно улыбнулся Медведев, но все же стал делать какие-то пасы руками над ее макушкой, которая не доставала ему и до подбородка.

– Как вас зовут хоть?

– … м?.. Платон…

– А по батюшке?

– … Алексеевич… Помолчите секундочку.

Настя укоризненно засопела, но вопросы пока придержала. Хорошее имя – Платон. И дети будут Платоновичи…

Тьфу!

А говорит, не приворотное зелье…

И если не зелье то тогда… что?

Додумать она не успела.

– Действительно, нет никакого духа. Где же он? – недоуменно прошептал Платон

– Вы точно не царский проверяющий?

– Нет.

– И не мошенник?

– Анастасия Степановна… – укоризненно протянул Медведев. – Поэтому ваш батюшка мне от дома отказал?

– Так и вам какая печаль? – прищурилась девушка. – Сватались же понарошку. Или взаправду?

Молодой человек помотал головой, но в выражении лица читалось что-то такое, что Настя поняла, лукавит.

– Я готов нести ответственность…

– Любую? – насмешливо спросила Настасья.

– Любую. Какую скажете, – твердо и как-то излишне серьезно ответил Платон, а потом вздрогнул и ни с того ни с сего посмотрел в сторону входа, будто что-то недоброе почуял. – Анастасия Степановна, вы должны провести меня по дому. Это вопрос жизни и смерти.

– Тогда приходите ко мне завтра до обеда. Только через дверь, а не через окно как обычно.

– Настасья Степановна, вы не поняли, там… – напряженно начал он, как со двора вдруг послышался шум. То ли ломился кто-то через кусты, то ли дрался с ними. А затем раздались и крики. В окнах дома зажегся свет.

Настасья и Платон отпрянули друг от друга.

– Нельзя, чтобы нас застали вместе! – прошептал Медведев. – Ваша репутация…

– Давайте быстро через окно!

– А вы?

– А я уж как-нибудь, не впервой.

Платон развернулся было бежать, но во внезапном порыве схватил вдруг маленькую ручку Настасьи, запечатлел поцелуй на запястье и только после этого скрылся в кустах папоротника.

Девушка постояла пару минут, будто зачарованная, а потом пошла затирать туфелькой магический круг. Про свое пребывание в оранжерее еще можно будет сказать “не спалось”, а вот пентаграмму так уже не оправдаешь.

Филактерия!!!

Эта мысль билась в листьях обезумевшим мотыльком. Филактерия!!!

Этот малолетний болван посреди ночи куда-то потащил горшок с Атроксом, и самое дорогое выпало из пока еще слабых лиан! Их снова разлучили жестокие люди!

Атрокс был зол!

Атрокс был в гневе!

Он распылял свое недовольство, но все уходило в пустоту: подлый отрок вынес его на открытый воздух! Ночная прохлада заставила Атрокса поежиться. Устьица схлопнулись от перепада температур и надулись, как гусиная кожа.

Его выставили за дверь!

Это был ужасный удар! Атрокс от бессилия выпустил напоследок еще одно облако негодования, но парень уже скрылся в доме, бросив его одного на темном дворе!

Атрокс настолько погрузился в свою кручину, что не заметил, как ночной мотылек влетел в пищеварительный цветок, и понял это лишь после того как клацнули хищные лепестки. Мотылек был жирный. Упитанный такой мотылек. Видимо, хорошо его тут в темноте и прохладе улицы кормят.

В темноте, лишь слабо подсвеченной звездами и молодым месяцем, Атрокс уловил шелест крыльев. Его поздний, но очень полезный ужин летел к нему! Лепестки-челюсти гостеприимно распахнулись.

Возможно, его просто вынесли на охоту.

Возможно, не все люди такие тупые, какими кажутся.

А мотыльки все летели и летели! Вонь негодования сменилась ароматом удовольствия, и мотыльков прибавилось. Они танцевали перед цветком свой незамысловатый прощальный танец. О да, Атрокс – он такой: Великий и Ужасный, Несущий Гибель В Полуночной Мгле! Муа-ха-ха!

Даже обидно, что он не может расхохотаться своим широко распахнутым пищеварительным зевом.

И тут из темного дальнего угла раздался еле слышный цокот коготков. Мышь? Из тени появилась усатая морда, которая показалась Атроксу просто огромной.

Вызов!

Битва!

Насытившись мотыльками, Атрокс чувствовал в себе силы, чтобы сразиться с опасным противником. Кто победит в этом сражении: мускулы и когти или коварство и мощь интеллекта? Пробил час смертельного испытания!

Атрокс сосредоточился, стараясь выбрать лучший вариант ароматического оружия, но не успел: противник постыдно сбежал! Хо-хо! Атрокс сегодня в ударе!

И тут он услышал тихие шаги. Да они все сговорились сегодня! Все приличные люди, а уж тем более – растения, по ночам должны спать!

И в следующий момент до Атрокса дошло неприятное: тот, кто крадучись явился в ночь под чужие окна, – человек неприличный. Магическим чутьем он уловил мерзкую ауру гусеницегубого чернокнижника. Страх сковал зеленые чресла. Неужели его бросили здесь для жертвоприношения?

Тем временем подлый маг тоже заметил Атрокса.

– Ну что, подлая вонючка? – раздался мерзкий шепот над самым цветком, и гад со всей силы пнул Атрокса в горшок, и без того треснутый.

И доказал превосходство нижних оконечностей растения на человеком! Потому что корень Атрокса сломал горшок. А горшок сломал конечность гадкому чернокнижнику!

Может, и не сломал. Но врезал ему знатно! Так думать надо было, по чему пинать-то. Впрочем, Атрокс от этого только выиграл: враг скакал на одной ноге, а трещина горшке раздалась, давая больше свободы. Но уже в следующий миг злорадный настрой пошел на спад. Гусеницегубый взял себя в руки (особенно, пострадавшую ногу) и зашипел над Атроксом убийственное проклятье.

И тут то ли своевременный ужин, то ли Сила, впитанная из кристалла, то ли время, проведенное в обнимку с филактерией, тому виной, но Атрокс не испугался. Все его навыки в управлении ростом, выстраданные днем, вдруг оказались жизненно важными. Плети словно ожили и поползли вверх по штанине злодея, а после послушно утолщились, сжимая ногу. Но этого было мало, этого было недостаточно, чтобы передать всю ярость Атрокса!

Она прорвалась сквозь кожицу побегов острыми шипами.

–– А-а-а-ах ты, тварь поганая! – завизжал поверженный противник, пытаясь выпутаться из объятий Атрокса. – Да я тебя!… – продолжал он бранно, со знанием дела перечисляя все свои извращенные фантазии в отношении растительного, на секундочку, организма.

Сверху, в комнате с открытым окном, скрипнула половица. Враг на секунду затих. До него дошло, что он выдал себя в своем душегубном промысле, и теперь не Атроксу мстить, а себя спасать надобно. Он рванул сковавшую его плеть, вновь раня себя шипами.

– Кто там? – раздалось из открывшегося окна.

Кое-как выпутавшись, гусеницегубый припустил в темноту. Атрокс по доброй традиции поддал ему вслед из пахучего органа. Будет знать, гаденыш, с кем связываться!

Хотел Степан Гордеевич дождаться Петьку, но сам не заметил, как уснул. Снилось ему, что едут они с Настасьей по Тверской улице в карете, запряженной четверкой лошадей, а навстречу им сам император со свитою.

Поравнялись.

Букашкин, как положено, из кареты вышел и застыл в почтительном поклоне, Настасья и вовсе реверанс изобразила.

И вот диво, остановился и император, на мостовую сошел, а за ним и сын его, цесаревич Михаил.

Стоят, Букашкиных разглядывают.

– Ну что, честный купец Степан Букашкин, – говорит вдруг император, – отдашь дочь за моего сына?

Степан Гордеевич поначалу от такого предложения онемел и в удивлении уставился на его высочество. Цесаревич-то даром что наследник престола, сам лицом неказист, ростом невелик и смотрит с испугом, царскою ножкою улицу Тверскую ковыряет.

Ну как за такого Настасью отдавать?

С другой стороны, и не отдать как?

А император чует, что колеблется купец Букашкин, руку тяжелую ему на плечо положил, к уху приблизился и шепчет Петькиным голосом:

– Степан Гордеевич… Степан Гордеевич! Я чудищу эту вашу по за домом оставил… Тяжелая страсть, еще и лианы распускает!

– Тьфу ты! – Букашкин вскинулся и чуть не встретился с юнгой, наклонившимся над кроватью, лбом. – Не мог завтра утром сказать?

– Так как… Вы за ворота приказали, а я не донес… Вот каюсь, – ответственно отрапортовал Петька и тут же все испортил: – Кормить меня лучше надо.

– Иди-ка ты спать, голодающий, – Степан Гордеевич отвесил пацану ласковый отеческий подзатыльник, а сам повернулся на другой бок и глаза закрыл.

А ну как не ушел еще император из его сна? Букашкин-то, когда проснулся, отказываться передумал.

Не ушел, стоит и ответа ждет, смотрит водянистыми глазами навыкате, прямо как с портрета, в душу своего верноподданного.

Хотел было Степан Гордеевич со всем возможным почтением свое согласие дать, как вдруг на улице раздался шум, кто-то закричал.

Неужели, бомбисты?

А император ничего, обернулся только, да как начал чехвостить их по матери, будто и не самодержец вовсе, а опытный старпом.

Тут Степан Гордеевич снова проснулся и ошеломленно уставился в раскрытое окно, откуда и летели бранные слова.

Нет, точно не Петька, с его ломающимся баском…

Окончательно придя в себя, купец в два шага подлетел к окну и, перевесившись через подоконник, поглядел вниз.

– Кто там?

Под стеной что-то упало со звоном, будто тарелку разбили, а от кустов отделилась неясная тень и припустила к воротам.

– Держи вора! – завопил Степан Гордеевич. – Городовой!

Но ни городового, ни кого другого поблизости не было, даже пес на цепи не тявкнул.

Вот тебе и верный Полкан!

Купец накинул на плечи халат и побежал по лестнице вниз, осматривать причиненный урон.

Интересное дело, Петькино “по за домом” оказалось аккурат под окном Степана Гордеевича, и теперь у стены открывалась картина совершенно былинного побоища, посреди которого с победоносным оскалом возвышался Косинус Пендель. Горшок его был расколот с одной стороны, невесть откуда взявшиеся лианы топорщились с другой.

Степан Гордеевич не сразу и решился подойти к эдакому “воину”, а подойдя, был удивлен еще сильнее. Аленький цветочек выпустил не только лианы, но и острые иглами шипы на них.

Вооружился.

На одном острие болтался кусок разодранной черной ткани, на другом сверкала темно-красная капля – не иначе, добыча.

Нет, ну положительно, нет в стране порядка… То бомбисты на царя, то воры на купца Букашкина средь тихой заонежской ночи!

Степан Гордеевич слуг будить не стал, сам пошел проверить пса, уж больно тихо было. Полкан комочком лежал у будки и не шевелился.

Сдушегубили?!

Нет, спит без задних ног… Небось, снотворного с чем съестным через забор кинули.

Купец встал посреди двора, посмотрел на месяц в легкой пене набежавшего облачка и вздохнул.

Городового позвать?

Начнется беготня… Протокол заставят заполнять и подписывать.

А завтра дел по самые мачты. Перед отъездом надо и распоряжения в конторе дать, и склады проверить.

Ну его в пендель…

Кто бы ни залез к Букашкиным сегодня, после такой встречи больше сюда не сунется.

Молодец, Косинус! Пусть во дворе и растет – заслужил!

Надо только Петьке и Настасье сказать, чтоб пересадили.