Анархо

Глава 7. Особенности национальной несвободы

Тупо и упрямо давило виски. Суставы тихонько ныли, а мышцы поскуливали и подвывали. Так было всегда, когда разгулявшемуся адреналину не удавалось правильно выйти, раствориться плавно и мерно. Когда пик, вместо плавного спада, сразу сходит на нет. Например, в потной утрамбованности автозака. Барбер хвалил небеса, что эта консервная банка всё-таки вскрылась и лёгкие втянули влажную свежесть улицы. Впрочем, доступность такой роскоши оказалась недолгой.

Голые стены камеры, местами исчерченные пометованиями прошлых «пассажиров», также не давали разогнать по телу ещё не остывшую кровь. Снисходительно позволяли лишь привалиться к себе и протяжно ждать… Три выкрашенные «под подъезд» плоскости с местами вылупившейся из под краски былой белизной, да решётка — слабые магниты для даже для пытливого взгляда. Беседы тоже как-то не вязались. Их робкое сплетение то и дело прерывал злой удар каменной резины о гулкие прутья.

— Не базарить! — злой мачехой рявкал полицейский и грозил дубинкой.

Молодой парень, из «буддистов», пытался что-то возражать. Кажется, даже предлагал проверить поместится ли предмет угроз в полицейскую задницу. Через полчаса после того, как его выволокли за загривок и утащили в лабиринт коридоров, шутливого парня вернули уже молчаливым и зашуганным, едва заметно вздрагивающим от каждой гулкости. Барберу же хватало мудрости помалкивать. Он давным-давно усвоил — в ментовских застенках ты уже не личность, с правами и конституцией подмышкой, а просто кусок мяса, с которым могут сделать всё, что заблагорассудится. Может даже случится так, что кусок этот просто исчезнет, будто и не было вовсе.

В соседней камере кто-то вопил, что ему необходим ингалятор. Сначала раздражённая «дубинка» грозила и ему, но потом, то ли сжалилась, то ли испугалась. Всё же, нелепо задохнувшийся в обезьяннике гражданин звёздочек на погоны точно не прибавит, а может и откусит своим безуспешно хватающим воздух ртом.

Замок недовольно лязгнул, «соседа» увели, впрочем, быстро вернув на место, почти в полном полупьяном удовлетворении. Кажется, по дороге ему даже дали забежать в туалет.

— Ну, как думаешь, — подталкивал под локоть боец из «Forward fly crew», влетевший в голодную утробу автозака одним из первых, — долго ещё «мариновать» будут? Вроде бы как, три часа уже прошло. Должны, по всем понятиям, уже отпустить.

— Да, хрен их знает… — шепнул Барбер, поглядывая, не околачивается ли рядом «гавкающая дубинка». — Это же по закону. Кто их у нас соблюдает.

— А вдруг, заяву кто катанул?

— Да, ну… Когда такое было…

Барбер блеклой унылостью откинулся на замусоленность стены. Он и вправду считал, что хулигану написать заявление на хулигана — не просто моветон, а самое, что ни есть, полнейшее западло. Однако, время неспешно, но неисправимо тянулось, неся в своих тёмных водах лишь неопределённость. Злобная и насмешливая «серость» бродила туда-сюда мимо переплетённых прутьев решётки, иногда поглядывая внутрь камеры и выплёвывая грубость замечаний.

Наконец, в немощной гулкости нежданного коридора мелькнула яркость. Синяя куртка Бэкхема тащилась на понурых плечах своего хозяина. Низкорослый, но коренастый мент нетерпеливо пролязгал замком и легко, но, в то же время, презрительно грубо толкнул фаната через порог. Бэкхем, без вызова, а скорее с сожалением о никчёмной судьбе, проводил его взглядом и устало сполз по стене.

— Ну, чего? — оживился Барбер, а остальные, без одного десять фанатов, навострили уже давно успевшие сбросить румянец уши.

— Да, ничего, — отфыркнулся Бэкхем. — То же, что и всегда, только по десять кругов. Затрахали. «Почему подрались? Как всё было? Кто такой? Кто такие? Не пизди!»

Барбер понимающе кивал. Его допрос был много кратче, но суть имел ту же. Задёрганный полицейский протараторил давно знакомые вопросы за десять минут, объяснительная с невинным бредом исписалась за пять. На Бэкхема отчего-то времени отвели не в пример больше.

— А чего не выпускают? — бросил из дальнего угла кто-то из «буддистов».

— Хрен его… — брезгливо подёрнул щекой Бэкхем. — Сказали: «До выяснения личности могут и на двое суток задержать».

— Да, ну! — гулко зароптал фанатский люд.

— Когда такое было?!

— Без заявы нет предъявы!

— А ну, пасти захлопнули! — злобно прилетело с обратной стороны решётки. — Вот! — небрежно махнул рукой дежурный лейтенантик на заполненность камеры.

По утреннему хмурый капитан прошёлся по фанатам цепким взглядом, опустил в бумаги, снова прошёлся, снова опустил.

— Значит, так… — не без усилий поднял он затянутые хмарью раннего утра глаза. — Вот этого и этого, — кивнул он на Барбера и такого же бритоголового и бородатого фаната из группировки Златана, по прозвищу Репей, — на пальцы. Остальных — гони на хер!

— Понял, — кивнул дежурный. — Лысые! — гаркнул он в камеру. — Сюда подошли, руки вытянули!

Стальные кольца сухо щёлкнули на запястьях, оставив двоих прикованными к неподкупным прутьям.

— Там ещё три «курятника», пойдём, глянешь… — увлёк лейтенант капитана дальше по коридору, уже не обращая никакого внимания на четыре ладони, вывешенные в коридор грязным бельём.

— На тебе что-нибудь есть? — негромко поинтересовался Барбер у такого же прикованного хулигана.

— Да, нет, особо. Так, административка… — вполне буднично отозвался тот. — А на тебе?

— Тоже чисто.

— Ну, значит всё нормально.

— Ага… — досадливо усмехнулся Барбер и чуть дёрнул коротенькую цепь в стороны. — Уже нормально…

Когда усталый УАЗик жалобно скрипнул тормозами во дворе ничем не примечательной многоэтажки, «ночной лейтенантик», стиснув тугую чёрную папку, юрко вынырнул из машины и бодро зашагал куда-то к торцу дома. Водитель же вальяжно развалился в кресле, сладко и неспешно закурил. Уже немолодой чуть тучноватый мужчина, с глубоко въевшимися в уголки глаз смешливыми морщинками, казался дружелюбным, несмотря на отталкивающую серость полицейской униформы.

— Командир, — будто к старому знакомому обратился Барбер, из зарешёченного закутка «багажника». — А, может, угостишь цигаркой честного арестанта?

— Шпана ты, а не честный арестант! — беззлобно хохотнул водитель и протянул сразу две сигареты. Златановский лысый бородач любезно отмахнутся, Барбер же, помятуя о том, что наглость — второе счастье, забрал обе. Прикурил, с благодарственным кивком вернул зажигалку.

— А куда это мы прикатили? — решив, что втираться в доверие нет ни времени, ни особенного желания, напрямик вопросил Барбер.

— В суд, — легко и непринуждённо отозвался водитель. Видать никакой тайны в этом не содержалось.

— В суд?

— В суд, в суд, — не оборачиваясь, закивал он. — Вон там, — махнул рукой на угол многоэтажки, — в полуподвальчике.

— Суд в подвале? — не поверил Барбер.

— Ну, это ж тебе не областной какой… Мировые судьи, как раз для такой шантрапы, как вы.

— И когда заседание? — живо поинтересовался Репей.

— Да, прям сейчас. Только бумаги возьмёт, — кивнул водитель на соседнее пассажирское кресло, — и поедем сдавать вас по адресу.

— Как это так?! — возмутился Репей. — А мы разве не должны хотя бы присутствовать?

— А вы и присутствуете, — обернулся на клетку водитель, деланно серьёзно сдвинув брови. — Как раз сейчас стоите, слушаете, как судья приговор зачитывает, раскаиваетесь в содеянном, и обещаете, что больше так не будете! А, может, и не обещаете. Потом в бумагах глянете.

— Беспредел… — ухнув филином, упал Репей на твёрдую узенькую скамеечку.

— Это не беспредел, сынок, — криво но, даже как-то грустно, по-доброму, улыбнулся водитель. — Это служба такая…

Спецприемник встретил запахом извести и промозглой сырости. Ею пахнуло в самом предбаннике, когда от местных «серых» заправил новых гостей ещё не отделила узкая клетка, отгородившая угол небольшого коридорчика. В ней мучительно неторопливо плавал по застойному воздуху почти час томительного ожидания. За это время мысли о съестном превратились в маниакальные. В последний раз Барбер ел прошлым утром — не гоже идти на дело, а потом ещё и на схлёст, с полным брюхом. Нутро тоскливо и громко подвывало, привлекая внимание. Редкие проходящие мимо вертухаи глумливо поглядывали. Иногда даже делали в воздухе круговые движения, будто показывая малому ребёнку, как нужно работать ложкой. «Ам-ам… — приговаривали они пару раз. — Ам-ам…»

Наконец, руки бессовестно измазали чернью, грубо впрессовали, каждый палец по отдельности и ладони целиком, в форменную бумагу, отняли шнурки и ремень. Так, с уныло сползающими штанами и бесстыдно расхлябанными кроссовками, перед Барбером распахнула свои неприветливые двери первая камера. Отчего-то Репья поместили в соседнюю, вторую.

Сокамерники оказались немногословны. Глухо поздоровались, чуть лениво покосившись на новенького, указали варианты свободных «трёх досточек» для ночлега. Ровно столько полагалось на одного «гостя». Вдоль стен тянулись широкие деревянные нары, то тут, то там, закиданные одеждой и прочим нехитрым скарбом. Под торцевой стеной чернело приземистое, почти заподлицо с полом, «очко», над которым нависал угрюмый краник. «Глотка» здешнего унитаза была наглухо запечатана тряпьём, затянутым в прочный пакет. Очевидно, так обитатели спасались от тошнотворного запаха, что умудрялся просачиваться даже сквозь вакуум самопальной заглушки. Над туалетом, почти под самым потолком, в бетон стены вгрызлось зарешёченное продолговатое окно без стекла. Утренний свет, рассекаемый холодными прутьями, стелился по камере мягко, почти ласково.

— Это хорошее место! — в такт словам мелко кивал беззубый мужичонка, когда Барбер умостился на верхней наре в самом углу, аккурат под окном. — Только срать будут прямо под носом. Но, зато, когда вытяжку включать будут — не так холодно. Чуть дальше от окна — совсем дубняк, — кивнул он нервно трясущийся головой почти под потолок над дверью, в сторону вентиляционной шахты с решётчатым забралом. — На сколько опередили?

— Не уведомили, — не стал скрывать Барбер.

— А за что? — живо интересовался беззубый.

— За драку.

— Бывает, — сочувственно покивал беззубый. — Ты кого, или тебя кто?

— Слишком рано повязали. Мы не успели в этом вопросе разобраться.

— Ха! — почти по детски сверкнул счастливыми глазками беззубый, весело обернувшись на постояльцев. — Юморной парень!

Кажется, он хотел спросить что-то ещё, но дверь неприятно скрипнула, царапнув бетонный пол металлом обшивки. Молодой вертухай бросил всего одно слово: «Завтрак!» и обитатели камеры спешно заторопились на выход. Беззубый мужичок весело засеменил к двери, подтягивая свои сползающие засаленные трико. Бомж, что гнездился на нижней наре в углу под дверью, зашевелился и с каким-то суховатым скрипом сменил форму грязного катышка на нечто напоминающее прямоходящее существо. Седой осанистый мужик в растянутой тельняшке лениво зашаркал резиновыми сланцами. Пара молодых гопников, брезгливо сторонясь иных обитателей камеры, тоже пришла в движение по направлению к выходу.

Барбер было также вознамерился спрыгнуть со своих «трёх досточек», но вертухай остановил жестом, изрядно напоминающим нацистское приветствие.

— Вас это не касается, — сухо пояснил он.

— Совсем не касается? — растерянно уточнил Барбер.

— Заказы на питание оформляются в день поступления. Так что кормёжка только завтра.

— А иначе никак? Очень кушать хочется, — не стал таится Барбер, поскольку желудок уже давно и во весь голос пел свои заунывные песни.

— Сейчас — нет, — уверенно отрезал вертухай. — На ужин посмотрим, что останется.

С этими словами он проводил взглядом последнего состоящего на довольствии «гостя» камеры номер один и безапелляционно захлопнул дверь.

И время потекло. Сначала скоротечно, впитывая в себя детали и оттенки. Вот пришедшие с завтрака арестованные. Беззубый, благодушно и даже благостно младенчески улыбаясь, протягивает пухлую булочку с изюмом. Вот чумазый катышек бомжа мелко подрагивает в своём углу, очевидно погоняемый хлёсткими хвостами вечно сонных грёз. Вот гопников освобождают, ровно по графику, в 11:20 — в то время когда задержали. Вот им на смену приходит молодой вечно почёсывающийся нарик. Вот компания пополняется мужиком средних лет — завсегдатаем здешнего обиталища попаданцев в цепкие лапы серых нарядов.

— Это Витя, — пояснял Барберу, а заодно и всем окружающим, беззубый, тепло и многословно приветствовавший новоприбывшего. — Его жена из квартиры выживает, вот и вызывает ментов по два раза на месяц. Мол, Витёк руки распускает. Всё ждёт не дождётся, когда его в дурку на принудиловку сдать можно будет да квартирку продать.

— Тебе наверное, — хмурился седой и осанистый, — за длинный язык зубы повыбивали?

— Нет. Они сами! — не теряя блаженного благодушия отвечал беззубый. — Только этот вот, — засовывал в розовый рот грязный палец, — выбили. Но не до конца. Пенёк остался…

Когда камеру вывели на прогулку во внутренний дворик, небо распахнуло свою солнечную необъятность, а шумная и вечно разгульная улица как-то по-особому пахнула своей сокрытой от глаз торжественностью. Спецприемник понуро угнездился на самой набережной — одном из любимых мест отдыха горожан, где праздность, беззаботность и маленькие радости ввинчивались в каждый умощённый плиткой квадратный метр. Из-за толстой стены доносился девичий хохот и запах попкорна. Приторный, сладкий, маслянистый…

— Знаешь кафешку, тут рядом, пижонскую, с зелёными такими навесами? — лучился непосредственностью беззубый. — Так, нам там жрать готовят.

— Да, ну? — усмехнулся Барбер. — А, может, сразу кремлёвский повар?

— Точно тебе говорю! — не отступал мужичонка. — У них договор с нашей маленькой тюряжечкой.

— Ты лучше скажи, камеры по отдельности на прогулки выпускают?

— Ага, — бодро кивал беззубый. — Сначала первую хату, потом вторую, потом третью и четвёртую. Так учёт вести проще. Это сейчас заполненности никакой, а когда в одну хату, вместо сорока человек, по сто набивают, а то и по сто пятьдесят, тогда попробуй уследи!

— Ты, я смотрю, знаток, — чуть улыбнулся Барбер, окидывая взглядом нового знакомого.

Тщедушный, какой-то расхлябанный, щеки небриты и впалы, только вот глаза… Глаза лучились совершенно неестественной для этого места теплотой и почти детской наивностью. Похожий взгляд часто был у сынишки — ясный, любящий весь мир и такой глупый…

— А как же! — упирал руки в боки беззубый. — Я тут живу, можно сказать.

— Хулиганишь? — шутливо погрозил Барбер пальцем.

— Да, не, — пожал собеседник худенькими плечами. — Просто больше негде. На хату меня кинули риэлторы. В суде нашем, сам знаешь — если ты простой человек, попробуй докажи, что не верблюд. А так, хоть пожрать можно, да искупаться нормально, хоть разок в неделю.

— А в настоящую тюрьму загреметь не боишься, за постоянные прописки в этот «санаторий»?

— Так, я же ничего не делаю такого! — отмахнулся беззубый. — Это всё нарисовано на бумажке. Мелкие кражи, мелкое хулиганство и прочее. Наш участковый по фамилиям со своего участка проходится, да рисует всякое, чтобы отчётность была. Ну и меня, под некоторую мелочь сюда определяет, под разными фамилиями.

— Так, твою харю тут уже должны наизусть знать. Какие ещё разные фамилии?!

— Да, тут все в курсе. И что мелкие делишки менты рисуют, на тех, кого в глаза не видели. И что разных «клиентов», вроде меня, сюда определяют. Меня-то бесплатно, хотя бы. Многие вообще башляют! Как за гостиницу! — хлопнул он себя по коленям и расхохотался. — А! Как за гостиницу, понял? — не унимался он, заливаясь скрипучим, но искренне радостным смехом.

Время катилось погнутым колесом, налетев на удивительно недурственный ужин — суп, макароны с двумя маленькими сосисками, компот и сладкая булочка. Потом, мерно, с чуть слышным скрипом приглушённых разговоров, укатилось в ночь. Было холодно и неуютно. Вытяжка, протягивала через камеру, казалось, само дыхание севера. За пятнадцать минут низкого гула заблудившихся в системе вентиляции лопастей, камера успевала продрогнуть до заунывного поскуливания. Конечно, на нижних нарах было гораздо теплее. Но там бессовестно хозяйничали клопы и блохи, а потому «первый этаж» предпочитали лишь совсем немощные или бомжи, которых наверх местные «пассажиры» просто не пускали.

А утром колесо тягостно заскрипело, отказываясь двигаться дальше. Огрызалось, упрямилось, словно нарочно давая прочувствовать всю тягучую жуткую сладость момента. Момента, когда вместо завтрака пришлось поперхнуться пылью тесноты УАЗика… Когда коридоры районного УВД растянулись своей молчаливой непонятливостью… Когда Барбер и его почти что двойник-Репей разлучились по разным кабинетам… Когда твёрдый и тяжёлый кулак впервые ухнул в солнечное сплетение, украл из лёгких живительные невесомые кубики и заставил согнуться в неожиданном оцепенении.

Не посчитавший нужным представится следователь бил резко, хлёстко, с явным знанием дела. Костяшки яростно вгрызались, то в живот, то чуть выше, то лупили по почкам. Позже, когда усталость утяжелила руки, он молча усадил скованного наручниками Барбера за стол, сунул под нос какие-то бумаги.

— Подписывай, — спокойно напутствовал он, с тоном строгого отца, что, не отвлекаясь от газеты, советует разбитному отпрыску взяться за ум. — С моих слов записано верно, дата, подпись. На каждом листе.

В глазах плыло. Органы, казалось, работали в разнобой, пытаясь, то организовать забастовку, то выработать пятилетку за три года. Сердце колотилось, лёгкие тягостно и со свистом всасывали воздух, а перед глазами всё плыло и плыло. Плыла неразборчивая вязь чёрного на белом, из которой сознание избирательно выхватывало кричащие отдельности.

С применением физической силы… Грабёж… Имущество… Нападение… Не вяжущиеся друг с другом фразы вспыхивали, словно огненные цветы праздничного салюта. Только вот, где этот праздник? Чей он? В честь чего и какой годовщины? Мысли путались, скакали, очумело распускались и затравленно скукоживались.

— Что это за херня? — только и смог выдавить из себя Барбер.

— Чистосердечное, — буднично и даже с какой-то весёлой искоркой, отозвался следователь.

— В чём?

— А тебе не всё равно?

— Да вы тут совсем охуели?! — неуверенно и неосознанно привстал Барбер на подкашивающихся ногах.

— Давай-давай! — улыбнулся следователь. — Ты ещё пырни меня ручкой! Как думаешь, на сколько приземлишься после этого?

— Я ничего не делал! Там про грабежи какие-то! Что это такое?! — почти взревел Барбер.

— Рот закрой! — прикрикнул в свою очередь следователь. — Не хотим по-человечески, значит… Руки вверх вытянул! — приказал он, вставая из-за стола и нарочито медленно и церемониально доставая «Макаров» из грубой кобуры. — Руки… — повторил он, уже вдавливая ствол в колено арестованного. — А теперь за голову, — продолжил он, когда Барбер подчинился.

Цепь опоясывающих запястья наручников потянула за спину и вниз. Потом щелчок и выгнутые до невозможности руки так и застыли, заставив хозяина выгнуться, словно потягиваясь спросонья. Рукоять пистолета с десяток раз бесстрастным тараном врезалась под грудь, до того как сознание затянуло блаженным чёрным беспамятством.

Осознанность вернулась лишь в камере спецприемника и начала нехотя впитывать время. Ужин, бессонная, полная нервозного тремора ночь, потом утро и снова поездка в УВД. Снова скованные за спиной руки, снова небольшая разминка, парой ударов под дых. Измятая пластиковая бутыль, расправившая морщины от пухлости проточной воды, отпускалась на голову ухающим обухом. Била в висок, раздавала нещадные пощёчины, пыталась размозжить губы. На этот раз на обратной дороге мелкие капельки крови окропили-таки пол казённого УАЗика. И снова ужин, и снова ночь…

Тело сжималось в эмбрион, глаза беспомощно застывали на грубой окрашенности стены, а сокамерники лишь тихонько о чём-то переговаривались, да вздыхали. Даже беззубый прилипала не решался затрагивать струны тягучего времени, что застыли в мёртвом штиле, чтобы позже, под руками следователя заиграть тревожную мелодию тяжкого унижения.

Однако, на следующий день, вместо очередных побоев была лишь комната, гнетущее молчание и женщина, что непонимающе вертела седою головой.

— Да, нет же! — тихонько возмущалась она. — Тот был худой, а эти — прямо кабаны, — кивала она на Барбера с Репьём и четверых статистов, так же лысых, бородатых и, как на подбор, коренастых и упитанных.

— Да, вы присмотритесь получше! — наседал следователь.

— Да, нету его здесь! — стояла на своём женщина.

— Я вас не тороплю. Приглядитесь. Хотите, я их повертеться заставлю?

— Я вам точно говорю, — не сдавалась женщина. — Чего вы меня уговариваете?

— Уговариваю? — сурово сдвинул брови следователь. — Мы тут, понимаете ли, ищем, с ног сбиваемся, потому что кто-то, видите ли, любит по ночам по улицам бродить! И я ещё и уговариваю?!

— Ну, я же не могу оговорить человека! Нет того лысого среди этих… — она на секунду замялась, окидывая всю шеренгу взглядом, — Среди этих лысых, — всё-таки закончила, уже совсем тихонько.

— Съел, сука… — прошептал себе под нос Барбер, только сейчас сумев как следует рассмотреть следователя.

На вид ему было чуть за сорок. Приземистый, чернявый с редкой проседью, чуть полноватый. Морщины глубоко въелись в лоб, а изрядно крючковатый нос нависал над полноватыми губами соколиным клювом.

— Мразь, — беззвучно прошелестел Барбер. — Мразь…