Анархо

Глава 13. Договор

Размеренный гул спортбара легко висел в воздухе, создавая столь живую плотность, насыщенность, ощущение сопричастия… Улыбающийся люд, в кратких промежутках гудящих разговоров, прихлёбывал пиво, пожёвывал сухую рыбку, хрустел сухариками. Кто-то пропускал по рюмочке, меж поцелуев с пузатыми кружками с пышной седой шевелюрой. Шарик же словно утонул в полупустом бокале «светлого». Сидел и не мигая глядел, как один за одним схлопываются белые пузырики. Как пена мало-помалу рассеивается, оставляя о себе напоминание лишь белёсым ободком на прозрачном стеклянном глянце.

— Ну, привет, — чуть грубовато хлопнули его сзади по плечу, обогнули неслышным шагом, без спроса уселись напротив.

В Шарика упёрлись две пары сосредоточенных глаз — одни голубые, вторые почти дочерна карие. Голубоглазый, не по сезону веснушчатый и чуть обрюзгший, звонко щёлкнул ногтем по бокалу, криво улыбнулся.

— Отдыхаешь? — вальяжно откинулся он на спинку чуть жалобно скрипнувшего стула.

— А тут что-то ещё можно делать? — глухо отозвался Шарик, достал из кармана и бросил на стол помятую бумажку с номером и несколькими фразами. — Ваша?

— Наша, — ответил кареглазый кавказец, чуть потёр жёсткую щетину и сжал обрывок в кулаке. — Базар к тебе есть.

— Базарьте, — легко отозвался Шарик, стараясь как можно крепче удерживать цепи, сковывающие клокочущее волнение.

— Ты не умничай, — взял слово рыжий, — а слушай и запоминай. Ты с дружками не в своё дело полез. Совсем не в своё. Сам понимаешь, беспредел не прощается, да и убытки… Грохнуть вас или отправить «отдыхать» — «на раз» можно, — словно в подтверждение своих слов звонко щёлкнул он, такими же как и лицо, пробитыми солнцем, пальцами. — Причём, не на чёрную «зону», а на «красную», где ваши приключения никто не оценит. Где важно будет только то, о чём я попрошу. Но у вас есть шанс заслужить прощение.

— Заслужить?

— Заслужить, отработать — понимай, как знаешь.

— И что нужно делать? — чуть выдавая нервозность, мелко отхлебнул Шарик уже успевшего выдохнуться пива.

— То, что у вас хорошо получается, — грузно навис над столом рыжий. — Вы на районе барыг зашугали. Нужно сделать то же самое, только в другом месте. Есть три точки. Нужно сделать так, чтобы они исчезли. Чтобы дилеры боялись там околачиваться. Думаю, в свете того, что вы наворотили, это будет несложно. За ручку никого водить не будем. И так разберётесь…

— Здесь, здесь и здесь! — кавказец ткнул длинным пальцем в карту на экране смартфона. Район университета, университетских общежитий и район старых хрущёвок неподалёку.

— На всё про всё вам месяц, — снова подал голос веснушчатый. — Если барыги снова вылезут — повторите акцию. Убьёте, как Тагира в аптеке, или просто до смерти запугаете, как того студентика — без разницы, дело ваше. Главное, чтобы на эти точки больше никто даже не думал возвращаться.

Шарик мелко прихлебнул, протяжно вгляделся сначала в голубые, потом в карие глаза, снова прихлебнул.

— Чего притих, лысый? — с нескрываемой презрительностью бросил кавказец. — Обосрался, что ли? Так, пойди, подмойся. А мы пока пивка выпьем. Или лучше водочки? Ты как? — чуть толкнул он под локоть рыжего, но тот, кажется, даже не обратил внимания.

— Очистить точки, чтобы вы туда своих барыг поставили? — как всегда, прямо, но почти шёпотом, уронив взгляд на стол, спросил Шарик.

— А вот это не твоего скудного ума дело! — так же тихо, но вовсе не обречённо, а со злостью и наглой правотою, протянул рыжий.

— А вы… — Шарик несколько секунд пытался подобрать слова, не звучавшие бы наивно, но, по обыкновению, не сумев найти достаточно изящной формы, спросил так, как думал. — А вам не стыдно?

— Стыдно своих детей так воспитывать! — навис над столом уже кавказец. — Стыдно, что вместо того, чтобы в зале борьбой или боксом заниматься, воином становиться, они дрянь всякую курят, колют, жрут и нюхают. Вот, что стыдно! Нормальный человек с головой ходит, а не с жопой на плечах. А ненормальные пусть дохнут. Медленно, как назидание. Так что, мне не стыдно!

— В общем, — рыжий успокаивающе водрузил ладонь на плечо компаньона, — говори со своими корешами. Завтра, максимум послезавтра, я жду звонка и вашего решения. А ещё лучше, не трезвоньте, а действуйте. Номер сохранился? Нет? Отдай ему бумажку, — кивнул он кавказцу, встал и, не прощаясь, направился к выходу.

Казалось, холодные брызги вскипали, омывая горящее лицо. Уши заложило и глухой бубнёж оживлённого бара отсекало не только дерево двери в уборную, но и незримый барьер. Шарик снова и снова пытался остудить полыхающую кожу, зачёрпывая бесцветную влагу, пока на плечо не легла крепкая кисть.

— Это они, Вова… — словно откуда-то издалека, неестественно пробасил голос Лидса. — Мусора из парка.

— Я так и понял, — резко распрямился Шарик, чуть затравленно глядя на криво отражающегося в мокром зеркале товарища.

— Что они хотели?

— Чтобы мы расчистили три точки. Возле университетских общаг, самого универа и домов, где много студентов хаты снимают.

— Суки…

— Я не пойму, Миш… Если это мусора, почему они не могут просто закрыть тех барыг и поставить своих?

— Не знаю. Может, тех тоже кто-то крышует, не хотят отношения портить…

— Они сказали, что им всё равно, как мы это сделаем. Главное, чтобы боялись показываться. Дали месяц. Брат, — развернулся он к Лидсу с чистой искренностью младенца в глазах, — я никогда не думал, что такие мрази бывают.

— Ты просто мало их повидал.

— Сколько раз в обезьяннике сидел…. Сколько раз на матчах… — словно не слыша, продолжал Шарик.

— Эй! — чуть толкнул его в грудь Лидс. — Опомнись! Дуболомы-ОМОНОвцы и придурки, что алкашей да шпану с улиц свозят — это белые и пушистые хомячки, по сравнению с тем зверьём, что по кабинетам в «гражданке» сидит. Эти из таких. Для них мы не просто мясо, а хуже грязи под ногами. Поверь мне, брат. Поверь… У таких ничего нет за душой святого. Да и души нет. Будем думать, Вова, будем думать…

Створки лифта нехотя расползлись, выпуская из кубической полутьмы тщедушную мужскую фигуру. Она чуть поёжилась, словно в воспоминании об уличном холоде, и потянулась к сумке. Ключи в непослушных пальцах вожделенно тянулись к замочной скважине, но вдруг бунтарски выпорхнули и с жалобным лязгом упали на затёртую плитку. Они ещё не успели забыть тепло хозяйских рук, к тому времени, как эти самые руки, оказались увязаны за спиною безразличным пластиковым хомутом и зло вывернуты.

Барбер с Бэкхемом грубо тащили парня вверх по лестнице, плотно зажимая рот и, при каждом неловком движении, всё сильнее и сильнее склоняли пленника в вынужденном реверансе.

— Заорёшь — перережу тебе горло, падаль! — пригрозил Барбер, поправляя скрывающую лицо балаклаву, когда все трое оказались на чердаке, а Бэкхем, наконец, оторвал беспристрастную ладонь от чужих губ.

— Кто вы такие? — свистящим шёпотом выпалил пленник.

— Старые друзья, — отвесил ему Бэкхем лёгкий подзатыльник. — Что, Марк, не признал? Пальцы, смотрю, подзажили…

Мелкий наркоторговец скукожился ещё больше, всем своим видом давая понять, мол, признал и от того стал ещё чуть несчастнее.

— Слушай сюда и отвечай по существу, — присел Барбер на корточки у собирающего коленями чердачную пыль студентика. — Что за типы за тобой приехали?

— Ребята, ну вы чего? — попытался он чуть отползти назад, но упёрся с неподкупность стены.

— По существу! — повторил Барбер, раскладывая внушительных размеров нож. — Это мусора, верно?

— Да! — заскулил Марк. — Парни… Мужики… Ну, ладно вам…

— Мужики… — перекривил его Бэкхем и снова отвесил лёгкий подзатыльник. — Сказали тебе: «По существу!» Значит, базарь по существу. Кончай скулить, «пианист», и начинай петь!

— Да, мусора! — последовал Марк совету.

— Хорошо, — кивнул Барбер. — Это мы и так знаем. Что за мусора?

— Ребят, да они же меня грохнут! — взмолился студент. — Они же беспредельщики!

— Он их больше чем нас боится, — спокойно резюмировал Бэкхем. — Это, может, и правильно. Только вот, какая штука… — пристально уставился он на пленника из прорезей маски. — Они, может, и не узнают. А вот мы тебя точно грохнем, если не закончишь ссаться, и не выложишь всё, что знаешь. И найдут твой тщедушный трупик, только когда вонь по подъезду пойдёт. Да и то, сначала подумают, что кошка сдохла.

— В общем, — подхватил Барбер, — вариантов у тебя немного. — Начнём сначала. Что за мусора?

— Из главка… — кое-как уняв трясущиеся губы, спустя воистину мхатовскую паузу, подал Марк голос.

— Молодец. Правду говоришь… Из какого отдела.

— Внутренние расследования или что-то вроде того.

— Вот как? А сам откуда знаешь?

— Мне Никель рассказывал.

— Кто есть Никель?

— Поставщик. Они с ним работали. Точнее, крышевали, чтобы никого из дилеров мусора не трогали. Но после этих налётов он хотел захушириться, зассал, короче. А эти, из мусарни, на него давили. Короче, слился он. Где теперь — не знаю. Да и эти, из главка, тоже. Они меня потому и не трогали, чтобы я им стуканул, когда Никель объявится.

— А ещё чтобы нас изловить… — внёс ремарку Бэкхем.

— А что мне было делать?! — воззрился на него Марк влажными глазами. — По этапу пойти или в посадке какой гнить с пулей в башке?!

— А на хрена им этот Никель? — продолжил Барбер допрос. — Других поставщиков нет? Они что, у наркоконтроля справки навести не могут?

— У конкурентов? — даже чуть хохотнул пленник. — Они же территории делят, всё никак не поделят!

— А скажи-ка ты мне вот что — какое отношение отдел внутренних расследований, или как там его, имеет к улице? Они же с такой швалью как ты вообще не пересекаются?

— У них связи, точнее давление есть. Почти на каждого начальника, да и рядового мента, что-то можно нарыть или уже нарыто. Поэтому они только барыши собирают. А райотделы просто глаза на нас закрывают. Если бы это не было выгодно ментам — уже бы давно всех закрыли. Так было всегда. Просто эти, из главка, на себя несколько точек замкнули. Всё что шло от Никеля, считай — под их крышей было. Но потом опасно стало, из-за вас…

— Понятно в целом. Сколько этих уродов всего?

— Двое.

— Брехня! — отпустил Бэкхем подзатыльник поувесистей.

— Да двое, клянусь! Я больше никого не знаю! — почти взмолился Марк.

— Ладно, «пианист»… — сложил Барбер нож, убрал в карман, достал вместо него бытовое лезвие и швырнул пластинку в пыль, возле пленника. — «Наручники» свои сам снимешь… Но учти — если о нашей встрече кто-нибудь узнает… Ну, ты понял…

Ветхая сталинка с пыльным чердаком, покачиваясь, мельчала где-то позади. Подошвы упорно втаптывали в растрескавшийся асфальт холодную влагу и обрывки суетливых мыслей. Бэкхем украдкой поглядывал на старшего товарища. Товарищ же, сдвинув брови, уронил пространный взгляд куда-то под ноги.

— Что думаешь? — наконец отвлёкся Барбер от бессмысленного созерцания.

— Ничего, — зябко пожал Бэкхем плечами.

— Вот и я, ничего…

Бесцветность водки разливалась в рюмки и надолго застаивалась, не спеша растворить в себе мрачную напряжённость тяжких мыслей. С полупустой литровой бутылкой соседствовала исходящая паром кастрюля и приземистая банка кильки в томатном соусе. Девичья тонкая ручка обречённо дополнила натюрморт початой банкой солёных огурцов и скрылась из поля понурых мужских взглядов.

— Всё, что есть, — опечаленно описала Оля кулинарную картину.

— Я достану денег… — отвлечённо бросил Лидс, словно на секунду выныривая из тягучей пучины.

— На, — без лишних объяснений, протянул Шарик девушке смятую тысячную купюру. — Осталось только на бензин.

— Тачки же больше нет, — угрюмо подметил Барбер.

— Есть. Они её где-то возле моего дома оставили.

— Знают, где живёшь?

— Про него всё знают, — как бы, между прочим, выдохнул Лидс, с извиняющимся видом протягивая сестре две купюры весьма скромного достоинства. — Скоро и про нас всех будут знать.

— Да, это понятно… — подёрнул плечами Бэкхем, порылся в карманах, с прискорбием повертел головой, Оля понимающе кивнула, чуть грустно улыбнулась.

— Я мешать не буду, — заявила она. — Пойду, телек посмотрю.

— Да ты не мешаешь, — поспешил нежно прихватить её за руку Бэкхем.

— Но, и не помогаю. Так что…

Чуть покосившись на брата, скоро поцеловала Бэкхема в висок и, едва слышно прошуршав по бугристому линолеуму, скрылась в комнате.

— Что с тачкой делать будем? — наконец, опрокинув в себя рюмку и забросив в рот кусочек огурца, между делом, поинтересовался Лидс.

— Стрёмно… — кратко высказался Бэкхем.

— Стрёмно, — согласился Барбер. — Но ведь жалко же. Чего её оставлять? Хотели бы сцапать — сцапали бы. Я не думаю, что тут подвох.

— А если подвох? — стоял на своём Бэкхем.

— А если у бабушки был бы хрен, она была бы дедушкой!

— Хватит! — чуть громче, чем следовало, прервал Шарик бессмысленный диспут. — Чего это вы за меня тут решаете? Моя тачка — моё дело.

— Ну, и что же ты думаешь, по своему делу? — язвой откликнулся Бэкхем.

— Оставлять, конечно, стрёмно. Но я знаю мастерскую одну. Так, как раз, Репей работает, с которым ты в спецприемнике отдыхал, — кивнул он Барберу. — Я думаю, мне там мой басик на что-нибудь махнут. Они там тоже какие-то мутки мутят. Номера перебивают, кузова перекрашивают. Подшаманят, очистят, да продадут. А мне и развалюха-какая сгодится. Чтобы свалить отсюда на хрен…

— Свалить?! — почти в один голос, едва не поперхнувшись водкой, ошарашенно уставились на него Барбер с Бэкхемом.

— А у нас есть какие-то другие варианты? Вы же не собираетесь работать на этих подонков? Миша, вот, мне кажется, не собирается. Да, Лидс?

— Боюсь, Вова прав, — с плохо скрываемой обречённостью, согласился Лидс, вяло накладывая пресность «пустых» макарон, поочерёдно в каждую тарелку. — Согласиться на их условия — значит предать самого себя, стать таким же скотом, как и эти твари. Остаётся лишь свалить подальше, да подольше…

— А как же борьба?! — стукнул упругим кулаком по скрипучему столу Бэкхем. — Они — враг! Повернуться к врагу спиной, побежать — опозорить самих себя и цвета клуба!

— Да нет тут никаких цветов клуба! Это уже не околофутбол! Это, мать её, жизнь. Далёкая от стадиона. Далёкая от fair play. Далёкая от всего того, чем мы жили последние годы. И правила тут другие.

— Правила везде одни и те же! Или ты или тебя!

— А ты уверен, что только тебя? — зашипел Лидс, кивая на голубой свет, лениво плывущий из комнаты. — Ты уверен, что не Олю? Не твоих родителей? Не его жену или сына? — мотнул головой в сторону Барбера. — Это бандиты. Они с лёгкостью ухлопают любого из наших родных и близких. Но за ними государство. А потому ни о какой честной игре не может быть и речи.

— Их можно просто убить, — мрачно потупил взгляд Бэкхем. — Это всего лишь люди.

— Это убийцы. А мы — нет. И дело тут даже не в морали, чёрт бы её побрал. Если у нас не получится или же их больше чем двое, тех, кто этой теме — нам пиздец! И, скорее всего, не только нам.

— Я согласен с Мишей, — подал голос Барбер, до этого, молчаливо пожёвывая макароны, следящий за небольшой перепалкой. — Одна осечка и дело в шляпе. Мы хороши в драке, но убивать — это другое.

— На нас и так один труп, — поднял на него Бэкхем неестественно смешливые глаза. — Тот хрен из аптеки. Он же подох. Так, мне не жалко.

— А кому здесь жалко? — Шарик успокаивающе положил тяжёлую руку на плечо товарища. — Жалко не их, жалко нас…

— Значит, решили… — обречённо уронил всё ещё горящий взгляд в пол Бэкхем. — Бежать…

— Отступать, брат, отступать.

— Отступление предполагает нападение, — зло усмехнулся Бэкхем.

— Это предполагает выживание, — спокойно парировал Лидс. — Ни с того света, ни из тюрьмы напасть у тебя не получится.

— Пораженческая позиция… — всё так же усмехался Бэкхем.

— Какая есть… — отвернулся Лидс, кивнув Барберу: пойдём, мол, покурим?

Сизые клубы жадно въедались в холодный воздух, отвоёвывая себе всё новые и новые территории с каждым выдохом. Они, то наступали густыми полчищами, то развеивались почти невидимыми дезертирами-змейками под контрнаступлениями влажных сквозняков. Но, всё равно, верно и медленно, с какой-то угрюмой одержимостью, собирались вновь, заполняя громоздкую подъездную полутьму.

— А, может, он не так уж и неправ? — первым прервал Лидс тягучее молчание.

— Слава? Конечно, прав. По-своему. Для него всё проще. Пан или пропал. Может, это и правильно. Может, мы просто слишком старые, чтобы это понять?

— Старые? — смешливо фыркнул Лидс. — Тебе двадцать пять! Мне ещё двадцати четырёх нет. Нет, брат. Тут другое… Ты за своих боишься. На себя тебе плевать, так же как и Бэкхему.

— Наверное… А ты? За Олю? За маму?

— А я…

Лидс всмотрелся во влажный блеск вылизанных светом тусклого фонаря улиц и стрельнул в форточку кометой окурка. Протянул пропахшие табаком пальцы в просьбе новой порции медленного яда. Чуть кривясь, прикурил.

— Я ещё вчера хотел того же, что и Слава. Думал, грохну эту падаль. Разобью, прямо в том сраном парке. Или позже, у дома. По одному забью в мясо, до смерти. Но потом подумал, а вдруг я на что-то просто не способен? Вдруг, будет та самая осечка? Это же не те, с кем мы привыкли воевать. От этих тварей никогда не знаешь чего ждать. Это, блядь, нелюди. Я видел это изнутри, — продолжил он через неспешную длительную затяжку. — Я видел, как эти суки ломают людей. Как система жрёт даже тех, кто казался стойким и сильным.

— Да… — понимающе кивнул Барбер. — Я испытал это на себе.

— То, что ты испытал — это, так, щекотка… Что на тебя хотели повесить — грабёж? — Барбер кивнул. — Ну и в довесок ещё с десяток похожих эпизодов, насколько я понимаю. Тебя два дня ломали. А, представь себе месяц. А, представь два. Год. Я видел это, даже прочувствовал. Ты же знаешь, мне как Славику было, когда меня загребли. Я тогда навалял, как следует, кому не надо. Следствие было неторопливым, очень неторопливым. И суд тоже. Когда выноси приговор, я уже отсидел в СИЗО без двух дней полгода. Выпустили практически после заседания, лишь бумаги оформили. Сколько отсидел, столько и дали. Совпадение?

— Так себе… — понимающе усмехнулся Барбер.

— Да, так себе… — согласился Лидс. — На меня много чего хотели навесить. Месяца полтора меня обрабатывали. Наверное, обрабатывали и дольше, если бы другого козла отпущение не нашли. Кажется, даже в чём-то там реально виновного.

— Били?

— А тебя?

— Конечно. Сначала просто, потом бутылкой…

— Какая скудная у твоих фантазия, — горько усмехнулся Лидс. — У них много забав. Кто-то любит мышцу размять, но мой был хладнокровной скотиной. Не любил руки особо марать. Электрошокером любил баловаться. А если и бил, то с толком и расстановкой, как говорится. По пяткам, чем-нибудь хлёстким. Обувной ложкой, например. Знаешь, тогда боль, будто спицей через всё тело проходит. А вообще, это не обязательно. Можно просто показать человеку, чего он может лишиться, и выбор станет очевиден.

— Что показать?

— Смерть. Показать, что в любую секунду, по щелчку пальцев, он может лишиться всего этого мира и жизнь начинает играть совсем новыми красками! Жизнь в тюрьме, за чужие преступления, в тот момент может показаться раем. Это работает так же, как боль. Только боль неимоверно хочется прекратить, а жизнь безумно хочется продлить. Хотя бы немного.

— Но, ты же не сломался? Иначе сидел бы сейчас…

— Не сломался. Но в этом нет никакого благородства. Сначала, когда меня «ласточкой» вешали — скулил, но держался. Ну, знаешь, за спиной руки и ноги вместе связывают и подвешивают за них на пару тройку часов. Просто терпел. Ненависть помогала. От боли — лучшая пилюля. А вот когда в «слоника» играли, там уже ненависть сдулась.

— «Слоника»?

— Да. Это когда тебе противогаз на башку надевают да хобот этот чёртов передавливают. Просто, как день. Но, чёрт возьми, действует! Когда задыхаешься, раз за разом, раз за разом, то понимаешь, что готов продать всё на свете за ещё один глоток воздуха. Мать, Родину, свободу… Я бы всё подписал, если бы не один бывалый арестант. Он когда увидел, что меня, как мокрую тряпку после «допросов» в «хату» кидают, посоветовал мне один простой, но действенный способ…

— И что за способ такой?

— Мантра.

— Мантра?! Типа, Хари Кришна и всё такое?

— Не… Проще. Одно слово — «нет». Говорил, повторять про себя его постоянно. Даже не на допросе. А всегда. Когда ешь, когда на толчок ходишь, когда спать ложишься, чтобы даже во сне твердил: «Нет, нет, нет…» И тогда, когда хочется жить так, что готов задарма душу отдать, начинаешь на автомате кричать «нет». Это почти сумасшествие. В голове кричит: «Я всё подпишу!» А язык сам долдонит: «Нет, нет, нет…» А потом уже как-то привыкаешь… Некоторые, кстати, так умом трогались. Свобода в нашей стране стоит дорого. Иногда даже рассудка…

— И, к чему ты это всё рассказываешь?

— К тому, что мы для системы — блохи, которых просто перетрёт чёртова вечная мельница. А система за этих мразей. И поэтому я слишком боюсь проиграть.

— Значит, надо собираться.

— Значит, надо…

— А куда?

— У нас большая страна, — пожал Лидс плечами. — Хоть и не особо приветливая. «Анархо» только жалко.

— А чего жалеть? — с усмешкой вопросил Барбер. — Уйдём только мы, а «Анархо» будет жить.

— Какое без тебя «Анархо»… — устало зашвырнул Лидс уже давно угасший окурок во тьму позднего вечера.

— Мы создавали её вместе, но ты так ничего и не понял… Анархия — это не хаос. Анархия — это порядок без господства. Мы отбирали хороших ребят, понимающих суть… Каждый из них знает, что делать. Так что, «Анархо» будет жить. Или же я просто верил в то, чего никогда не было…