Анархо

Глава 5. Любовь и её подвиды

Тягостное томление… Преисполненное требующим выплеска напряжением тело… Сами собой чуть пританцовывающие ноги… Всего того, что обычно приходит неизменным спутником близости принципиального боя, вовсе не ощущалось. Как правило, сладостный адреналиновый зуд начинал давать о себе знать уже за несколько дней до встречи с ненавистным оппонентом. Теперь же, если крохотный фанатский чёртик где-то там внутри и размахивал цветами своего боевого стяга, то очень и очень глубоко — на самых задворках сознания. Его длинная закатная тень не могла лизнуть даже безразличие подошв, не то, что властно накрыть с головой.

Мысли были слишком далеко от футбола и невыносимо близко к небольшой изрядно заставленной ненужной мебелью квартирке, что сейчас пустовала в паре остановок неспешного автобуса. Барбер не любил собственный пустующий безлюдностью дом. Но, при всё этом, наоборот, часто не переносил его преисполненность такими близкими, но далёкими людьми. Преисполненность той, что вошла в его жизнь по чудесной ясноглазой и улыбчивой ошибке, а ныне ставшей безмерно далёкой, гораздо дальше тёплого солнца Абхазии…

Отчего спокойное дыхание стало вдруг трепетным — Барбер не знал, хоть и пытался найти ответ тысячи и тысячи раз, копаясь корявостью грязных пальцев в вязкости неуслужливо скрытного сознания. Неужели смог полюбить нелюбимую из-за ребёнка? И любовь ли это? Или, может, просто привычка? И может ли привычка стать столь тягостным бременем? Или так бывает лишь тогда, когда в ответ на тепло прикосновений возвращается раздражение и ненависть? Полтора года. Полтора бесконечно долгих года…

Звонок ожидаемо запел Оззи Озборном столь любимую хозяевами квартиры мелодию — «Mama, I am coming home». Точно в срок, почти минута в минуту, несмотря на непривычно ранний час. Десять запорных точек мощной практически сейфовой двери, которую Барбер никогда бы не смог себе позволить, щёлкнули, словно каблуки кремлёвского караула. Позволили ей перепорхнуть через порог. Она казалась легка и даже невесома. Так изящна в своей чуть угловатой тонкости. Так похожа… Только вот волосы… Чёрные, как смоль. Густые и немного жёсткие. Совсем не те, совсем…

— Переехал? — будто невзначай подметила она. — Прошлая квартира была поменьше… Снимаешь?

Он не ответил. Лишь чуть стеснительно и грустно улыбнулся таким похожим глазам, кажется, даже смеющимися как те, настоящие…

— Два часа? — буднично поинтересовалась брюнетка, накидывая лёгкую яркую курточку на массивный крючок вешалки. — И как в прошлый раз?

Барбер молчаливо кивнул, и десяток «дверных постовых» снова щёлкнули, брезгливо выплюнув массивные ригеля в их родимые гнёзда.

Её превращение было почти незримо быстрым, настолько ловко гостья заставила вынырнуть из сумки парик и так натурально устроить его поверх жёсткой черноты. Теперь почти всё идеально. Почти… До такой степени, что в это безумно хотелось поверить.

— Сегодня я снова блондинка, — промурлыкала гостья, медленно расстёгивая пуговицы на почти прозрачной блузке. — Твоя солнечная малышка…

Он звал её именно так. Та нелепая кличка, что небрежно нацарапана на цифровом полотне интернет-витрины проституток всех мастей и расценок, очень скоро вылетела из головы. Ровно в тот миг, когда Барбер понял, что в жизни она ещё больше похожа на ту настоящую… Такая же кожа. Такое же дыхание. Казалось, она даже стонет так, как когда-то, ещё до материнства, стонала Оксана. Его русая, солнечная малышка… Настоящая… Чью кожу сейчас ласкает черноморский солёный ветер.

Ныне в объятиях её тень… Но даже тени хватало, чтобы на два часа попытаться забыть о поросшем ядовитым плющом надгробии того, что сначала казалось почти невероятным. Забыть о гранитных ступенях нелюбви, ведущих всё дальше и дальше вниз, от тепла небесного света в холод глубинного сумрака.

Он был нежен и чувственен. Вдыхал её запах. Касался губами. Ласкал, как самое чистое и совершенное в своей женственности создание. Всеми силами старался истинно уверовать, что в объятиях оригинал, а не арендованная на два часа копия. Потом просто лежал, чуть поглаживая тыльной стороной ладони пугливое к нежданным прикосновениям плечико.

А потом время бессовестно звякнуло бесстрастным будильником. Небольшой веер зелёных купюр чуть шаркая приполз с тумбочки в ровные тонкие пальчики, сложился, изогнулся в полном поклоне и исчез в сумочке. А через несколько минут исчезла и гостья.

— Пока! — беззаботно бросила она, выпархивая из оставленной на время ремонта квартиры. — Ещё увидимся… — то ли игриво вопросила, то ли утвердила гостья, и лёгкие ножки засеменили чечёткой подкованных шпилек.

— Пока… — прошептал Барбер и туго зажмурился, попытавшись ещё раз вбить в сознание, что всё было взаправду. Всё было по-настоящему и похороненная солнечная девочка просто ненадолго воскресла.

Катышки чуть разваренной гречи весело запрыгивали на аристократическую четырёхзубость мельхиора — наследства от почти не засветившейся на семейных фото бабки. Россыпь крупы неторопливо и, казалось, неохотно уступала место исчерченной морщинками-порезами однотонной простоте тарелки. Каждый раз, когда по окончании трапезы изысканность узорчатого мельхиора устало ложилась на потёртую дешевизну керамики, Бэкхем грустно и почти незримо улыбался. Словно в очередной раз наблюдал, как ностальгическая нарядная незаурядность прошлого встречается с заунывной бесхитростностью настоящего. Какое будущее сулит такое свидание — оставалось постоянной тайной, никак не желающей являть миру своё нутро. И так год за годом…

С самого детства каждое утро перед глазами были одни и те же вилки, те же тарелки. В их облике прошлое так и оставалось прошлым, а настоящее тускнело, истиралось и кое-где мелко откалывалось по краям. Тускнели и родители. Складки на широком отцовском лбу становились всё глубже, брови всё больше буйствовали в своём белеющем росте, с каждым годом всё отчётливее нависая над подвыцветшей, но всё ещё цепкой голубизной глаз. Некогда розовые и полные, неизменно выбритые щёки, втягивались и белели, в отличие от щёк матери. Её лицо, напротив, стремилось к шарообразной форме, равно как и, в общем, фигура невысокой кроткой женщины, ежедневно преодолевающей обязательную усталость пятидесяти шести прожитых лет.

Несмотря на то, что отцу в этом году должно было стукнуть шестьдесят, он казался гораздо бодрее и стремительнее во всем, включая домашние дела и делишки. Стремительность перетекла с отцовской горячей кровью и Бэкхему. А потому, как правило, именно усталая материнская мягкость могла впитать в себя упрямую твердотелость двух самых родных мужчин, не допуская крупных скандалов.

Телевизор бубнил почти беззвучно, лишь изредка останавливая на себе ещё сонные взгляды. Местные новости обыденно пережёвывали любопытное старое с неинтересным новым. На экране, уже в который раз за последние дни, возникла заезженная картинка с обляпанными свиной кровью важными персонами, в окружении весёлой корпоративности воздушных шаров.

— Дебилы… — буркнул отец, зачерпывая стремящуюся на убыль коричневую разваренность крупы.

— Чего сразу дебилы? — как можно бесцветнее обронил Бэкхем, не поднимая глаз с белого круга, рябого от сброшенных гречей «крылышек».

— А чего, умные?

— Ну, может, позиция у людей, — невинно пожал сын плечами.

— Это не позиция, а дебилизм! — напористо и почти грозно выплюнул отец. — Делать нечего. Вот и хулиганят! Банки им не угодили. Ты гляди… Небось, они же и тот ресторан изуродовали, две недели назад… — вспомнил он новостной сюжет о прошлой акции антиглобалистов.

— А чего хорошего-то в банках да бургерах твоих? Может, они чего полезного делают? Людей здоровее, да счастливее?

— Хорошего? — скривился отец, скосившись на молчаливо безучастную супругу. — Ну, например, денег в банке взяли, чтобы тебя, дурака, от армии отмазать.

— А я просил? — взвился, но, сразу же, под мягким взглядом матери, осел Бэкхем. — Может, я хотел пойти.

— Хотел… — хмыкнул отец, отодвигая опустевшую тарелку. — Да, с твоим характером тебе бы там в первую неделю башку отбили!

— Ну, тебе же не отбили… — моментально среагировал сын.

— Ты не хами! — скорее для проформы, напутствовал глава семейства. — Я в другой армии служил! В другой стране. Тоже бывало всякое, но не так, как сейчас…

— Так и я о том же! — попытался уцепиться за ускользающую ниточку Бэкхем. — В государстве не осталось государства. Всё отдано на откуп вот таким вот мразям! — небрежно кивнул на экран, где что-то сосредоточенно бубнил официальный представитель «пострадавшего» банка. — Финансы, ЖКХ, транспорт, еда — это корпоратократией называется. Корпоративный глобализм. В нём нет государства.

— Ага, — отмахнувшись, словно от зудящей навязчивости приставучей мухи, фыркнул отец. — Ты ещё с этими дебилами сходи, краской пообливайся. Активист хренов…

— То кровь, — уточнил Бэкхем, но отец уже отвернулся, уставился в экран и вознамеривался увеличить звук. — Кровь, а не краска… — повторил сын, уже матери, которая привычно улыбалась одними лишь глазами.

Так было всегда. Она с каким-то патологическим умилением наблюдала, как сталкивается похожесть, высекает мелкий задор беззлобных, но праведных искр. Почти никогда не вмешивалась. Лишь позже, когда близкие заканчивали раунд и изнеможденно расходились в разные углы, пыталась мягко растолковать чужие мысли. Как ни странно, это почти всегда получалось. Или просто и отец и сын делали такой вид. Вот и сейчас, Бэкхем улыбнулся в ответ, словно заранее соглашаясь со всем, что может нести чуть шероховатая махровость материнского голоса.

— Ладно, — вроде бы как, отпечатывая троеточие в неоконченной беседе, сообщил Бэкхем, — пойду уже.

— Слышала, московский театр приезжает, — ловко отвела мать линию угасающего разговора в отстранённое русло. — К приезду готовитесь?

— Готовимся, мам. Готовимся… — с неохотой кивал Бэкхем, стараясь как можно быстрее втиснуться в кроссовки, дабы избежать расспроса о подробностях.

— Может, проведешь? А то дорого.

— Конечно, мам. Конечно…

Бэкхем не любил врать. Шёл по утопающим в молодом осеннем золоте улицам и ощущал эту нелюбовь всем трепещущим молодостью нутром. Московский театр… Готовимся… Конечно… Очередная ложь уныло поскуливала где-то в набитом гречей желудке. Поскрёбывала, ворочалась… Но не так, чтобы слишком уж беспокойно. Свыклась с постоянным обиталищем, а Бэкхем свыкся с ней. Не любил, но терпел. Всё как в большинстве российских семей…

Снежный ком безобидной, но неприятной лжи начал скатываться год назад. Случайно проговорился родителям, что получил первую зарплату. Точнее долю, как напарник Барбера, от ремонта одной из квартир. Когда те начали допытываться куда же устроился их сын, он не нашёл ничего лучшего, чем сказать: «В театр». Видя, как родители непонимающе переглядываются, добавил, что, конечно же, не лицедеем, а помощником художника сцены. По сути, выдуманная деятельность мало чем отличалась от реальной. Тот же декор, только там, где живут реальные люди, а не персонажи нафталиновых пьес.

Сейчас Бэкхем понимал, что скажи он правду, никто бы не осудил. Но в тот момент непонятной растерянности, показалось, что отцу-доценту и матери-врачу станет стыдно, что их чадо выросло в обычного шабая. Тогда перед глазами даже встала комичная картинка, как он стоит у рынка с табличкой на груди, с перечислением скромных умений по наведению ремонтного марафета, а родители проходят мимо отводя умные интеллигентные глаза. Конечно, такого не могло быть даже в теории — все заказы находил Барбер, но тогда отчего-то стало стыдно. А теперь было стыдно из-за глупости годовалой давности. Хотя, родителям было приятно. Они не без гордости рассказывали знакомым, что сын работает в театре, иногда даже опуская слово «помощник», оставляя лишь «художник сцены».

С чуть стыдливыми мыслями пролетело и расстояние: четыре относительно тихие улицы, два зудящих водительским нетерпением перекрёстка, небольшой пустынный сквер. Бэкхем уже раздумчиво втянулся в серость подъезда и поднимался по лестнице, как мимо него, бочком, чуть коснувшись крепкой грудью, просочилась девица. Парень на секунду завис, опомнился, крикнул в след: «Оксан, ты?» Ответа не последовало, и он, чуть озадаченно пожав плечами, двинулся дальше.

— Слушай, ты с женой пришёл, что ли? — едва переступив порог массивной стальной двери, вопросил Бэкхем, кивая на скучную серость подъезда.

— Чего? — не понял Барбер, лениво поправляя перекрученные подтяжки рабочего синего комбинезона. — Она с малым уже в Абхазии греется.

— Да? — удивлённо приоткрыл рот Бэкхем. — А там…

Он не закончил. Глупостью коровьих глаз глянул в подъезд, чуть дёрнул плечом, словно сгоняя шкодливого чертёнка, наведшего дурноту миража.

— Ну, что? — Бэкхем, наконец, на силу отогнал от себя пустоту бесплотной раздумчивости. — Сегодня обои дерём и ванную крушим?

— Не крушим, а аккуратненько, стамесочкой… — Барбер назидательно поднял вверх указательный палец, а после изобразил, как этой самой стамесочкой следует подковыривать дорогую плитку. — Я нашёл кому потом наш «лом» загнать. Надо будет только Шарика ангажировать, с его «бобиком»…

Шарик деловито всматривался в незлобные пасти крошечных вышитых крокодильчиков. Усевшиеся на груди фирмовых поло пресмыкающиеся блаженно щурились и даже, казалось, кокетливо подмигивали. Шарик трепетно погладил одного, умастившегося на почти крахмальной белизне. Другого, вцепившегося лапками в праздничную бордовость.

— Так и будешь с ними в гляделки играть? — хмыкнул Лидс, кивая чуть заострившимся от нетерпеливости подбородком на распластавшиеся на длинном пассажирском сидении шмотки.

— Я любуюсь, — как всегда, откровенно пояснил Шарик. — У меня настоящих «La Coste» никогда не было.

— Ну, теперь будут! Налюбуешься ещё… Меряй давай! — сварливо торопил Лидс.

— Ты что, спешишь?

— Блядь, Вова, — с почти детской непосредственностью заглянул Лидс в спокойные и благостные глаза товарища, — в мире есть гораздо более увлекательные занятия, чем смотреть, как ты майкам глазки строишь! Я тебе больше скажу — любое занятие кажется увлекательнее!

Лидс и впрямь вовсе не спешил. Однако, его искренне раздражала блаженная неторопливость товарища и желание делать сакральные лишь для него одного моменты невыносимо тягучими. В эти мгновения совершенно явственно чувствовалась разность самого чувства жизни. Лицом к лицу вставали стремительность и размеренная неторопливость.

Это даже в драке чувствовалось. Лидс всегда был резок. Мог, то замедлять ритм, то вновь взвинчивать, ломать темп и интенсивность. Шарик же являл собой саму последовательность. Набор оборотов, разгон и удержание напора, до тех пор, пока силы позволяют биться с тем же, одновременно пылким и холодным чувством знания дела. Такая манера давала противникам Шарика преимущество, ведь оппонент казался предсказуем. Но воспользоваться получалось не у многих. Точнее, Лидс не помнил никого, кто бы сумел. Ибо природа наградила Шарика столь щедро, что изъяны тактики казались мелкими помарками на гениальном холсте честного боя.

— Ладно… — сдался под напором нетерпеливого негодования Шарик, стянул уже несколько износившуюся футболку и резво напялил красное поло.

Мелкий рельеф ткани вздымался и оседал вместе с широкой бугристой грудью, а оторочки рукавчиков влюблённо обвивали мясистость округлости бицепсов.

— Ну, как? — с младенческой требовательностью вопросил Шарик, крутанувшись на месте.

— Как бог войны! — небеспафосно заявил Лидс, оттопыривая большой палец. — Ну, и ещё на Первомай — в самый раз, — сразу снизил он градус эпичности.

— А эта? — немедля поинтересовался Шарик, как только бережно выскользнул из красного и нырнул в белое.

— Круто, — искренней бесхитростностью тявкнул Лидс. — Тебе белое идёт.

— Белому человеку белое всегда к лицу… — ухмыльнулся Шарик, тем самым безбашенным детиной, из совсем недавнего радикально правого прошлого. — Ну, беру, конечно… — бесхитростно вложил в ладонь Лидса свёрнутые трубочкой чуть помятые купюры. Тот небрежно распрямил «свиток» из двух бумажек. Одну сунул в карман, другую протянул обратно.

— Тебе за «рубль», — коротко пояснил он.

— Да, ладно тебе… — попытался отстранится Шарик, но Лидс лишь скривился.

— Вова, не трахай мозги! Сказал: «За рубль». Значит, за рубль!

— Ну, спасибо, брат, — накрыл Шарик своими лапищами плечи товарища.

— Кушай, не обляпайся!

— Ну, ладно, — ещё раз приобнял Шарик Лидса. — Я поеду, наверное… — словно отпрашиваясь, даже с какой-то виноватостью в голосе, кивнул здоровяк на микроавтобус.

— На все четыре стороны, — бросил Лидс с деланной безучастностью и, лишь отойдя несколько шагов прочь, словно между прочим, вопросил через плечо. — Горючку назавтра взял?

— Всё хорошо, — уверил Шарик, поглаживая уютно выделяющегося на общем текстильном ландшафте вышитого крокодильчика. — Всё тип-топ…

Зелёный зверёк так и остался на груди. Изношенность старой майки затерялась где-то задних сидениях, постыдной недостойностью серых, смеющихся женской хитрецой, глаз. Они распахнулись, впуская сильное, пахнущее молодостью… Нежные пальцы скользнули под белое, прошлись почти пошлой алостью ноготков по волнующей коже. Губы сладостно приоткрылись.

Он уже успел в них почти влюбится… Хватило всего двух раз, чтобы понять — весь мир может расплыться малозначительной невнятицей, стоит вкусить их мягкость, почувствовать желанную сладость, отдаться безропотному упоению моментам единения.

Ей не нужен был дорогой, хорошо обставленный гостиничный номер. Она не нуждалась в погибающей жизни цветов и мёртвой красоте драгоценных побрякушек. Ей нужен был лишь он — Володя Перевалов. Тот, кто уже давно привык к крепко прицепившемуся прозвищу Шарик. Но для неё он был Володя. А когда страсть накатывала волнами, в такт прибою вырывалось краткое Вова. А когда гребень самой большой волны уже готов был накрыть сладкими судорогами — Вовочка, нетерпеливым и громким шёпотом.

Вот и сейчас, когда округлые белые бёдра ритмично вдавливали Шарика в кожзам сидения, а алость коготков сладко вгрызалась в шею, из губ, что он так любил, снова лилось чуть посвистывающее: «Вовочка…»

Белизна «La Coste» скомкалась и валялась на сидении ненужной дрянью. Даже крокодильчик казался обиженным — обычно резво задранный хвост как-то разосанился…

— Мне пора… — с чуть печальной обыденностью проговорили, столь недавно жарко дышащие, губы. — Подвези в центр, а там я сама.

— Конечно, — мягкой улыбчивостью согласился Шарик. — Подай рубашку, — пронеслось вдогонку ровно такое же, нежно-улыбчивое.

Страстные кусачие коготки легко и изящно подцепили трикотаж. Непринуждённо, воздушно, почти волшебно. Шарику на секунду почудилось, что даже крокодильчик беззубо по-стариковски заулыбался. И не было ему никакого дела до золота обручального кольца, что так вульгарно поблёскивало на почти аристократической белизне женской цепкой ручки.