Анархо

Глава 14. Нора

Когда мрачность и чуть подёрнутая проседью снега грязь окраинных промзон сменилась заброшенным простором полей, всё стало каким-то бесцветным и протяжным. Редкие деревца — вчерашняя поросль, будто не пролетали мимо размазавших слёзы окон, а мерно шествовали. В прискорбии склоняли косматые головы, украдкой заглядывали в тусклые глаза. Строгие столбы не мельтешили своей одинаковостью, а словно отсчитывали мерный ход жизни от нулевой отметки. От золотой середины, что была отчётлива и ярка. Что не давала скатиться в безалаберное детство, но и не позволяла слишком сильно повзрослеть. Не позволяла забыть то, во что верилось так легко и просто, в то время, когда жизнь всеми своими знаками каждую минуту разоблачала лживость прочих идеалов.

Барбер в очередной раз коротко чиркнул колёсиком зажигалки и огненный язычок услужливо лизнул краешек сигареты. Мелкая щёлочка меж скрипучим стеклом и рассохшейся резиной принялась старательно всасывать сизые невесомые нити.

— Задолбал дымить… — буркнул с водительского сидения Шарик.

— Вентиляция, — одними глазами кивнул Барбер на щель и в авто снова повис мерный шелест чуть влажной дороги.

— Долго ещё ехать? — устало потянулась Оля, разминая затёкшую спину.

— Час. Может, полтора… — отозвался Лидс с переднего сидения. — Может, чуть больше.

— Неудобно? — участливо попытался размять девичьи плечики Бэкхем, одновременно ненавязчиво отвоёвывая у Барбера место, чтобы единственной даме было не так тесно.

— Нормально. Устала просто. Да и вообще… — грустно улыбнулась Оля, свернулась калачиком, подобрав под себя ноги, и уткнулась лбом в холод расчерченного водою стекла, укрывшись тёплою и сильною мужской рукой.

Барбер едва заметно, даже для самого себя, улыбнулся. Так редко приходилось видеть, как кто-то из друзей спускает с кончиков пальцев чистую, пусть и немного корявую нежность. Нежность…

Перед глазами снова пронеслось всё то, что сейчас представлялось каким-то нелепым фантомом. Всё будто во сне, да и то в чужом… Бесцветный, с оттенком презрительности взгляд супруги… Вьющийся у ног сын… Холодная, будто выветренная квартира и эта фраза: «Ты принял решение?» Ни расспросов: «Где был все эти дни?» Ни истерик, ни гнева, ни намёка хотя бы на любопытство. Стерильное ничто. Бесчувственное. Пустое. Вакуум. Лишь зарывшиеся в мягкости детских волос пальцы не давали провалится в эту немо ревущую пустоту.

— Так, ты принял решение? — не отрывая холодного взгляда, допытывалось Оксана.

— Какое решение? — вяло пытался увернуться Барбер.

— Егор, не валяй дурака, — в презрительной усмешке кривились женские губки. — Хотя, ты же по-другому не умеешь.

— Я не знаю…

— А чего тут знать? Либо делаем, как цивилизованные люди, либо я всё сделаю сама. Ты же понимаешь, что суд будет на моей стороне.

— Это ещё вилами по воде писано, — бессильно хмурился Барбер, прекрасно понимая, что супруга права. Мать — особый статус. Отец — лишь набор из четырёх ничем не примечательных букв. По крайней мере, в России.

— Значит, на развод подаю сама, я правильно тебя поняла? — не отступала ни на миллиметр Оксана.

— Мне уехать надо. Вам бы тоже не мешало…

— Что?! Уехать? Нам?!

— Это на время. Просто так нужно…

— Ну, ты и скот! — личико будто сморщилось в презрении. Словно все черты медленно сползли с середине лица, сосредоточившись вокруг прямого, чуть вздёрнутого самым кончиком, носа.

— Это просто перестраховка! — едва внятно мямлил Барбер, пока Оксана металась по квартире, судорожно сбрасывая вповалку свои и детские вещи в пузатые чемоданы.

— Ублюдок! Какой же ты ублюдок! — неустанно повторяла она, брезгливо отводя глаза от супруга — без двух минут чужого человека.

Такси увезло двух самых любимых в сторону вокзала, за двадцать минут до того, как старенький «Опель» скрипнул тормозами у подъезда. Зелёный, кое-где проржавевший, ровесник самого Шарика — всё, чем расщедрился отстойник угнанных авто, в обмен на верного и безотказного «Фольца». Но, казалось, возраст вовсе не помеха и старичок-немец резво увозил всё дальше и дальше от города, в котором осталось столько всего… И уличной околофутбольной славы. И надежд на нечто простое и понятное. И чаяний, что всё ещё может, скрипя проржавевшими шестернями, встать на свои затянутые паутиной места.

— На следующем указателе направо, — буркнул слева Бэкхем, для привлечения внимания чуть хлопнув водительский подголовник. — Проедешь посёлок по прямой и налево. Там опять по прямой, потом скажу куда завернуть.

Шарик молчаливо качнул до блеска выбритой головой, угрюмо поправил зеркало заднего вида, снова уставился на пустую дорогу.

Когда мимо проплывали приземистые домики главной поселковой улицы с редкими витринами и вывесками, на стекло упали первые снежинки, словно прочерчивая границу между дождливым городом и деревенской стужей. За первыми уселись вторые, потом третьи. Небо словно волнами штурмовало неуступчивость осени Южного региона, решив начать подбираться к его сердцу с периферии. Сначала осторожно, будто проводя разведку боем. А потом всё увереннее и настойчивей.

Сменившая выщербленный асфальт грунтовка предстала девственно-белой простынёй. Невинность цинично оскверняли колёса старого немецкого седана. Сначала вдоль протяжного, казалось, навеки уснувшего поля, потом искорёженного степными ветрами пролеска. А потом мимо кривобоких карликов-домишек, коих Барбер сумел насчитать всего-то с пару десятков, пока автомобиль, чертыхаясь, прыгал по ухабистости единственной здешней дороги.

— Приехали! — Бэкхем звонко шлёпнул Шарика по затылку, уткнувшись пальцем в запотевшее стекло, за которым, огородившись покосившимся забором, запахнулся в скинувшие краску ставни небольшой домик. Три оконца, низенькое крыльцо, короткая пухлая труба на косой крыше, устеленной поросшим кое-где мхом шифером.

— Вот он, домик, — с едва ощутимыми отзвуками сожаления сообщил Бэкхем, вслед за Олей выходя из машины. — В последний раз лет в десять лет тут был.

— Это бабушкин? — с любопытством приоткрывая символическую калитку, с одиноким запорным крючком, любопытствовала Оля.

— Бабушкин-бабушкин, — отозвался за «хозяина» Лидс. — Давайте вещи из багажника перетянем.

— Да пожрём чего! — дополнил Шарик. — Кишка кишке уже фиги крутит…

Ставни скрипуче кашлянули, и в дом весело ввалилось холодное морозное солнце. В продолговатую кухню-прихожую, с забывшей тепло огненных цветков скромной старой печкой. В квадратный зал, уже с настоящей русской печью, требующей живого огня. А еще, с неизменным обеденным круглым столом и старым, давно угасшим телевизором, что сиротски мостился на небольшой тумбе с отслоившейся по краям тёмной краской. В обе спальни. В одну, что поменьше, с полуторной кроватью, одиноким стулом и крошечным столиком у окна, увенчанным ручной швейной машинкой. И вторую — побольше, с узкой софой, платяным шкафом, прикроватной тумбой и большим громоздким сундуком, опоясанным чуть тронутыми ржавчиной железными полосками.

— Тут я спал, — кивнул Бэкхем на узкую кроватку.

Чуть сощурился, кажется, даже усмехнулся. Осторожно, словно боясь ненароком измять старенький плед, уселся, едва касаясь, провел подушечками пальцев по шершавому, но мягкому ворсу.

— А жрал где? — хмыкнул Шарик, подпевая обуявшему его голоду. — Меня вот этот вопрос интересует!

Бритоголовый детина деликатно, двумя пальчиками, сложёнными в дуло воображаемого пистолета, отодвинул с прохода Олю, и взял на беспристрастную мушку своего товарища.

— Хёнде хох, и жрать пошли! Потом экскурсию проводить будешь…

На стол уверенно встали три банки тушёнки с неизменно счастливыми свиными мордочками, небольшой баллон растрясшегося в дороге разносола и две бутылки водки. Пока Оля с Бэкхемом шелестели пластиковой посудой, хозяйственный Шарик умудрился найти в сарае пару вёдер угля, да чуток кривеньких сухих чурок, для растопки. Свои находки самозабвенно скармливал давно забывшей шар русской печи, что и в двадцать первом веке служила верой и правдой, в стране, что тянет газовые магистрали через пол мира.

— А давно бабушка, ну, того… — попутно подбрасывая гости горючего камня в неохотно разгорающуюся печную утробу, интересовался Шарик.

— Уже лет пять как, — монотонно кромсая железо консервы, холодно отвечал Бэкхем.

— Странно, что уголь не спиздили. У нас в деревне чуть зазевался, а сосед уже с ведёрком из твоего сарая чешет. Не дай Бог всей семьёй куда-нибудь на пару дней свалить. Приедешь — всё, что плохо лежало, уже хорошо лежит. Только в другом месте, за чужим заборчиком.

— Тут люди не такие. Или не совсем такие. Бабу Настю тут любили все. Так что… А может, просто лень было искать.

— Это же какая лень должна быть?! — хохотнул Шарик. — Там в сарае целый угол завален.

— А тут уголь никому не нужен особо. Тут большинство на шахтах работали. Так что, им или паёк или что-то такое выдают. В общем, бесплатно уголь привозят. Немного, но людям хватает.

— Везёт. А у нас копят на зиму. Знаешь, сколько тонна угля стоит? А на зиму, если дом нормальный, большой, тонны три-четыре надо!

— Так, счетовод, — резко перебил Шарика Барбер, — хорош там копошиться. Кто больше всех жрать хотел? Иди уже к столу.

— Стол, это, конечно, хорошо, — прямо об штаны отряхнув подёрнутые угольной пылью руки, потянулся Шарик к наполненному на четверть стаканчику. — Только вот, если печь не растопим — замёрзнем ночью тут все, на хрен. И это, — торжественно поднял ребристость пластика, чуть погоняв по стенкам прозрачность водки, — не поможет! Хоть залейся, а всё равно околеешь!

— Околеешь-околеешь… — Лидс жестом призвал товарища, наконец, усесться со всеми. — Хорош трёпаться. Жуй, давай…

Пластиковая посуда сердито пошаркивала и неуютно поскрипывала, ребристость стаканов распиралась прохладой водки и вновь пустела. Снова и снова. А потом ещё и ещё… И всё это время за окном уверенно наступала самая настоящая зима. Вовсе не та размазанная кислой кашей хлябь, а уверенная и похрустывающая, такая, как в далёком розовощёком от морозца детстве.

Зима отсчитала ровно неделю, с того момента, как избалованные асфальтом подошвы ступили на совсем чуть-чуть припорошенную робким снежком грунтовку. Отсчитала, и уже не стесняясь, бесстыдно укрыла мир своим белым подолом. Кажется, поначалу чуть сомневалась… Но потом утвердилась в своих помыслах. От чего белое стало особенно блестящим, звонко-хрустким.

Барберу казалось, что время застыло. Просто встало, а отщёлкивающие на стене старые часы, да пульсирующее светило — всего лишь бег вокруг чего-то несуществующего и несущественного. День-ночь. День-ночь. Как раскатистые удары огромного сердца. Один-два, вдох… Три-четыре, выдох… Пять-шесть, снова вдох… Семь… Что должно быть на седьмой? Наверное, ничего. Просто вязкая тьма деревенского домика и тягучее ожидание нового дня, один в один похожего на прошлый… Или не прошлый, а нынешний, повторяющийся раз за разом?

— Завтра надо будет в посадку сходить, дерева наломать… — бубнил Шарик где-то в ногах. — А то уголь скоро хер растопим… Не спичками же…

К тому, что Шарик о чём-то бубнит перед тем, как повесить в воздухе свистящее посапывание, изредка перетекающее в раскатистый храп, Барбер уже успел привыкнуть. Впрочем, как и все остальные. Однако, остальные успели застолбить места в спаленках. Бэкхем с Олей — в той, где раньше ночевали старики. Лидс — в гостевой, с узенькой поскрипывающей софой. Барберу же пришлось довольствоваться ночлегом в зале на раскладном диване, на пару с Шариком. И не смотря на то, что лежали валетом, данное обстоятельство ничуть не смущало извечного водителя. Обсуждать бытовые насущности с чужими пятками казалось ему вполне обыденным и продуктивным.

— А ещё надо бы окна заклеить. Сквозит…

— Вова! Заткнись, а?! — уже по обыкновению попытался Лидс добиться тишины и заскрипел старой мебелью, недовольно ворочаясь.

— Так вот, я и говорю… — будто не замечая недовольств, продолжил Шарик. — Надо скотчем, хотя бы, щели залепить. Сквозит, сука. Ты скотч не брал?

— Не брал… — спокойно отозвался Барбер, будто в подтверждение своих слов, проведя ступнёй, в опасной близости от чужого лица.

— Жаль, — вздохнул Шарик. — Надо бы надыбать.

— Завтра мячик… — сменил тему Барбер. — Без нас.

— Ну, по ящику глянем. С «мясом» играем. Никаких забивонов не планируется же… Всё вместе водку жрать будут.

— Может, и забьются, по-товарищески. Будда или Златан. А уже потом водку… Сука…

— Жалеешь?

— О чём?

— О том, что здесь торчим, — уточнил Шарик.

— Да, по фигу… — фыркнул Барбер, сердито повернулся на бок.

— Я же вижу, что не по фигу.

— Ну и что с того? Какая разница? Имеем, что имеем.

— Да заткнитесь вы уже! — почти в полный голос запротестовал Лидс. — Чего вы там разнылись?! Хотите на «мясо» — поехали на «мясо». Посмотрим, как «Спартак» наших инвалидов отымеет, и обратно в это захолустье свалим.

— Ты же сам понимаешь, что стрёмно, — отозвался Барбер.

— Ну, а что тогда скулить? «Без нас, без нас»…

— Мальчики! — взмолилась уже Оля из своей крохотной спаленки. — Ну, хорош, а?! Каждую ночь: «бу-бу-бу, бу-бу-бу…»

— Привыкай! — рявкнул брат и снова заскрипел древесной старостью своей лежанки. — Теперь мы коммуна. Прям, как твой хахаль-коммунист любит.

— Я не коммунист, — сонно промямлил Бэкхем. — Ну, разве что, чуть-чуть…

— О, видали? — громким шёпотом огласил Лидс. — Чуть-чуть… Как самую мягкую подушку и удобную кровать — так он за частную собственность. А как пожрать, так за социальную справедливость топит…

— Да заткнись ты уже! — устало шикнула сестра. — Спать будем, нет?!

— Да, пацаны… — резюмировал Барбер в подушку. — Давайте спать…

Сон, как и каждую здешнюю ночь, накатывал урывистыми образами. Увлекающими, обволакивающими, и резко, даже бесцеремонно бросающими в непроглядный мрак реальности. Казалось, вот они — некрепкие, обвивающие шею сыновьи объятия, его щекотные волосы на губах и в носу. Вот они — гудящие трибуны, покачивающиеся, подпрыгивающие в не терпящем вожделении. Вот она — ускользающая улыбка той, что нежданно стала чем-то неизменным и незаменимым, редким, но таким желанным… Или не её, а той, что так похожа? Так доступна, под шелест измятых замусоленных купюр…

Внезапно Шарик довольно юрко извернулся и вывернул «импровизированного валета» наизнанку, опустив голову на подушку Барбера.

— Скучаешь по домашним? — тихонько шепнул он. — Ну, по жене, по сыну?

— Вова, — чуть отпрянул Барбер, — ты мне тут не утешение, случаем, предложить собрался?

— Да, ну тебя… — отфыркнулся Шарик. — Я же серьёзно спрашиваю!

— Скучаю, конечно.

— И я тоже, — выдохнул Шарик. — Знаешь, у меня ведь тоже есть по кому скучать в городе…

— И по кому же? — уловил Барбер суть, определив для себя, что товарищ не столько интересуется его чувствами, сколько хочет поделиться своими.

— Да, есть там одна дамочка…

— Красивая?

— Красивая. Но тоже сука. Как и твоя…

Барбер немного опешил. Он, конечно, привык к прямолинейности Шарика, но до сих пор личной жизни она ни коим образом не касалась.

— Знаешь, я с каждым днем поминаю всё отчетливее, что совсем не знаю женщин… — успел заговорить Шарик, не успев дать негодованию Барбера сорваться с губ. — Она замужем. Прикинь. Замужем, а трахается со мной. А потом про мужа ещё рассказывает, сука… Говорит, знает, что она на стороне подгуливает. Смеётся… Говорит: «Узнает с кем, голову оторвёт». И смеётся, представляешь? А я же вижу, что ей чего-то не хватает. Внимания, заботы какой-то. Если бы всё было — не гуляла бы, правильно? Я предложил как-то, мол, переезжай ко мне. Будем жить нормально. Не прятаться по норам, как крысы. А она опять смеётся… А я к ней, не поверишь, привязался. Даже рассказывал, то, что никому не говорил.

— Что, например? — Барбер, от необычайной говорливости Шарика, даже подзабыл о клокотавшем минуту назад негодовании.

— Ну, например, про те карты…

— Плоской земли?

— Ага… — невидимо улыбнулся Шарик, но Барберу показалось, что говорит товарищ именно и широкой улыбкой. — Вы всё смеялись, да бесились, а я просто наблюдал за вами. Это просто карты… Я свёрток у мусорника нашёл. Подумал, может подойдёт дыры заклеить? Подошло. Уже потом прочитал, что за карты такие странные. Ну и начал вам втолковывать. Смешно было…

— Издевался, значит?

— Чуть-чуть… Видишь — вам не рассказывал, а ей рассказал…

— И что?

— И то… Ей не нужен человек. Ей кошелёк и член покрепче нужны. Кошелёк у мужа. Член у меня. Она… — Шарик осёкся, исправился. — Они, как паразиты. Мы пытаемся разглядеть женщинах то, что сами выдумали. Не в тех людях смотрим, не в тех… Хотя, это сложно, я знаю. Сейчас мне больше всего хотелось бы лежать рядом с ней, а не с тобой, уж прости. Но, знаешь, она меня не любит. И твоя жена тебя не любит. Поэтому они где-то там, а мы тут, как два обсоса. Потому что, если люди вместе, то вместе всегда. Вон, посмотри на Славика. Мне кажется, он единственный, кто не промахнулся. Пока, не промахнулся… Может, и они со временем станут просто пустыми куклами, а всё что было внутри испарится. Но, пока только им имеет смысл о чём-то жалеть.

— А нам, значит, не о чем?

— Почему же? Есть. Но это бессмысленно и глупо. Я, вот, это понимаю, но тоже жалею.

— Тогда в чём смысл понимания?

— В том, — явил Шарик неожиданное глубокомыслие, — что появляется ощущение необратимости. Это как с мёртвыми. Их жаль, но уже не вернуть. Так и с любовью. Она просто сдохла…

Когда Шарик снова уполз куда-то в ноги, тьма накрыла неожиданно быстро, но вовсе немилостиво. Мнила и пугала знакомыми образами. Жена, сын, живые, мёртвые… Всё будто наяву и, вдруг, снова пред глазами нависающая свинцовая непроглядность, за которой лишь низенький потолок, а дальше безграничное невидимое небо. Снова грезящая прошлым пелена и вновь утопающая в ночи явь. Опять чуть горьковатые скорые иллюзии и вот уже, разрезанная белыми стрелами холодного солнца, приторная реальность крепко хватает корявыми тонкими пальцами.

Снова возня. Снова всё словно вчера. Или позавчера. Или позапозавчера… Шарик бережно укладывает щепу в ещё не успевшую остыть печь, после подбрасывает уголь. Оля шелестит опостылевшим пластиком одноразовой посуды. Лидс кряхтит консервным ножом о неподатливость металла прочных банок. Бэкхем вновь пытается выставить рога комнатной антенны так, чтобы изображение казалось хоть чуть более сносным, нежели противный хаос мелкой ряби.

— Это пиздец… — почти про себя шепнул Барбер, выдыхая первую утреннюю затяжку приторной сизости.

— Чего? — не отрываясь от циничного разделывания жести консервных банок, переспросил Лидс.

— Ничего! — огрызнулся Барбер. — Я скоро сдохну тут со скуки. Забились, как крысы в норе и сидим. Жрём, да спим. Спим, да жрём.

— Предложения?

— На «мячик» хочу. Последний матч дома, перед зимним перерывом. Больше не будет. Потом только выезд, без нас, само собой… И всё, ку-ку!

— Ну, так поехали. Я вообще считаю, что зря мы так кипишуем. Если бы эти уроды хотели — давно бы всех в розыск объявили. А, так…

— А откуда ты знаешь? — отвлёкся Шарик от голодного печного зёва.

— А к тебе это, как раз, не относится! — припечатал Лидс ремарку. — Тебе, так-то, светиться не стоит. Мало ли…

— Так, что? — воодушевился Бэкхем. — На «мячик»?

— Да вы что, совсем больные?! — вмешалась Оля, обессилено уронив руки. — Откуда вы знаете, ищет вас кто или нет? Может, все мы до сих пор живы и не в тюрьме, только потому, что вовремя уехали?

— И что? — брякнул Лидс банкой о стол. — И сколько тут сидеть? Как мы узнаем, ищут нас или нет? Симки мы скинули, никому не звоним, шухеримся… Надо же почву прощупать. Если реально ищут или официально в розыск подали — одно дело. А если всё не так уж и…

— Не как, «не так уж»? Они в Славу стреляли!

— Они в Славу попали, — поправил брат сестру. — А стреляли во всех. Не нуди, короче… Так что, Егор? — вопросительно и, казалось, с полной готовностью принять решение своего лидера, уставился Лидс на Барбера. — Едем?

— Едем, — чуть замешкавшись, кивнул он. — Только, Вова, не обессудь… — похлопал он по плечу Шарика. — Но тебе на стадион, сам понимаешь…

— Ага, — покачал Шарик уже успевшей чуть обрасти головой, — красавцы. Ни в чём себе не отказывайте.

— Да ладно тебе, — приобнял его вмиг повеселевший Бэкхем. — В баре посмотришь каком-нибудь.

— В баре?! — угрюмо вопросил Шарик. — А за руль кто сядет?

— Я сяду! — успокоил его Бэкхем. — Специально пить не буду, чтоб тебе не так обидно было. Посидишь, пивка хряпнешь! А мы после «мячика» сразу за тобой и обратно. Договорились?

— Вот, спасибо! — буркнул Шарик. — Какие вы все добрые! Козлы, блядь…

Город заползал в лёгкие почти неощутимым, не в пример деревенскому, морозцем. Щекотал шею, покусывал заросшие щетиной щёки, оседал на губах чуть горьковатой младостью жизни. Настоящей, бурной, мягко, но безапелляционно затягивающей в свой водоворот. Хотелось жить. Так хотелось…

Гул лениво всасывающего в себя люд стадиона словно подстёгивал к движению. Неважно куда! Неважно зачем! Лишь бы не сидеть на месте, в забытой Богом и людьми глухомани, скрывающейся средь одичавших за постсоветские годы полей.

Жаркие рукопожатия таких же, как сам и гулкое похлопывание по плечам, словно въедливо нашёптывали, а иногда в голос кричали: «Мы рады, что ты с нами! Мы рады, что ты лишь ненадолго пропал из виду…» Ненадолго…

Это «ненадолго» свербело у Лидса в висках разбуженной из спячки беспокойной пчелой. Или просто он сам, наконец, проснулся? Сколько ещё придётся скрываться в глуши? Сколько дней, недель, месяцев пройдёт до того заветного карт-бланша, когда судьба скромно кивнёт, давая понять, что можно жить дальше?! Жить, а не уныло разменивать свет и мрак, устало перелистывая страницы собственной неписанной повести.

Казалось, в этих вопросах уже было решение. Оно сплеталось не из того, что хочется, а из тех тончайших нитей несогласия с угрюмой данностью. Из вопроса: кто он? Кто такой Михаил Ларионов? Кто такой Лидс? И ответ всплывал нестерпимой однозначностью. Он — это он. Свободный. Живой. Дерзкий. Вовсе не усталая, загнанная в укромную тень глубокой норы, крыса. Нет! Человек должен идти по жизни с прямой спиной и высоко поднятом подбородком. И всегда бить первым. Всегда! Иначе первым ударит кто-то другой. И тогда, не факт, что хватит сил подняться.

Всё это бурлило в голове Лидса, перекликаясь и сливаясь в нечто общее, клокочущее, требующее выхода наружу. Сейчас! Немедленно! И пренепременно навсегда! Живая энергия, протискивающегося сквозь рамки металлодетекторов народа, сеяла искры на сухость давно залежавшегося хвороста.

— Что, как? — нежданно толкнул в бок Будда и расплылся в чуть хитроватой улыбке.

— Что «как»? — отозвался Лидс, крепко пожав распахнутую ладонь, одновременно пытаясь отыскать взглядом Барбера. Тот был чуть в стороне от напористо тянущего на стадион потока и что-то живо вещал ребятам из фирмы. Очевидно, у рядовых парней из «Анархо» накопилось много вопросов.

— Куда пропали? — продолжил Будда, видимо решив разложить на составляющие свой всеобъемлющий вопрос.

— Да, так… — как можно беззаботнее пожал Лидс плечами. Что-либо пояснять или же совсем откровенничать без присутствия лидера не хотелось.

— Ну, так — значит, так, — чуть скривился Будда, попутно поздоровавшись с кем-то их златановских, зарывшегося лицом в высокий воротник. — Я не праздно интересуюсь, — продолжил он, чуть выталкивая из Лидса общего потока. — Тут про вас спрашивали…

Медленно, но нетерпеливо и даже парадоксально бодро ползущая вперёд змея разношёрстного люда осталась по правую руку. Кто-то оглядывался. Кто-то пытался поздороваться. Много знакомых лиц. Слишком много, чтобы что-то уточнять.

— Кто спрашивал? — наконец отозвался Лидс, когда несколько вальяжных, но скорых шагов, расширили зону личного пространства до приемлемой.

— По ходу, мусора, — чуть прищурившись сознался Будда. — У молодняка на «нулевом тайме» выведывали. У моих, у златановских, просто у ультры. Да, и у ваших тоже, насколько я понял. У касс, да в парке тёрся какой-то горбоносый…

— И что спрашивал?

— За корефана твоего, за Шарика интересовался. Мол, такой-то такой-то, будет сегодня? Не видел ли кто? Но, эту чурку даже поросль раскусила. На лице написано: «мусор». Так что, не ссы, — как-то по отечески ухнул по плечу Будда. — Так, а что за проблемы у Вовасика?

— Да, так… — замялся Лидс. — Припарковался неправильно.

— Припарковался, говоришь… — усмехнулся Будда, снова хлопнул по плечу, кивнул в сторону непозволительно узкой рамки металлодетектора. — Ладно, пошли. Вон, младший ваш уже на взводе.

На контроле билетов и досмотре Бэкхем уже о чём-то переругивался с глыболицыми ментами, ярко жестикулировал, картинно выворачивал пустые карманы. Отчего-то это показалось крайне забавным. Губы Лидса сама собой растянула широкая улыбка, а из головы всё смурное и тягостное словно вымело жёсткой щетиной вечной спутницы грустных дворников. Вместо всего того, что неуклюжим свинцом отягощало думы, встала комичная картина, где он сам, точно также выворачивает карманы, звонко посыпая асфальт озорной звонкой мелочью, может быть, даже разрывает на груди молнию, призывая «блюстителей закона» взглянуть на его честное сердце.

Стало смешно и даже чуточку счастливо. Ноги, немного пританцовывая, легко, почти невесомо, понесли к рамке — вратам в нечто отличное от незримо давящего злобой и смурной ершистостью. От всего того, что другие привыкли звать обычной жизнью…