Анархо

Глава 6. Это всё?

Провонявшиеся дымом пальцы снова сжимали обёрнутый в бумагу сор, что сейчас по инерции именуется табаком. Губы сухо обхватывали фильтр, коротко затягивались, под осудительные взгляды мамашек, вполглаза поглядывающих за своими спиногрызами, что пищали в квадрате детской площадки. Лидс давно заметил лицемерное просветление тех, кто ещё недавно видел во всех возможных пороках невинное развлечение и, по воле случая, давших этому миру новую жизнь. Казалось, ещё вчера эти же квохчущие девицы возвращались домой под утро, едва стоя на разъезжающихся ногах и своим гоготом будоражили спящий соседский гнев. Теперь они же глядят с осуждением, как куцый дым сигареты якобы летит в сторону их сосунков и, конечно же, приведёт ко всем возможным хворям, о которых без устали предупреждает минздрав.

Лидс поёжился. Несмотря на ласково растекающиеся по земле лучи вовсе не старого осеннего солнца, по коже то и дело пробегал слегка липкий холодок. Словно отгоняя свежие скорбные мысли, возвратные движения незримого веера приняли северный ветер из загоризонтного далёка.

Оля опоздала. Обещала спуститься минут через десять, но показалась из подъезда, забавно переваливаясь с ноги на ногу, только спустя полчаса. Руки оттягивали две спортивные сумки с упругими от натуги лямками. Сестра что-то нашёптывала под свой, обсыпанный уже почти выцветшими конопушками, носик. Её тоненькая миниатюрная фигурка смотрелась со столь габаритной ношей весьма причудливо. Словно это не хрупкое создание тащит громоздкие тюки, а они, чудесным образом паря в воздухе, служат ей костылями, помогая переставлять плохо гнущиеся ноги.

— Это ад какой-то! — грузно свалила она сумки под ноги брату. — Такое ощущение, что там не тряпки, а кирпичи! А ты чего сидел, смотрел?! — толкнула она Лидса. — Не мог на встречу выйти, помочь?! Твой, между прочим, хлам!

— Это твоя расплата за жилплощадь! — отшутился брат, поднял скарб на лавочку. — Как мать?

— Нормально. Вчера нализалась, как скотина…

— Бывает…

— Да пошла она! — фыркнула Оля, опускаясь на скамейку, рядом с братом. — Что за шмот? — кивнула сумки. — На продажу?

— На продажу.

— А откуда?

— Мариуполь.

— Фабрика какая? Дай глянуть… — потянулась сестра к замку, но брат хлёстко стукнул по ладошке.

— Фабрика… «Сэконд».

— «Сэконд»? На фига это через границу тянуть? У нас этого дерьма на каждом шагу!

— Вот-вот… — согласился Лидс. — Именно дерьма. А там есть точки, где нормальный буржуйский шмот.

— Нормальный, это какой?

— Ну, «Fred Perry», «Ben Sherman», «Henry Lloyd», «StoneIsland»…

— Ясно… Ваше, фанатское… У нас пацаны многие по этой теме прутся. Хотят на вас — идиотов, похожими быть…

— Ну, если хотят, пусть покупают. У меня недорого… Не то, что в магазинах. Мало того что, по семь кусков за поло просят, так ещё и фейком барыжат.

— Сестре бы хоть какую тряпочку подарил, хоть когда, — хмыкнула Оля, деловито прищурившись.

— Ладно… — бесцветно пожал Лидс плечами, не спеша расстегнул одну из сумок, чуть порылся и извлёк клетчатую бейсболку. — На, держи… — криво нацепил он на девичью голову подарок. — «Burberry»! Между прочим, не те подделки с рынка, что малолетки на бошки напяливают. Теперь можешь шарф на шею нацепить и на стадион, к остальному пижонью.

— Слушай, — сняла она кепку и принялась осматривать ровненькие швы, водить пальцами по мелкой ребристости фирменной ткани, — а зачем вы это делаете?

— Что делаем? — искренне не понял вопроса Лидс.

— Ну, выслеживаете друг друга после матчей, по лесам стенка на стенку дерётесь… На бокс бы, что ли записались, да выступали. И то толку было бы больше.

— А от бокса есть толк?

— Да, ты понял, о чём я. Просто, мне это непонятно. Или это у вас просто, как клуб садистов?

— Знаешь, — внезапно, даже для самого себя, очень серьёзно глянул на сестру Лидс, — ты ведь ни во что не веришь… Ни в Бога, ни в государство… Даже в светлое будущее не веришь. Я это знаю, ты ведь девочка умная. Светлое будущее оно для других, для тех, кто родился в другое время или в другом месте. Для нас написано вот что, — махнул он в сторону морщащих носы мамашек. — Плодить рабочую силу и пытаться найти в этом особый смысл.

— А ты нашёл какой-то другой?

— Я его придумал. Я и такие же, как я. Нас много. В каждом городе, где есть мало-мальски приличная футбольная команда, живут те, кто придумал себе этот смысл. Я не верю в то, что где-то там на небесах сидит мужик и наблюдает за всеми нами. Смотрит, кто грешен, кто свят. Но любит всех, каким бы подонком кто ни был. И при этом, не наставит тебя на путь истинный, а уже постфактум обречёт на вечные мучения. Справедливо? Я так не думаю. А, значит, мне не по пути с таким Богом. Да и остальных, сколько их там по миру, мне искать как-то не с руки.

Лидс достал сигарету, прикурил, нарочно выпустил дымок в сторону детской площадки. Улыбнулся возмущенно заклокотавшим мамашам.

— Есть ещё один Бог, которого я знаю, — продолжил Лидс. — Нас приучают молиться ему каждый день и час. С девяти утра, до шести вечера. Каждый будний день, в обязательном порядке. Но и потом он не выходит у нас из головы. Мы посвящаем ему жизнь, для того, чтобы обрести мнимую свободу, но всё плотнее обматываем запястья его сраными цепями. Каждый вынужден молиться на деньги, так или иначе… Но в них не обязательно верить. Можно выбрать свою веру, и она будет ни чем не хуже всего того, что нам втирают как истину. В бизнес школе… В церкви… Всё одно и то же.

— А у тебя, значит, вера в футбол? — искренне усмехнулась Оля, вынула сигарету и братских пальцев, глубоко затянулась и вернула обратно.

— Вера в символ, — спокойно проигнорировал Лидс усмешку, увязнув в спонтанном глубокомыслии. — Я верю, что есть за что бороться. Верю в то, что есть враг и есть друзья. Этот мир не дал мне ничего лучшего. Я не хочу быть за или против тех или иных политиков, потому что мне сложно понять, кто из них врёт больше, а кто меньше. Не хочу бороться с системой, потому как не знаю, что предложить взамен. А те, кто говорит, что знает — вполне могут оказаться лжецами. Я хочу видеть в своей жизни простые вещи, в которых не приходится сомневаться. Есть я, есть враг. И враг думает точно так же. И в этом мы единомышленники. А, значит, даже врага можно уважать. Уважать гораздо больше, чем всю эту лживую кодлу, что направо и налево раздаёт путеводители в счастливую жизнь и к царствию небесному. Человеку нужно во что-то верить… На мой взгляд, лучше верить в то, в чём не возникает сомнений.

— Думаешь, Лёша тоже этого хотел? — нежданно вспомнила Оля о покойном.

— Не знаю… Может, ты была права, и мне следовало об этом хотя бы спросить. Как, впрочем, и о многом другом… Ну, ладно, — резко поднялся брат, вновь нацепил сестре на голову бейсболку, обременил тяжестью сумок жилистые руки, — пойду я. Звони, если что…

— И ты звони… — прошептала Оля, уже в удаляющуюся спину единственного оставшегося в живых мужчины её корявой семьи.

Лидс шёл, не оглядываясь, прекрасно понимая, что цепляясь за воспоминания, лишь глубже увязнет в том мороке, что когда-то назывался нормальной жизнью. Не своей, нет… Такой же придуманной. Ведь, если оглянуться на то, что осело в прошлом сухим остатком, ностальгировать казалось совсем не по чем. Так что, лучше не оглядываться, даже на собственные фантазии.

Небольшую спальню заливал мягкий свет, струящийся через решето колышущейся за окном листвы. Солнечные зайчики время от времени скакали по глазам, заставляя чуть прищуриваться. А потому, Лидсу было трудно понять, заинтересован ли его товарищ, или просто веки берегут нежность сетчатки глаз.

Высыпанное из сумок тряпьё заботливо складывалось и сортировалось по стопочкам, после отправляясь обратно, но уже в строгом соответствии и избранным порядком. Поло — в одну стопочку, рубашки — в другую, ветровки — в третью. «Lambretta», «Burberry», «La Coste» и ещё с десяток брендов-соперников на рынке кэжуал-моды мирно соседствовали, будто понимая, что здесь они вне конкуренции, а просто для того, чтобы позволить обычно у парню из России заработать пару монет.

— А та светлая рубаха «Ben Sherman» — вроде мой размерчик? — интересовался Барбер.

— Не знаю, вроде… — пожимал плечами Лидс, продолжая сортировку. — Ты извини… Как привезли две недели назад, так никак не разберу по-человечески. А сейчас, коль пару минут свободных есть…

— А то поло «Fred Perry»? «XL», вроде? — не унимался Барбер, тыча пальцем, то в одну, то в другую тряпку.

— Егор, чего ты, вокруг да около, бродишь?! Нравится что, так и скажи!

— Рубаха и поло. Шерман с Фредаком… Сколько стоит?

— Рубаха — полторы, поло — штука. Но, для тебя бесплатно. Ты же, всё-таки…

— Не гони пургу! — чуть рыкнул Барбер, достал из кошелька три купюры и без лишних прелюдий засунул Лидсу в задний карман. — Не тебе сейчас в благотворительность играть. Через пару недель мои возвращаются. Сам понимаешь…

— Я съеду, не волнуйся. Только комнатку какую найду…

— Да, по мне — живи хоть сто лет! Но в такой тесноте вчетвером… Да и моя меня сожрёт.

— Да, всё я понимаю! Не парься. Держи, — протянул Лидс аккуратно свёрнутые рубашку и футболку-поло. — Носите, как говорится, с удовольствием и в кипятке не стирайте! А вообще, простирни. Всё-таки, секонд, хоть они и обрабатывают…

— Да, ну! — отмахнулся Барбер, смешно стягивая домашнюю майку с «весёлым Роджером» и облачаясь в новенькое поло. — Я сегодня хочу жопу этим чертям порвать, будучи «на фирме». Мы же модные пацаны?

— Под курткой же майка. Кто о твоей фирме узнает? — усмехнулся Лидс, продолжая методично складывать своё «богатство».

— А я не для кого-то одеваюсь, а для себя. Мне достаточно того, что я знаю!

Уверенный стук в дверь отвлёк от не самого увлекательного занятия. Слава Бэкхем и Вова Шарик явились одновременно, будто сговорившись, хотя, может, так оно и было. За небольшим круглым кухонным столом казалось тесно. Ноги периодически друга задевали, локти отвоёвывали себе пространство на глади местами исполосованной ножом столешницы.

— Короче, — начал Бэкхем, откупорив пиво и сделав долгий глоток, — не соврал «наш клиент». Барыжат прямо из ларька, что на остановке.

— Как проверил? — поправляя воротник обновки, дабы обратить на неё внимание окружающих, интересовался Барбер.

— Как-как… Как в детективах! Проследил. Берут, раскумариваются в ближайшем же подъезде и потом косорылые выходят. Не соврал «пианист».

Лидса едва заметно передёрнуло. Несмотря на то, что он не считал себя человеком излишне чувствительным, но к манере Бэкхема придумывать прозвища, основанные на довольно жутких фактах, привыкнуть никак не мог. Дельца-Марка он окрестил пианистом, сразу после того, как Лидс отбил тому руки. Стоило лишь отъехать от точки возмездия каких-то пару километров и прозвище явилось миру. К слову, Шарик стал Шариком как раз с лёгкого слова Бэкхема. И вовсе не потому, что бритая Вовина голова напоминала снаряд для боулинга. Просто однажды Шарику сильно разбили голову бильярдным шаром. После того случая он стал более задумчивым, а ещё получил своё прозвище.

— Ладно, — Барбер выдохнул, то ли облегчённо, то ли с ноткой какой-то грустной обречённости, — тогда давайте собираться. У нас на всё про всё два часа. Игра вот-вот начнётся. Итого полтора часа, плюс перерыв — пятнадцать минут, плюс выход со стадиона. Короче через два часа уже нужно быть на позиции. Так что, хватит сиськи мять. Погнали!

Модные крепкие куртки скрыли одинаковые тонкие худи с капюшонами. На шее, вместо шарфов, повисли полумаски. В карманы отправились строительные перчатки. Пальцы Барбера и Шарика сжали тёмные двухлитровые бутылки.

Ключ провернулся в замке дважды, и пружинистые ноги поскакали через ступеньки, а после уверенно принялись втаптывать в асфальт городскую пыль. Со стороны компанию можно было принять за кучку молодых алкоголиков, затарившихся пивом и спешащих к ржавой коробке ларька, в надежде, что дешёвая самопальная водка ещё осталась в наличии.

Пятьдесят метров, и чуть вспотевшие от волнения пальцы вползают в норы растянутых перчаток. Сорок, и капюшоны покрывают головы, а маски затягивают лица, до глаз. Тридцать, и компания переходит на полубег. Двадцать, и бутылочные крышки летят на асфальт, а городской воздух ещё явственнее начинает дышать тем, что когда-то было нефтью. Десять, и кто из парней зло бормочет: «Понеслась!»

— Эй! Эй! — принялся Лидс тарабанить, сначала в зарешёченное окошко, а потом и в закрытую для покупателей дверь с тыльной стороны ларька. — Горите! Вы горите! Разве вы не чувствуете?!

— Как горим?! — распахнула дверь женщина средних лет, выкатив испуганные чуть мутные глаза.

— Так… — пространно бросил Лидс, бесцеремонно схватил продавцу за волосы, выдернул из ларька, словно неподатливую пробку из винной бутылки.

Женщина было хотела что-то выкрикнуть, но крик сбила на корню звонкая оплеуха, безоговорочно опрокинувшая торговку наземь.

— Так! — повторил Лидс, вновь схватив продавщицу за волосы и направив её взгляд в сторону ларька.

Барбер с Шариком вовсю поливали внутреннее убранство «продуктовой коробки» бензином, а Бэкхем уже поджигал смоченную горючим тряпку.

— Это всё потому, что ты торгуешь не только тем, что на витрине. Понимаешь о чём я, сука?! — обозначил Лидс последнюю фразу мощной пощёчиной.

— Я просто продавец! — затравленно сжалась торговка, безуспешно пытаясь унять крупную дрожь. — Пожалуйста, не трогайте меня. Я не хозяйка! Мне что говорят, то я и делаю!

— И это единственная причина, почему ты здесь, а не там! — кивнул Лидс на ларёк, внутрь которого уже летел полыхающий запал.

В мгновение ока железная будка превратилась в нечто, напоминающее печку-буржуйку. Бензина было не так много, но пламя объяло, казалось, каждый квадратный сантиметр нехитрого интерьера придорожного ларька.

— Красиво… — вполголоса промолвил Бэкхем, прежде чем четвёрка друзей сорвалась с места и юркой змейкой скрылась в бесконечном лабиринте дворов.

Они успели. Могли даже не особенно торопиться. Хотя… Нет, не могли. Подвести фирму — грех, гораздо более тяжкий, чем неосторожность в щекотливом деле. Но они успели соблюсти праведность, и околофутбола, и всей остальной жизни, в которой закон писанный, никак не вязался с законом совести тех, кто познал грани бытия, о которых шепчется лишь междустрочье уголовного кодекса.

Работа, которую обязаны делать «люди» в погонах была выполнена «нелюдями» в полумасках. Жёстко, безоговорочно, дерзко… Охваченная огнём железная коробка ещё держала все мысли, когда, петляя по подворотням, фэны скидывали в урны отслужившие своё одинаковые худи, пропахшие бензином перчатки, приметные маски с костлявой челюстью, не обременённой плотью. Когда улики упокоились в мусорном жбане, компания сменила направления на противоположное, в сторону Центра, а потом ещё чуть восточнее, к назначенному месту.

Унылый вечерний трамвай вёз неспешно, крутобоко покачиваясь из стороны в сторону. Не самый быстрый вид транспорта, но такой неприметный. Словно дряхлый старик, каждый день настырно плетущийся на трясущихся ногах в «Союзпечать», чтобы в обмен на несколько монет взять худой номер привычной ежедневки. К нему давно притёрлись, и никто уже и не видит в нём кого-то, способного удивить. Просто антураж. Просто часть этого мира.

Трамвай выплюнул четвёрку молодых людей примерно в километре от точки сбора. Мысли, как по щелчку переключились в режим другой жизни. Жизни вокруг стадиона, принципиальных матчей, заклятых оппонентов.

Шли с оглядкой, чуть вжав головы в плечи, цепляясь взглядом за подозрительность или, напротив, слишком показное легкомыслие чужих взоров. Автоматическая оскаленная затравленность… Включается в день матча. Каждый раз, из тура в тур. Каждую игру, дома ли, на выезде ли, глаза ищут чужих разведчиков — скаутов. Выявить во множестве прохожих вражеского скаута — задача не из простых. А если скаут хороший, то и вовсе почти нереальная.

Ещё совсем недавно Бэкхем был скаутом. И скаутом приличным. Лидс же в последний раз самостоятельно выслеживал оппонентов пять лет назад, но хорошо помнил каково это. Стараться быть неприметным, не глазеть, уметь вычислить настоящих футбольных хулиганов среди множества простых и не очень простых болельщиков — умеренных ультрас. Последнее — самое важное. Накрыть группу рядовых «шарфистов» — бесславная победа, граничащая с позором. Ведь далеко не все фанаты готовы воевать за свою команду. Радикальный околофутбол — это особый клуб. Бьётся тот, кто готов биться и победу лишь над таким соперником можно, без зазрения совести, забросить копилку своей фирмы.

Лидс всё помнил… Как выследил группу приезжих московских хулиганов. Как, уже на выезде в Зауралье, проследил за группой самых топовых местных радикальных ультрас и навёл на них хулиганов «Cityzens». Как его самого вычислили и лишь быстрые юные ноги спасли от того, чтобы эти самые ноги не переломали фэны из Самары… Но сейчас он был по другую сторону этой игры в прятки.

Расширенная ударная группа «Анархо» перетаптывалась в закутке меж гаражных коробок, когда их лидер и основные приближённые показались из-за поворота. Двадцать человек. Полтора десятка крепких парней — боевая основа фирмы. Плюс пяток претендентов, жаждущих проявить себя в деле. По меркам столицы — те такая большая сила. Да и по провинциальным тоже. Однако, при грамотной координации, два десятка отчаянных и борзых могут провернуть настолько дерзкую акцию, о которой будут помнить ещё долго.

Примеров история знала множество. И один из них в вечные страницы вписало «Анархо», два года назад, с чистыми руками одолев оппонентов, количественно превосходящих почти вдвое. Очумелым кратким напором подопечные Барбера загнали врага в канаву для водопроводной трубы, выбраться из которой парням из Сибири было крайне сложно. Любая попытка пресекалась ударами в голову. Это была чистая тактическая победа, слухи о которой разлетелось по всей России.

— Почему на углу не дежурите?! — с ходу рыкнул Барбер в толпу. — Совсем охренели?! А если скаут выглянет из-за угла?! Хотите, чтобы нас тут накрыли!

— Да угомонись ты! — спокойно ответил парень с хипстерской бородкой и кепкой, ровно такой же, какую Лидс утром подарил сестре. — Вот, дозорный, блин…

Он махнул рукой в сторону двухэтажной постройки, что соседствовала с небольшим гаражным комплексом. На крыше неприметно, полулежа, утроившись за отбойником, грыз семечки парень, непринуждённо поглядывающий на происходящее снизу.

— Прикольно, — искренне удивился Барбер. — А как он туда залез?

— Пожарная лестница… — пожал плечами обладатель пижонской бейсболки.

— Надо будет на заметку взять… — пробурчал лидер фирмы себе под нос. — Шлейф, у тебя связь с Буддой?

Худощавый высокий парень послушно протянул Барберу трубку. Брать с собой телефоны на акции было не принято. Сказывалась паранойя, по поводу отслеживая полицией по сим-картам, да и отправлять на покой дорогостоящие аппараты, разбитые чужими ногами, никто раньше времени не хотел. Потому, лишь пара-тройка человек кидали в карманы дешёвые сотовые, с зарегистрированными на «Васю Пупкина» симками.

— Не звонил? — без лишних нежностей поинтересовался Барбер.

— Звонил, — кивнул Шлейф. — Наши «клиенты» сначала по прямой в центр шли. Потом во дворы какие-то свернули. Хрен его знает зачем. Может, обоссаться… Но потом вывернули снова. Неспешно идут, шизят по дороге. Где-то минут через сорок, вроде бы как, должны на точку выйти.

Шлейф был парнем деловым и в целом весьма серьёзным. Начальник отдела в довольно крупной консалтинговой фирме. Дорогая машина. Просторная квартира и дом за городом. Каждые полгода отдых заграницей. Прозвище, прилипшее с лёгкой подачи Бэкхема, совсем не вязалось с образом. В особенности, если знать историю его происхождения. А потому, Лидс, всякий раз, когда слышал слово Шлейф, непроизвольно улыбался. Ведь мысль, что столь представительный в обычной жизни человек мог «пустить голубка» в переполненном фанатами автобусе, просто разрывала шаблон.

— Хорошо, — резюмировал Барбер. — Курим, разминаемся и двигаем…

Конечно, закурили немногие… Лишь сам Барбер, да пара человек, в коих бойцов вскормила улица, а никак не спортзалы. Остальные же, пышущие здоровьем и молодецкой злобой ребята, принялись обматывать кулаки эластичными бинтами, мелко подпрыгивать на месте, помогая волнительному ожиданию перевоплощаться в, пока что лёгкие, инъекции адреналина.

Лидс тоже не курил… Лишь после смерти Лёни немного расклеился. Но сейчас всё это было уже в другой жизни. А в этой, что цветёт в царстве околофутбола, не существовало смерти родного по крови близкого человека… Не существовало отрёкшейся матери… Не было унылого и депрессивного расковыривания старых ран… Был лишь враг. И враг этот уже шёл на битву.

Удобные кроссовки резво зашелестели. Сначала по вкатанной в грунт мелкой щебёнке, потом по затёртому асфальту. Улица, переулок, снова улица, тихая подворотня. Контрольный звонок Будде, с того конца провода конспект отчёта дружественного невидимки-скаута. Всё в силе…

Лидс заметно нервозно переминался с ноги на ногу, злобно выглядывал из-за угла. Время играло против. Если жители уютного маленького закольцованного дворика, испугавшись соседства с двумя дюжинами молодчиков, вызовут ментов — не видать жаркой битвы и славной победы. Не видать ответа за прошлый год…

Тот выезд многим запомнился слишком хорошо. Заказной автобус медленно, с остановками по требованию и без, полз через весь Юг России, почти через весь Кавказ. В салоне было непозволительно душно, а воды непростительно мало. Когда, наконец, въехали в город и вяло подкатили к первому попавшемуся магазинчику, радости не было предела. Сорок человек, среди которых всего-то с десяток представителей реальных ультрас и лишь несколько хулиганов, высыпали из автобуса и на радостях сделали незадачливому придорожному торговцу неплохую кассу. Кажется, даже ничего не украли…

Вскоре престарелый «Мерседес», отправленный на Родине на пенсию, но успешно подрабатывающий в России, зашуршал усталыми покрышками по «финишной прямой». Однако, уже спустя несколько минут, как только за окном листва посадок сменились заброшенностью промзоны, автобус подрезал тонированный выкидыш «АвтоВАЗа», а ещё через мгновение в стёкла полетели камни и бутылки. Местные околофутбольщики появлялись словно из ниоткуда. Вроде бы, только-только за окном была чистая дорога, да чуть покосившийся бетонный забор одного из множества замерших в коме заводов. И вот, спустя какие-то мгновения, полукольцо целой толпы жаждущих крови бородатых парней.

Мало кто из «шарфистов» был готов к бою. Большинство ехало посмотреть игру, да поорать насосавшись пива… На битву вышло чуть меньше половины. Водитель категорически не хотел открывать двери, пока не понял, что его «рабочую лошадку» могут попросту сжечь. В итоге Лидс недосчитался трёх зубов, приобрёл изысканную горбинку на сломанном носу, проверил правдивость анекдота про то, как под гипсом чешутся рёбра… Оказалось — враньё… Никакого гипса он так и не дождался. Тогда с кавказской медициной ознакомилось много земляков… Теперь пришло время познакомить гостей с местной.

Издалека слева проявилось сбивчивое гулкое многоголосье. «Началось…» — пронеслось в голове. Справа тоже послышался лёгкий шелест — шуршали подошвы «Forwards fly crew». Самым поганым казалось именно ожидание… Группировка Златана должна была схлестнуться с оппонентами лоб в лоб, и только потом кулак «Анархо» мог дать себе отмашку и впечататься в бочину вражеской кодле. Ну а «забивать гвозди в крышку гроба» — обязанность людей Будды, что должны были напасть с тыла.

В лобовую — тридцать с лишним человек. С фланга — две дюжины. С тыла — примерно полсотни. Итого больше сотни, против восмидесяти, если у скаута Будды, ведущего гостей, всё в порядке с глазами и математикой. Удобный расклад. Даже, убийственный…

Вот дружина Златана зарядила кричалку… Оппоненты что-то несвязное. Отчётливо слышалась лишь краткая обрывистая нецензурщина. Иногда с акцентом, иногда без… Традиционно с обоих сторон полетело несколько бутылок… Двадцать метров и обе толпы вибрируют, переливаясь волнами чуть подпрыгивающих жадных до насилия людей. Десять метров и первые смельчаки вырываются вперёд, чтобы влететь пружинистыми ногами во вражеский строй и, наконец, начать бой. Десять метров и руки одних остаются чисты, а в других появляются, выпрыгнувшие из-за пазухи или рукавов, обрезки труб и арматуры.

Дружина Златана на первых порах пытается теснить противника, но строй быстро проминается, а упавших нещадно добивают.

— Эти суки «на говне»! — вырывался у Лидса утробный вой.

— Твари! — сплюнув, рыкнул Барбер и, уже с капой во рту, неразборчиво крикнул. — Погнали!

«Анархо» врезалась во вражеский фланг увесистым и крепким кулаком, самой выпирающей костяшкой которого стал переполненный гневом Лидс. Он успел впечатать в толпу одного, повалить второго и попытаться двумя ударами ноги вбить поросшую жёстким чёрным волосом голову в асфальт. А потом мир в первый раз подёрнулся сбивчивой рябью. Поплыл глухим отголоском встречи плоти с металлом. Боковое зрение успело уловить бегущую слева толпу под предводительством Будды. Потом сознание погасло. Буквально на миг. Но этого хватило, чтобы оказаться меж пляшущих ног. Снизу виднелось, как крепкие руки выстреливали вперёд и складывались в замки в попытке уберечь головы от хладнокровного железа.

Никто не побежал. Люди падали… Из размашистых рассечений резво убегала кровь. Снова пытались вставать, снова падали. И Лидс тоже. Упрямо поднимал свинцовое тело, но опадал под ударами. Потом плоть полегчала, стала казаться воздушно-ватной, но земля вновь и вновь тянула, словно не желая отпускать слишком надолго. На четвёртый подъём сил уже не хватило. Мир захлопнул свои створки, когда асфальтовая твердь в третий раз гулко постучала в набитый розовой бездумной кашей котелок. Мир захлопывал створки, и в тягучем чёрном безвременье нёсся один единственный вопрос. Неожиданно лёгкий, и даже пытающийся натянуть на разбитые губы, надменную улыбку: «Это всё?»