Анархо

Глава 11. Разные раны

Цепкость дерева старого чуть покосившегося стола… Жесть выстроенных в ряд на подвесной полке квадратных баночек, обсыпанная белым горошком, поверх вульгарности красной краски… Светлые обои с кокетливой и настойчиво повторяющейся фигуркой Мэри Поппинс, улетающей на своём чудо-зонтике… Незначительные детали людоедски цепко впивались, капризно оттягивая на себя внимание, рассеивая, размывая… Лидс то и дело невольно приклеивался взглядом, то к одной мелочи, то к другой.

Вот прозрачность тюля, неумело прикрывающая бесстыдство небольшого окошка, чуть подрагивает, рассекречивая едва заметную щель меж рамой и лудкой. Вот чайная ложка, с мудрёной вязью на приплюснутой к концу ручке, словно хочет поведать истории своей молодости, когда кухонная утварь имела не только практическую, но и эстетическую ценность. Вот уныло покосившийся на бок алоэ, навеки увязший в излизанном временем керамическом горшке, всем своим чахнущим видом говорящий о заунывной тоске по хозяевам. Скорее всего, с самого лета не были…

Эти моменты кажутся ценными, нужными, без них никак… Словно разум сам стремится отодвинуть куда-то за порог сознания распластавшегося на кушетке товарища, чью юность плоти искорёжили несколько граммов слишком быстрого железа.

— Чего ты там застыл?! — уже не в первый раз нервно окликнул Лидса Барбер. — Воды ещё надо! Фирштейн?!

— Фирштейн… — отсутствующе отозвался Лидс, снимая чайник с небольшой плиты, в которую щедро выдыхал свою жизнь небольшой газовый баллон, через чуть изогнутый резиновый хвост. — Тёплая.

— А нам горячая и не нужна… — сквозь на силу чуть разжатые зубы буркнул Барбер, сливая воду в потрёпанную алюминиевую миску, с багровеющими лоскутами какого-то хозяйского тряпья.

Лидс снова провис куда-то ниже общей линии, в калейдоскоп образов, отпечатавшихся в памяти грязными подошвами, бегущими от неизвестности в неизвестность. Заплетающиеся ноги, вязнущие в размякшей земле… Немилостиво хлещущие по лицу ветви… Тяжесть в обвисших мокрыми верёвками руках.

Когда овраги балки и когтистость посадки остались где-то за сгорбленной под ударами мокрого холода спиной, а небольшой посёлок устелил путь чуть присыпанными мелкой щебёнкой улицы, в сердце раскалился стержень того, что принято называть надеждой. Здесь люди! А при людях не пристало убивать. Так не принято. Так не бывает. Хотя, конечно, это был всего лишь самообман. И люд, как только лето ускользало за горизонт, стремился расползтись отсюда по своим муравейникам. И убийства на глазах честной публики уже давно не были чем-то небывалым. Но всё же! Всё же…

Когда окно небольшого неприметного домика всхлипнуло стеклянным коротким звоном, уверенность в том, что горячая жизнь не остановит сегодня свой бег, отвердела, словно глиняный горшок в излизанной жаром пламени печи. Стены спасут, стены помогут, стены укроют от чужих глаз.

— Шить надо… — задумчиво протянул Барбер, нависая над Бэкхемом.

Отмытая от крови плоть уже не казалась столь пугающей своей обречённостью. Чуть продолговатая рана, чуть ниже рёбер, чуть глубже, чем могли бы восхотеть отнюдь не всемогущие Боги удачи простых смертных.

— Кожу порвало, но требуха целая, — продолжал озвучивать свой полевой диагноз Барбер.

— Ты уверен? — непривычно волнительно клокотал в суетном волнении Шарик, то подходя ближе к раненому товарищу, то отдаляясь и поглядывая в окно.

— Уверен, — негромко, но утробно рявкнул Барбер. — Сам посмотри.

— Да, ты думаешь — я чего-то в этом понимаю? Я что, доктор?

— От армии косить не надо было! — фыркнул лидер «Анархо». — Тогда бы и в доктора смог бы поиграть и в медсестру. Короче, шить надо. От перевязки толку не будет.

— А чем шить-то?

— Ну, не знаю. Поищите что-нибудь! Миха! — с раздражением окликнул он застывшего в немом исступлении Лидса. — Ну, что ты встал столбом! Пошукай по углам. Может, иголки с нитками есть. Давай, в темпе! А то зять твой с лишней дыркой как-то ублюдски смотрится…

— Сам ты… — бурчали что-то в ответ бледные губы Бэкхема, где-то вне взгляда, в то время как подёрнутые неведомо от чего нахлынувшей бездумностью глаза выискивали среди хозяйских вещей столь простые, но такие нужные.

— А, может, прижечь? — басил Шарик, потроша ящики небольшого узенького комода. — Знаешь, как в кино — раскалить нож и…

— Член себе прижги! Собака ты бешеная! — выкрикнул из соседней комнаты Бэкхем.

— Ага, — поддержал его Барбер. — Согласен с нашим «больным». Придурок, блин…

Кубизм старого комода выплёвывал своё содержимое, оставляя на затёртом паласе россыпь хозяйственных нужностей. Беспокойные пальцы скользили по немногочисленным полочкам, распахивали скромные баночки, да некогда пёстрые, но ныне поблекшие, шкатулочки.

— Что за хозяева… — шёпотом бурчал Шарик. — Ниток нет, иголок нет… Вот, шило есть! — радостно объявил, но тут же положил обратно в шкаф, уловив неодобрительный взгляд Барбера.

— Тут клей есть… — потряс чуть сморщенным тюбиком Лидс. — Вроде универсальный.

— Давай, — махнул рукой Барбер. — Если кожу клеит, будем Славика, как ботинок латать.

— Вы охренели! — устало взвился Бэкхем. — А как потом отдирать всё это?

— Как-нибудь! Лежи не рыпайся! — Барбер отпустил ему лёгкую затрещину и принял тюбик. — Сейчас чего-нибудь упругое найдём, ткань или ещё что, да обойдёмся на время… А уже дома подумаем…

Лидс впервые пристально вгляделся в рану. Небольшая, продолговатая. Словно кто-то приложил палец, да потом оторвал вместе с кожей. Казалось странным, что крови почти нет. Будто вся она переползла по мокрым тряпкам в алюминиевую миску, маскируя воду под вишнёвую или малиновую настойку.

Бесстыдно хотелось пить. Чего покрепче, да непременно попоганее. Взгляд на секунду уцепился за жёлто-зелёный, как молодая осень, дешёвый одеколон. Но разум в скорости отмёл шальную мысль, переведя внимание на завалявшуюся в ящике, а теперь стыдливо скукожившуюся на ковре, измятую мягкую пачку «Нашей марки».

— Я в сарай, — подхватил Лидс редкость набитых табачной трухой палочек, укрывшихся в морщинистой упаковке. — Посмотрю, может, есть что интересное…

— Не светись только во дворе! — бросил через плечо Барбер, в очередной раз омывая распаханность молодой плоти.

Пыль была тяжела и мясиста. Стремилась с потолка, повесившись на спутавшейся паутине. Чахла на старой тумбочке, насытившись холодной влагой. Гнездилась в трещинках заготовленных, очевидно для шашлыка, дровишек. Замаранным джинсам, казалось, уже нипочём грунтовый пол, принявший обмякшее тело. Хотелось просто сидеть, курить, пытаться растревожить струйками дыма одинокого тонконогого паука, зависшего в невидимости своей сети, аккурат, между покосившимся косяком и уныло привалившейся к стене лопатой.

Холод промокший одежды только сейчас заговорил мелким перестукиванием зубов — словно нещадные триоли, задорно текущие с рук пионера-барабанщика. Словно отряд советской юности, вышагивающий под раскатистую трещотку барабана, распевал чуть отличные мотивы с каждой новой сигаретой. Всего четыре песни. Всего четыре и скомканная пачка приземляется где-то в тёмном пыльном углу…

— Пошли в дом, — послышалось откуда-то из-за пределов мутного раздумчивого вакуума. — Надо шмот просушить, — резонно отметил Барбер, когда отсутствующий взгляд товарища оторвался от пустоты.

— Надо… Давай ещё чуть посидим, — похлопал Лидс по полу рядом с собой. — Тут хорошо.

— Ага, просто замечательно, — фыркнул Барбер, отмахиваясь от пыльной паутины, но, всё же, принимая приглашение.

— Подлатал Славика?

— Подлатал. Вова среди прочего дерьма бинтрезины кусок откопал. Стянули кое-как, склеили.

— Не отлипнет?

— Отлипнет, конечно. Но, надеюсь, хоть до завтра продержится… Там клей знатный. Так, чего ты тут расселся? — как бы невзначай перевёл Барбер тему.

— Нас погнали, как школоту… — снова погружаясь в нечто похожее на узкий полудрём, пробормотал Лидс. — Как сучек пугливых…

— Стволы — серьёзные аргументы, — пожал плечами Барбер.

— Этих тварей нужно наказать. Я никому не позволю обращаться с нами как с дерьмом! Ты со мной? — с вызовом глянул он в глаза лидеру фирмы, до сих пор не маравшей свою репутацию столь позорным бегством.

— Ты очень странным стал, Миша… Сначала уговаривал не лезть в это дерьмо. Теперь просишь нырнуть поглубже. Нам сначала нужно из этой задницы вылезти, а потом уже будем думать…

— Ты со мной?! — отметая все «если» давил настойчивостью Лидс.

— Да с тобой, с тобой! — раздражённо рявкнул Барбер, нервно шлёпнув по крепким пальцам, цепко впившимся в плечо. — Пошли сушиться, а то все тут подохнем от воспаления лёгких…

Одежда вялыми тряпками свисала со спинок расставленных у плиты неуверенных стульев, всё больше и больше обретая молодцеватость, вместе с твердеющей грязевой коркой. Ранняя ночь отпускалась на крохотный посёлок уверенными накатами. Вроде бы только-только небо затягивал сереющий саван, и вот он уже иссиня-чёрный. Минутная стрелка не успевает сделать и одного оборота и тьма уже чувствует себя полноправной хозяйкой.

Холод осеннего мокрого воздуха вальяжно протискивался в разбитое окно и норовил залезть под тонкие одеяла. Шарику с Бэкхемом совсем тяжко — им досталось совсем лёгкое, а потому парочка, набросила на себя ещё и старое хозяйское пальто. Однако, кровать это всё-таки не пол. А потому, Лидс справедливо полагал, что им периодически накрывающий перестук собственных зубов вовсе не мешает отойти в мир ночных грёз. Ближе к земле вольготными гадами струились настырные сквозняки, и даже постеленная на пол старая фуфайка, счастливо найденная в сарае, не собиралась их останавливать. Они словно ползли сквозь вату, усердно перебирая своими бесчисленными лапками, и принимались маршировать но заунывно скулящему позвоночнику.

— Егор, ты спишь? — подтолкнул Лидс Барбера под их козырным верблюжьим одеялом.

— Да уснёшь тут с тобой… — буркнул лидер «Анархо», недовольно перевернулся с боку на спину. — Всё ворочаешься, сопишь…

— Холодно. С щелей тянет. Может, получше окно заткнём?

— Найди чем, да заткни. И так подушку извели…

— Хреново помогает.

— Хреново, — согласился Барбер. — Можешь свою половину одеяла пожертвовать. Там ножницы лежали, — кивнул он куда-то в темноту кухоньки.

— Ага, разбежался.

— Ну, тогда не скули!

— Не скулю. Что делать будем, если не замёрзнем тут на хрен?

— Что-что… — казалось, даже чуть задумался Барбер. — С утра выйдем на трассу, поймаем кого-нибудь, да до города доедем.

— А как же басик Вовчика? Сходить бы посмотреть…

— А если эти козлы там засели? Да и вообще, палево.

— Ничего не палево. Номера левые…

— И на движке? — оборвал Барбер товарища. — Вова стопудово светанулся. Так что, про басик можно забыть.

— Думаешь, менты? — опасливо предположил Лидс.

— А какая разница? Менты, бандосы — одна кодла. Так что, вполне возможно, не только Шарик наш засветился.

— Ты о чём?

— Ну, пальцы-то откатанные в ментуре есть. Твои, в частности. Так что, если это менты, то, скорее всего, они там уже все отпечатки поснимали. Вопрос времени, когда выдёргивать наших начнут. Тебя, меня, остальных пацанов с приводами. Всё печально Миха, всё печально…

— Не нуди, — обидчиво отбрыкнулся Лидс, впрочем, прекрасно понимая, что Барбер нисколько не сгущает и без того вязкие тёмные краски.

Утро ворвалось нахально и бесцеремонно. Ворвалось грязной поступью, оставляя на ошмётках краткого и тревожного сна колючую изморозь, которую не отскребешь занемевшими пальцами, не отогреешь сбивчивым дыханием под одеялом. Казалось, плоть промёрзла до костей, даже не смотря на то, что пугливые синие цветки газовых конфорок цвели всю ночь. Тепло стремилось вверх, а у пола шествовал победным маршем кажущийся почти зимним холод.

Лидсу хотелось сжиматься всё туже и туже в крохотный кулачок, что готов забыться снова, зажмурившись от серой утренней хмари, нагло ввалившуюся в окраплённое морозными брызгами окошко. Думалось, дождь — именно то, чего не хватало, для финальной шлифовки потерянной и расхлябанной разбитости.

— Продрал глаза? — буркнул Барбер откуда-то слева, из комнаты, где ночью «делили ложе» Бэкхем с Шариком.

— Продрал, — отозвался Лидс, пытаясь отчаянно ухватиться за хвост призрака беспамятного сновидения. — Как Слава?

— Нормально, — отозвался самолично Бэкхем. — Валить надо.

— Надо, — согласился Барбер. — Сначала мы с Михой, а потом вы с Вовой. Слышал? — небрежно бросил он уже Лидсу. — Собирайся…

Утренняя хмарь сыпала на головы мелкое хрустальное крошево, под ногами плотоядно чавкало и задорно хлюпало. Хотелось кутаться в собственные руки и как можно глубже втягивать истоптанную мурашками шею в чуть размякшую шершавость воротника. Длинная кишка одной из немногих поселковых улиц всё никак не желала заканчиваться, упираясь в асфальтовую укатанность ведущей в город дороги.

— Я там, на тумбочке, денег оставил хозяевам, — понуро, в унисон погоде выдохнул Барбер, перепрыгивая очередную лужу. — Всё-таки, стекло вынесли… Я это к чему: у тебя монета на тачку найдётся?

— Найдётся, — мелко кивнул Лидс, ещё глубже утопая в совсем не спасительном воротнике. — Куда сейчас?

— В город. Дождёмся наших, — мотнул головой в сторону медленно удаляющегося временного пристанища. — А потом с домашнего медсестре знакомой звякну — пусть приедет, нормально зашьёт Славика. Рана пустяковая, но всё-таки…

— Могло быть хуже.

— Да, могло. В башку, например.

— А чего ты их оставил? — кивнул назад уже Лидс. — Подождали бы, пока соберутся.

— Нас четверо было. Палево. А вдруг эти суки по дорогам пасут?

— Да и так палево. Сразу видно, что по бурелому ломились. Грязные, как черти.

— Да, по такой погоде все грязные, как черти, — отмахнулся Барбер, наконец, выворачивая на трассу. — Ты же никого к себе не таскал? — словно между прочим поинтересовался он.

— В смысле? — не понял Лидс, благодарно принимая подошвами уверенность асфальтовой тверди.

— В смысле, много кто знает, где ты живёшь?

— Да, нет. Ты, Вова со Славой, сестра.

— А мать?

— Мать не знает, — уверенно, но беспокойно отозвался Лидс. — Думаешь, искать будут?

— Всякое может быть. Пока не выясним что это за типы, придётся у тебя перекантоваться. Вова, скорее всего, спалился. Ты, возможно, тоже. Славику тоже дома светится пока не стоит с дыркой в бочине. А мне…

— Чего замолчал? — хмыкнул Лидс, терпеливо дождавшись пока товарищ прикурит помятую сигарету, заботливо укрывая её от дождя непослушными руками.

— Да ничего. Мои пальцы тоже откатывались и не раз. Так что, хрен его знает. Но пока дома тоже не особый вариант сидеть. Знаешь же, как это бывает — приедут, как к свидетелю, а через пять минут мордой в пол и с пакетиком героина на кармане. И попробуй не запой. Да и вообще…

— Что «вообще»?

— Да… Короче, не ждут меня там. Сын, конечно, ручонки тянет. Но в остальном…

— Жена?

— Да, — Барбер шумно выдохнул, глубоко и, казалось, будто в последний раз, затянулся, — жена… Ещё как с моря приехала, как чужая. Хотя, давно уже чужая. Давно мозги высушивала: «У той — то! У этой — это! А у меня детские сопли, кухня, да муж не пойми кто!» Типа, если бы на выезда не гонял, а работал, как ишак, у нас бы всё по-другому было бы.

— А было бы?

— Да откуда я знаю! Я ей сразу сказал, как залетела: «Я такой, какой есть и другим не стану, не хочу становится. Устраивает такой муж, тогда вперёд — фату напяливай и пузо расти…» Но теперь нет никакого меня. Теперь есть «мы», но, почему-то, только когда ей надо. Когда всё плохо — есть я, тот, кто виноват во всем. А когда… Хотя, у нас уже давно ничего хорошего не осталось.

— Совсем ничего?

— А что могло остаться? У неё перед глазами её бляди-подружки, выскочившие замуж за кошельки. У них всё — топ. А я не могу этого дать и, более того, не хочу. Всё это — семья, свадьба… Сейчас, кажется, всё было для кого-то: родителей, знакомых, просто проходимцев, твердивших, что так надо… Для всех, кроме нас самих. И самое страшное знаешь что? — Барбер затянулся, не дождавшись ответа продолжил. — Мне кажется я её не любил тогда. Ну, когда женились. А потом… Мне даже казалось, что это судьба такая. Сама подвела куда надо. Дурак…

— Почему дурак?

— Потому что ничего не бывает просто так! Не бывает никаких подарков судьбы. Для нас — не бывает. И не будет! Рожей не вышли. Или кровью… Или нравом… Или ещё хер знает чем… Как сын родился, я по-другому на неё смотреть стал. Совсем по-другому. И она на меня тоже. Только я на неё, как на человека, а она на меня, словно на дерьма кусок! А я что, изменился? Да, нет… Таким же остался. Даже зарабатывать больше стал. Но, нет… Ей чего-то другого нужно.

— Поговорить не пробовал? Так, чтобы спокойно, по-нормальному.

— Пробовал. Но спокойно не получается. По-нормальному разучились. Уже год как разучились… Стыдно сказать, — досадно покачал головой Барбер, — мы уже несколько месяцев не трахались. Хорошие супруги, а? Я даже шлюху одну нашёл, что похожа, как сестра на неё! Прикинь? Шиза, блядь…

— И чего?

— А ничего!

Барбер со злобой сплюнул, нерешительно пожевал губы, словно раздумывая, стоит ли продолжать или нет. В конце концов, снова сплюнул, как-то обидчиво и почти по-детски шмыгнул носом.

— Прикинь, я её трахаю, а сам жену представляю… — всё же решился Барбер. — Нормально? У всех наоборот. Всё к шлюхам идут, для разнообразия. А я, как последний шизик, раздвигаю ноги продажной бляди и хочу верить, что меня кто-то любит… Ты знаешь, иногда даже получается! Ненадолго…

— Почему не рассказывал?

— А оно тебе надо?

— Ну, не чужие же люди.

— Так, надо или нет?

— Честно — нет.

— Ну, вот и всё.

— И что дальше?

— Дальше? — отчего-то усмехнулся Барбер. — А дальше пополнять задорную статистику. Знаешь, что большинство браков распадаются в первые три года?

— Слышал.

— Ну, вот, в тренде мы, похоже.

— Разводиться хочет?

— Хочет… — Барбер зло швырнул окурок во влагу придорожной зелени. — Вон тачка едет, — боднул воздух, в направлении ползущих в утренней хмари жёлтых глаз далёкой легковушки. — Давай тормозить…

Пожилой водитель вёз молчаливо, с настороженностью поглядывая на пассажиров в треснутое с краю зеркало заднего вида. Озябшие деревья придорожных посадок и молодцеватые столбы электропередач спешно пролетали мимо, словно отмахиваясь от пожухло притаившихся в старенькой, но ещё «бегающей девятке», фанатов.

Когда авто «чихнуло» дверью и, подпрыгнув на небольшой кочке, моргнуло на прощание габаритами, под ногами расстелилась шершавость укатанной в асфальт городской окраины. Она была одновременно родной и, в то же время, неуютной — грязной, вязкой в забытых дворниками улицах. Была, как нос у встречающей после долгой разлуки собаки — вроде бы знакомый и по-доброму привычный, но мокрый, скользкий, после которого хочется как следует вымыть руки. В холодную промозглость это чувство казалось особенно острым.

Забитый хмурым трудовым людом автобус ехал неспешно, мерно — словно и не спешил развести, спешащих отдать восемь часов своей жизни людей, на их персональные рабочие алтари. Переваливался с боку на бок, таща плотно забитое человечиной брюхо. Сопел, распахивая пасти-двери. Постанывал, замедляя свой вялый шаг и так же устало вздыхал, прощаясь с кратким привалом остановки. Когда выплюнул очередную порцию полупереваренных во влажной духоте пассажиров, через дорогу сгорбился мёртво чернеющий остов сожжённого ларька.

— Когда уже уберут? — хмыкнул Лидс, кивнув через плечо на выгоревшее, покорёженное, и зашагал в сторону дома.

— Да… — протянул Барбер, задержавшись на секунду. — Когда горел — красивее был.

Красно-рыжий кубизм трёхэтажного барака встретил будничной утренней суетливостью. Жильцы спешили покинуть тесноту подъездов, недовольно озираясь на проталкивающихся в обратном направлении.

— Пусто, — констатировал Лидс, едва заглянув в свою съемную квартиру. — Оля, похоже, в школу потопала.

— До сих пор с тобой живёт? — интересовался Барбер, скидывая влажность кроссовок.

— Со мной. Куда я её дену?

— Домой не хочет возвращаться?

— Не хочет. Я уже и сам не рад. Ютимся тут, как в консервной банке. Даже кровать вторую поставить толком негде. Да и не за что…

— Печаль, — кивнул Барбер, с интересом окидывая взглядом крохотную квартирку. — Скоро Слава с Вовой подъедут. Может, чего пожрать сварганим? Кишка кишке фигу крутит.

— Да, не вопрос! — с видом излизанного лучами софитов фокусника, распахнул Лидс холодильник, словно волшебный ящик, распиленный только что пополам вместе с улыбчивой помощницей. — Выбирай! — кивнул на пустоту полок, разбавленную парой яиц, одним сморщившимся помидором и склонившей голову набок пригорюнившейся упаковкой майонеза. — Есть ещё макароны.

— Давай уж хоть что-нибудь, бомжара… А я пока докторицу буду уламывать, — полез лидер «Анархо» в карман за, уже больше суток как, спящим телефоном. — Розетка где? Зарядиться надо…

Приехавшие, непривычно угрюмый Шарик и старающийся бодриться Бэкхем, ещё не успели дожевать разваренность макарон, а медсестра уже раскладывала по протёртым спиртом блюдцам холод медицинской стали. Аккуратные тонкие пальчики, тугая рыжая рулька на затылке, подведённые лисичьи глазки… При других обстоятельствах её пылающая красота непременно крепко приковала бы взгляды, но сейчас они понуро упали в пол, виновато прилипли к выщербленности досок.

— Придурки… — всё нашёптывала алость пухлых губок, когда руки старательно сдирали самодельный шов, да обрабатывали рану. — А если бы заражение?

— Да мы одеколоном протёрли. Там был какой-то… — словно нашкодивший детсадовец перед строгой воспитательницей, бубнил Барбер.

— Протёрли… Идиоты… — всё шипела медсестра.

Потом она поила Бэкхема водкой и забалтывала, даже, казалось, немного кокетничая. Потом прогнала всех, кроме пациента, на кухню. А потом, не прощаясь, ушла, оставив на теле Бэкхема шесть аккуратных швов, да чистую повязку. Чем Барбер приманил «докторицу» для Лидса так и осталось загадкой, а Шарика и «больного», кажется, и не интересовало вовсе.

Небо разразилось хлёстким дождём, как раз когда Оля начала скрести потроха старого замка изгрызенным неаккуратными зазубринами ключом. Пьяный, но подлатанный Бэкхем витал в царстве хмельных грёз. Барбер с Шариком тихонько играли в карты. Лидс же отчего-то, как только сестра переступила порог, обнял хрупкие плечики крепко-крепко. Словно вместе с теплом этого тельца к нему должна была перетечь уверенность в том, что всё, что есть печального — пустое. А всё радостное — настоящее, нужное и непреложное в своей обязательной для каждого искренности. Уверенность в том, что любой дождь когда-нибудь заканчивается.

До самой ночи они почти целибатно хранили девственность тишины, курили в крохотную форточку и ждали, когда закончится дождь, что так щедро лил холодные слёзы на морщинистое чело уставшего за день города.