Апокрифы Древней Руси. Тексты и исследования

В Персиде впервые узнали о Христе[460]. Ничто же не скрыто от законоучителей, которые в ней [в Персиде]. И о словах, всячески смущавших, и которые на золотых щитах вырезаны и лежат в царских храмах. [Об этом] рассказать хочу, как и о первом [о Христе]. [Это связано] со священными сосудами и что в них, священных сосудах, употребляемых [для приношения жертв], услышано имя Христово[461]. [Это была] кумирница Иры, которую в высоких царских полатах кир[462] царь устроил. [Эта кумирница] была [богато] украшена. И поставил [царь] в ней богов-истуканов золотых и серебряных, мужского и женского пола. И украсил их [царь] камнями драгоценными. Да не об украшении я говорю, [но] я продолжу свою речь. В те дни, как свидетельствуют написанные книги, царь вошел в кумирницу, [чтобы, как обычно], получить разгадку снам[463]. [Тогда] сказал ему жрец Проп[464]: «Радуюсь вместе с тобой, владыка царь. Ибо Ира[465] во чреве зачала». И царь рассмеялся, говоря ему: «[Может] ли мертвая во чреве зачать?»[466] Он же [Проп] сказал: «Да, мертвая ожила и жизнь рождает». Царь же [спросил]: «Что это значит, скажи мне, Проп». Он же [жрец] сказал ему: «Воистину, владыка царь, вовремя застал ты сегодня то, что здесь происходит. Ибо всю ночь статуи пребывали[467], играя и ликуя, мужские и женские [статуи][468], и друг другу говорили так: «Придите, порадуемся вместе». И сказали [они] мне: «Жрец, иди, порадуйся с нами за Иру, что она возлюблена». Я же сказал: «Кто хочет ее целовать, [ибо] не существует она». Они же сказали мне: «Ожила[469] Ира и жизнь рождает, и к тому же не называется она Ира, но Урания [Небесная][470], Великое Солнце целовало ее»[471]. Женские статуи мужским статуям говорили, что такое название [Небесная] умаляет происшедшее: «Источник есть та, которую целовали, а не Ира[472]. Плотник обручился с Ирой»[473]. И решили мужские статуи [и сказали] женским [статуям]: «Что она — Источник, вы истину сказали [и] мы соглашаемся, ибо Кариа[474] же имя ей, да, которая зовется Мария[475], поскольку в своем чреве, как [в] море, корабль богатый носит, — Слово Божие. Еще Источник она зовется, — Источник есть воистину Живой воды, Источник воды вечнотекущей[476], единую в действительности имеющий рыбу[477] [божественную, которая] божественной сетью[478] ловила весь мир, пребывающий как в море. И своей плотью она [рыба] питала весь мир[479]. Вы верно сказали: С плотником обручилась Ира; но не от совокупления [с плотником] зачат [тот], кого рождает. [Она рождает не] плотника, но рожденный от нее — [это от] Безначального Создателя, Основателя, Отца[480].[Кто рождается] — это Безначальное Слово и Сын, который трисоставный[481] покров из небытия сделал премудрым искусством и который из этих трех небес[482] словом укрепил это покрывало». И так пребывали статуи, беседуя об Ире и об Источнике. И все вместе решили: как рассветет, все верные все узнаем [т.е. истину].

Итак, ныне державный царь остался до рассвета, чтобы [увидеть], как дело получит полное обнаружение, потому что то, что явилось — это не напрасно. Царь же остался там и увидел, что статуи сами движутся. И вот женские [статуи], держащие гусли, начали играть на них, и псалмопевцы [начали] петь. Но и все, сколько их было внутри кумирницы, четвероногие и птицы, серебряные и золотые, [начали] петь каждый на свой голос. И так всем этим удивился царь. И весь исполнился страхом и хотел убежать, ибо он не мог вынести самопроизвольной суматохи. Сказал ему жрец Проп: «Подожди, царь, ибо близко конечное обнаружение, которое Бог богов[483] объявить нам изволил пожелать[484]». Итак, после этого сказанного, открылся покров сверху, и сошла [вниз] великая звезда светлая и стала над источником. И [таков] услышали голос: «Госпожа Источник! Великое Солнце[485] послало меня возвестить Тебе и служить при рождении. [Великое Солнце] не греховный брак совершило с Тобой, Мать первого царя из всех чинов, Невеста Триименного Божества. Назовется же младенец, зачатый без семени, Начало и Конец, ибо начало спасения, конец же погибели». [Когда] раздался этот голос, все кумиры пали ниц, только кумир — Источник — стоял[486], на нем был венец царский из драгоценных камней: анфракса и измарагда сделанный в виде звезды. Выше же его [венца] стала явившаяся звезда. И тотчас повелел царь привести всех премудрых, сколько было в его царстве, занимающихся разрешением знамений. Глашатаи спешили [звуками] труб сзывали [мудрецов]. И вот все пришли в кумирницу. И когда увидели [мудрецы] звезду, стоящую над Источником, и венец из драгоценных камней со звездой, статуи, лежащие на земле, [то сказали мудрецы] царю: «Род божеский и царский упал ниц [т.е. склонился], небесного и земного царя образ принося[487]. Далее, если хочет твоя власть, пусть слышит здесь мудрых разрешение [знамений]: Источник — Кариа — Вифлеемская дочь[488], венец же царский — образ, звезда — небесное знамение, на земле чудесным образом проявляющееся. Отсюда открывается, [т.е. делается явным], что возникнет царство, которое всю память об иудеях уничтожит[489], боги же повержены — [значит, что] пришел конец их значению[490]. Ибо пришедший на землю во плоти — Бог, владеющий старейшими почестями, потрясет новых богов [почестями]. Итак, теперь царь, пошли [послов] в Иерусалим и найдешь Сына Вседержителя Бога, [которого] нянчат руки непорочной девы.» До сих пор [было] мудрецов разрешение знамений. Оставалась же звезда над источником, названным Небесная[491] до тех пор, пока [не] посланы были волхвы от кира, царя Перского. Тогда и та звезда с ними пошла[492]. Когда пришел поздний вечер — тогда третье явление — с сатирами [явился] Дионис[493]. Жрецу Пропу явился в той же кумирнице. Дионис с сатирами, и сказал лежащим кумирам: «Источник — не есть один из нас. Но он рождает некоего человека, являющегося зачатием Божественной Воли. Жрец Проп! Что сидишь здесь, творя суетное. Достигло до нас описанное дело, и мы хоим быть уличенными во лжи от праведного, действительного и истинного лица [уличенными в том], что ложно являли и что начинаем и не даем предсказаний. Отняли от нас честь, бесславными и лишенными почестей стали мы. Один есть Бог над [нами] всеми, взявший себе почести»[494]. Сказали они [Дионис и сатиры]: «Не, бойся, Проп, не требуют персы дани от земли и воздуха, ибо от несуществования в существование все учредивший — Слово Божие, — пришел принести дань пославшему Его Отцу, преобразуя старый образец, по подобию изображая. И неподобное опять подобным делая. Небо с землей радуются, земля же превозносится, принимая небесное прославление. То, что не произошло вверху, внизу было. Его же не увидел блаженствующий чин, грешный [т.е. несчастный] — увидел, одним — огонь и наказание, этим же — роса и благодать. Карина — благое прославление — Источник в Вифлееме рождает. Радость Источника быть небесной возлюбленной и благодать благодатью зачать. Иудея процвела, а сейчас засыхает[495]. Язычникам спасение пришло, несчастным успокоение увеличивается. Женщины, достойным образом с песнями ликующе, говорят: «Кариа, Источник водоносный, Небесного светильника сделавшаяся матерью. Облако, которое от зноя орошает[496] мир, вспомни о своих рабынях, Пречистая Богородица. О, Мать безмужняя, Владычица»[497]. Итак, царь, это видев и слышав, нимало не промедлив, послал подданных своих волхвов с дарами, т.е. известного Елимелеха, Елесура и Елиава[498]. Елимелех переводится с ассирийского как Божие благоволение [и] царство. Ему же [царь] дал золото, Елесур же — [значит] Божие спасение и вселение, ему же дал [царь] ливан. Елиав же переводится [как] — Бог мой и Отец мой и покровительство, ему же дал [царь] — смирну. [Их отправил царь под] путеводительством звезды в Иерусалим. Когда же они возвратились, они рассказали [всем случившимся людям], что видели, это и написали на золотых досках так: «Когда мы прибыли в Иерусалим, [то] знамение звезды, [указывавшей] и сопровождавшей нас, всех удивило. И сказали [все]: Что это значит персидских мудрецов пришествие с появлением звезды! И вопрошали нас старейшины иудейские о случившемся и ради чего пришли. И мы сказали им: Родился [тот], кого вы называете Мессией. Они же, услышав это, смутились и противиться нам не смели. Сказали они нам: Скажите нам, что узнали о небесном суде? Мы же отвечали им: Вы неверием больны, и ни без клятвы и ни с клятвой не веруете, но следуете безумному вашему желанию. Однако скажем вам всю правду: Всевышенего Сын — Иисус Христос родился, [который] разрушит закон ваш и собрания ваши. Потому что завистью вы чрезвычайно уязвлены, вам неприятно слушать об имени этом, которое внезапно явилось перед вами. Они же, между собой посовещавшись, просили нас принять дары и скрыть это от [живущих] в этой стране, чтобы не было волнений против них. Отвечав им, мы [так] сказали: Мы дары принесли в честь Его, чтобы возвестить о величайшем чуде, которое было [для] прославления [Его] в нашей стране, когда [следовало] родиться Ему. А вы предлагаете нам взять дары, чтобы скрыть явленное нам от небесного Божества, и царя нашего повеление преступить. Или [разве] не знаете, какие муки приняли мы от ассирийцев. Они же, испугавшись, умоляли нас [молчать]. [Потом они отпустили нас] к царствующему в Иудее Ироду, который послал, чтобы призвать нас. И мы беседовали с ним на некоторые [темы]. [Когда] он спросил, [зачем мы пришли], мы ответили и сказали ему [зачем пришли]. [Узнав об этом], он очень смутился. Ушли мы оттуда, не [считая нужным] сказать ему, как единственному и последнему, [куда точно идем]. И вот пришли мы, куда и были посланы. [Там] мы увидели Родившую и Родившегося от Нее. Звезда указала на Господнего Младенца. И мы сказали Матери: Как тебя зовут, Преславная Мать! Она же нам сказала: [Меня зовут] Мариам[499], мужи. И спросили мы ее: Откуда ты? Она отвечала: [Я] из этой страны Вифлеемской. Мы сказали ей: Не взять ли тебе в мужья, кого любишь. Отвечав нам, она сказала: [Когда] я была обручена [и были] совершены обряды, меня стало мучить раздумье, и я не захотела до конца дойти [т.е. стать женой]. А [когда] я очень об этом страдала, в субботу на рассвете, когда стало сиять солнце, внезапно предстал предо мной ангел, принесший мне благую весть о внезапном рождении. И я смутилась, вскричав: «Никоим образом не будет это у меня, господин, ибо у меня нет мужа.» И он уверил меня, [что] по воле Божьей [буду] иметь рождение[500]. Мы ответили Ей: О мать матерям![501] Все боги персидские восславили Тебя. Слава Твоя великая, ибо ты прославилась больше всех великих жен. Явилась Ты как Царица цариц. Дитя на земле сидело. [Ребенок] был без малого 2-х лет[502], немного походил на родившую Его мать, [которая] была ростом такая, [что] должна была [смотреть] снизу вверх. Тело она имела молодое, лицо белое, волосы прямые и прекрасные, [и были они] красивым украшением. У нас же с собой был хороший живописец. Их обоих изображение [т.е. Матери с Младенцем] мы написали и, в страну нашу принеся, поставили в кумирнице, в которой было проречение. Написано так в храме[503]: Дионис и Ира. Солнцу Богу, великому, [и] царю Иисусу[504] положила персидская держава. Взяв ребенка, каждый из нас, понянчив Его, на руках, и поклонившись [Ему], дали Ему золото и ладан[505] и смирну[506], сказав: Тебе — Твое воздаем, Небесных Сил Иисус. Никто же другой [никаким образом не смог бы] упорядочить беспорядочное, если бы Ты не пришел, [никаким бы образом другому не удалось] смешать вышнее с нижним[507], если бы Ты не сошел Сам [с небес]. Не тогда совершается служба, [когда пришлют] раба, но тогда, когда Сам придет Господин, [чтобы совершить дело], и не тогда [победит] царь, посылая воинов на войну, [но] тогда, когда сам отправится [на войну]. Превосходно было Твоей Великой Премудрости врагов низложить, так победив [их]. Ребенок смеялся, играл и радовался нашей ласке и нашим речам. И мы поклонились Матери Его. И Она нас почтила [т.е. поклонилась нам]. И мы здесь прославили Ее и пошли прочь. И когда мы пришли на место, где остановились, был [уже] вечер. И предстал нам некто, страшный видом, говоря: Скорее уходите, чтобы не подпасть некой беде. «Мы же сказали ему: Кто же умышляет [злое], Божий воин, против таких посланников. Он же ответил: Ирод. В сей же час, встав, идите, в мире спасаемые. Мы же, услышав эти слова, поспешили, и, сев на сильных коней, поехали оттуда со [всей возможной] бдительностью. И [вот мы] все поведали, что видели в Иерусалиме. Вот только несколько о Христе [еще] скажем вам[508]. Мы видели Христа Спасителя нашего, [принявшего образ человеческий, ибо мы не могли видеть] Божественную Вечность, попираемого греховными ногами. Ради [нас] Он принял человеческий образ, чтобы в этом образе ради нас рабов, Вечносуществующий и Божественный, искупить от грехов и от смерти избавить [своей] смертью. [Своей смертью] Он вернет нам безгрешный образ, [когда человек был сотворен по образу и подобию Бога] и Небесного Отца явит. Люди по образу Его [Христа] изменившиеся, в последние дни воссияют как истинное солнце, которое лучами благодати своей обновит весь род человеческий». Мы же, исследуя это чудо, говорим: «Начало — от язычников, ибо волхвы были приведены звездой из восточной Персидской земли в Иерусалим [и этим положили начало христианской] вере. [Волхвы] были призваны на поклонение с дарами [Христу] в образе младенца, лежавшего в яслях. Волхвы принесли золото [Христу] — как Церкви и смирну — как человеку, а ладан — как Богу. Их устрашил Младенец ни скипетром царским, ни [царским] престолом, но крайней нищетой. Что было хуже пещеры, или смиреннее пеленок, [в которые был завернут Младенец] — в них же воссияло Божественное богатство. Постараемся подражать тем волхвам, Христу Богу эти дары принесем: веру истинную — от душ [наших], чистоту — от тел, правду — от языка [нашего]. Ибо ради того рождества непорочного и блудницы полюбили жизнь целомудренную. Они же бывают честнее девиц. А девицы целомудренные — Бога рождают, то есть незнающих учат, говоря [так]: «Подражая непорочной девице — как мать Христа будете [то есть если пострижетесь в монашество]». Говорят [же и] беременной, когда приближается время [ей] родить, кричащей от боли [при родах]: «Так было возлюбленному [Христу, когда Дева Мария] из послушания Тебе, Господи, во чреве приняла, страдала и родила Духа Спасения твоего, который сделал на земле [так], что матери радуются [младенцам], как и Мать Божия». [Так же] разного возраста юноши и девицы и старцы пусть славят имя Господа, который вознесся [на небеса], имя того возвеличивайте, говоря так:

«Радуйся, Мать матерям, Царица, предназначенная Всевышним. Тебе Симеон Богоприимец поклонился и стоп Божественных [Христа-Младенца] прикоснулся. Не испытавшей брака Божьей Матери [сказал Симеон]: Огонь, — сказал, — носишь, Чистая. Его же, воплотившегося Бога, боюсь принять как [простого] младенца, [Его] — Света Невечернего и миром обладающего. Ему же — Слава с Отцом и со Святым Духом. И ныне и всегда и во веки веков. Аминь».

КОММЕНТАРИИ

«Сказание Афродитиана» в древнерусской письменности встречалось под несколькими пространными названиями: «Сказание Афродитиана иерусалимского о бывшем в Персцей земле чуде». «Сказание Афродитиана о бывшем чудеси в Персидской земле», «Повесть Афродитиана историка о бывшем в Персидской земле чуде на Рождество Христово». «Повесть Афродитиана персиянина, списана от Филиппа пресвитера Сиггела бывшего великого Иоанна Златоустого о Рождестве Христове и о звезде и о поклонении волхвов, иже от Персиды».

Памятник входил в состав «Повести о событиях в Персиде», появление которой датируют V в., хотя старший греческий список относится к X в. (всего выявлено 29 списков X-XVII вв.). Существует также предположение, что «Сказание Афродитиана» возникло в конце IV в. как самостоятельное произведение, которое позднее было включено в состав «Повести». В качестве возможного автора называется ученик Иоанна Златоуста Филипп Сидет (ум. 430 г.), а в самом содержании усматривают отражение идейной жизни Малой Азии, для которой было свойственно переплетение христианства с античными реминисценциями неоплатонизма и неугасавшими языческими переживаниями. «Повесть» была известна Ипполиту из Фив (IV в.), Иоанну Малале (491-578 гг.), Иоанну Евбейскому (VIII в.), Епифанию (ок. 840). «Повесть» отражает свободу вероисповедания и атмосферу религиозных публичных диспутов, имевших место в правление Бахмара V (420-438 гг.), что в совокупности является основанием датировки текста.

«Повесть», составной (а в идейном плане стержневой) частью которой является «Сказание Афродитиана», содержит изложение прений о вере при дворе персидского царя Аррената. В публичном диспуте, инициатором которого был царь, участвовали христиане, язычники и иудеи, а судьей состязания был верховный жрец и советник царя Афродитиан, который сочувствовал христианам. Именно в уста Афродитиана и вложен рассказ о знамении в персидской кумирнице, отчего «Сказание» в рукописной традиции прочно соединяется с его именем, хотя для читателя, незнакомого с самой «Повестью», такое название должно было быть непонятным. В греческом тексте роль Афродитиана сопоставима с языческими пророчествами о Христе, а сам образ верховного жреца, освящающего своим авторитетом превосходство христианства, является символическим воплощением идеи преемственности язычества и христианства. Новая вера утверждается в правах за счет авторитета прежней религии. Гармоническое прорастание новых истин единобожия из недр язычества как бы преду-готовано свыше. Развитию этой дерзкой для догматического мировосприятия идеи и посвящено «Сказание» (см.: Щеголев П.Е. Очерки истории отреченной литературы: Сказание Афродитиана // ИОРЯС. 1899. Т. 4. Кн. 1. с. 150-170; Бобров А.Г. Апокрифическое «Сказание Афродитиана» в литературе и книжности Древней Руси. СПб., 1994. С. 7-8; Bratke E. Das sogenannte Religionsgeshprach am Hof der Sasaniden. Leipzig, 1899).

По своему составу «Сказание Афродитиана» неоднородно. В нем принято выделять две части. Доктринально совершенно не совместим с канонами православия рассказ о знамении Рождества Христова в языческой кумирнице, согласно которому Гера (Ира) объявляется зачавшей во чреве, возлюбленной избранницей Солнечного божества. В этой начальной части «Сказания» Гера уподобляется Богородице, а понятый таким образом смысл событий в кумирнице оказывается поводом для предпринятого восточными магами (волхвами) путешествия в Вифлием Иудейский на поклонение Марии и Христу. Эта вторая часть произведения в общих чертах соответствует второй главе Евангелия от Матфея (ср.: Мф. 2, 1-12), правда, в сопоставлении с каноническим текстом, апокрифическое повествование более пространно и детально передает связанные с Рождеством Христа события. Вторая часть «Сказания», как это и свойственно большинству апокрифов, дополняет, беллетризует краткие скупые факты священной истории, преобразуя строгий канонический сюжет средствами живого образного пересказа в доступное и легко воспринимаемое увлекательное повествование. Различий с Писанием здесь больше по форме, нежели по содержанию, а в отличие от первой части, концовка текста явно не противоречит христианскому мировоззрению. Наибольшим расхождением с каноном считается выведенный во второй части «Сказания Афродитиана» образ смеющегося двухлетнего младенца Христа. На недопустимость такого восприятия богочеловека указывал в конце 30-начале 40-х гг. XVI в. Максим Грек, обличавший противные православию идеи апокрифа. Главным объектом его критики была, что характерно, первая доктринально неприемлемая для церковного идеолога часть.

Исследователями памятника установлено, что с греческого языка на славянский «Сказание Афродитиана» переводилось дважды. Древнейший перевод датируется XII-XIII вв. Одни исследователи считают, что переводчик был русским (см.: Щеголев П.Е. Указ. соч. Т. 4. Кн. 3. С. 1323-1325; Лавровский П.А. Описание семи рукописей императорской Санкт-Петербургской Публичной библиотеки // ЧОИДР. 1858. Кн. 4. Вып. 3. С. 42; Адрианова-Перетц В.П. Из истории русско-украинских литературных связей в XVII в.: Украинские переводы «Хождения» Игумена Даниила и «Сказания Афродитиана» // Исследования и материалы по древнерусской литературе. М., 1961. С. 265; ее же. Древнерусская апокрифическая литература // История русской литературы. Т. 1. М.-Л., 1941. С. 77), другие приходят к выводу, что на Русь памятник попал с Балкан (см.: Бегунов Ю.К. Новонайденной апокрифическое «Слово о звезде Ираньи» // Ztchr. fur Slawistik. 1983. Bd. 28. Hft 2. S. 241; Бобров А.Г. Указан, соч. С. 38-40). Отсутствие южнославянских лексических черт в памятнике Ю.К. Бегунов и А.Г. Бобров объясняют тем, что они были утрачены за время бытования памятника на русской почве.

Второй перевод, который по сравнению с первым был более точным, все авторы согласно считают сербским, произведенным на Афоне в конце XIV-начале XV в. (см.: Щеголев П.Е. Указ. соч. Т. 4. Кн. 3. С. 1326; Бобров А.Г. Указ. соч. С. 41). Этот перевод, хотя и использовался для внесения правок и прояснения темных мест в рукописи памятника более раннего происхождения, не получил широкого распространения на Руси. Несмотря на разные переводы, памятник воспроизводился в одной редакции, которая соответствует единственно известной греческой редакции. Выявляется лишь переделка «Сказания» XVI-XVII вв., имеющая дополнения (например, сюжет об избиении младенцев Иродом).

Апокрифическое «Сказание Афродитиана» можно считать памятником общеправославным. Кроме Греции он был распространен в Молдове и Румынии, но особо велико его значение как памятника межславянского культурного общения. Несмотря на весьма сомнительное в идейно-мировоззренческом отношении содержание, он был востребован на Руси, в Болгарии и Сербии, что указывает на общность духовных запросов в славянских православных странах, где имелась почва для восприятия и распространения столь своеобразного по своему содержанию текста.

В древнерусском рукописном наследии к настоящему времени выявлено 58 списков «Сказания Афродитиана»: 2 списка относятся к XIII в., 4 — к XIV в., 15 списков — к XV в., 25 — к XVI в., 7 — к XVII в. и 3 — к XIX в. (см.: Бобров А.Г. Указ. соч. С. 17). А.Г. Бобров, который посвятил памятнику монографическое исследование, показал, что наибольшую популярность сказание имело в конце XIV-начале XVI в.

Древнейше списки «Сказания Афродитиана» и его более поздние варианты неоднократно публиковались (см.: Лавровский П.А. Указ. соч. С. 40-46; Памятники старинной русской литературы. Вып. 3: Ложные и отреченные книги русской старины, собранные А.Н. Пыпиным. СПб., 1862. С. 73-76; Тихонравов Н.С. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. М., 1863. С. 1—4; Макушев В.О. О некоторых рукописях Народной библиотеки в Белграде: II. Рукописи сербского письма // Русский филологический вестник. 1882. № 1. С. 9-12; Порфирьев И.Я. Апокрифические сказания о новозаветных лицах и событиях по рукописям Соловецкой библиотеки // СОРЯС. 1890. Т. 52. № 4. С. 149-155; Адрианова-Перетц В.П. Указ. соч. С. 292-299). Наиболее полное издание различных списков памятника осуществлено А.Г. Бобровым в 1994 г. (см.: Указ. соч.).

Содержание памятника, несмотря на его неординарность, совершенно недостаточно привлекало внимание исследователей. Можно сказать, что с этой стороны текст до конца еще не изучен. Кроме сопутствующих замечаний издателей «Сказания» и упоминания памятника в сводных работах по древней русской литературе, фундаментально занимались апокрифом только П.Е. Щеголев, не закончивший начатый труд (см.: Указ, соч.), и А.Г. Бобров, которому наряду с упомянутой монографией принадлежит цикл статей о «Сказании Афродитиана» (см.: Бобров А.Г. «Сказание Афродитиана» в домонгольском переводе: Вопросы текстологии // Древнерусская литература: Источниковедение. Л., 1984. С. 18-30; его же. Древнерусский апокриф «Сказание Афродитиана» в рукописных сборниках из фондов Государственной Публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. Л., 1984. С. 88-94; Сказание Афродитиана // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1: XI — первая половина XIV вв. Л., 1987. С. 396-398).

Количество исследований памятника совершенно не соответствует тому месту, которое апокрифическое произведение занимает в истории древнерусской культуры. Огромное число списков свидетельствовало о популярности «Сказания», несмотря на его враждебное доктрине и подрывающее устои православия содержание. Как это ни парадоксально, но «Сказание Афродитиана» входило в состав так называемых уставных чтений, предназначавшихся для коллективного и индивидуального церковного чтения, где памятник приурочивался к Господним и Богородицким праздникам. Чаще всего «Сказание» помещалось в цикле текстов, приуроченных к Рождеству (25 декабря). «Сказание Афродитиана» включалось в Минеи Четьи, в минейный Торжественник, в Цветник, Измарагд, в рукописные сборники смешанного содержания, не имеющие календарной привязки (типа «Златой Матицы») и даже в летописные сборники, в той их части, в которой рассказывалось о священной истории (см.: Бобров А.Г. Указ. соч. С. 44).

Наряду с существованием в качестве самостоятельного и весьма популярного у древнерусского читателя произведения, «Сказание Афродитиана» повлияло на состав, содержание и идейно-религиозное своеобразие целого ряда памятников письменности Древней Руси. Ю.К. Бегунов выявил «Повесть о звезде Ираньи» XV в., которая представляла собой самостоятельное литературное сочинение, использовавшее переработанные материалы из «Сказания Афродитиана» (см.: Бегунов Ю.К. Указ. соч. С. 238-257). П.Е. Щеголев указал на то, что в 81 главе первой редакции «Хронографа» среди провозвестников Христа назван Афродитиан, в основе чего лежит не только знание апокрифа, но и переосмысление его содержания. Им же обнаружены извлечения из «Сказания» в «Палею Толковую». Причем оба произведения роднит общая им острая антииудейская полемическая направленность. На заимствованиях из «Сказания Афродитиана» построено «Слово на Рождество Христово о пришествии волхвов», которое получило широкую известность благодаря включению в состав «Великих Миней Четьих» и которое И.Я. Порфирьев считает русским компилятивным произведением, восходящим к апокрифическому источнику. В более позднее время неканонические мотивы «Сказания» были переработаны исполнителями южно-русских духовных песен.

Значительное влияние текста, не совместимого с догматическими принципами христианства, вызвало естественный в таких случаях протест идеологов русской церкви. Памятнику было специально посвящено обличительное «Слово» Максима Грека, развенчивающее «лживое писание Афродитиана персиянина зломудренного», известное ему по второму сербскому переводу текста. Обличение это носит сугубо догматический характер. Оно предназначено «простейшим смыслом» (т.е. не ведающим тонкостей богословия) читателям, которые могут принять на веру злоумышленное распространение опасных текстов людьми, имеющими «буй разум» и склоняющими к прельщению и отпадению от благоверия. Богослов-полемист выдвигает ряд основополагающих принципов, которым должны соответствовать истинные церковные тексты — принадлежать перу известного и авторитетного автора, быть согласны с догматами и не содержать противоречий. Ни одному из этих критериев обличаемое произведение не соответствует. Максим Грек указывает на массу недопустимых с точки зрения православия вещей. Он возмущается, что кумирница названа святилищем, да еще о ней говорится, что оно «со всякой честью сотворено». С позиций православия не уместно представлять кумиров священными сосудами, а жреца священником. Но именно такие, приближенные к христианству и абсолютно лишенные предвзятости в отношении язычества, понятия присутствуют в целом ряде списков памятника. Правда, предельное смещение акцентов в сторону христианизации вполне языческих реалий встречается в немногих списках, но как раз подобного рода подспудную переработку языческого пласта полемист считал наиболее опасной.

Максим Грек указывал на очевидные расхождения с каноническими источниками: Благовещение происходило в Назарете, а не в кумирнице, причем предвестником был Гавриил, а не звезда; Христос родился от Девы, а не от «блудницы»; первые священные образцы писаны Лукою, а не волхвами. Кроме того, идолы бесчувственны — они не могут наставлять в божественных таинствах, да еще радоваться своей погибели.

Результатом обличений Максима Грека было внесение «Сказания» в Индексы ложных и отреченных книг XVI-XVII вв., где памятник был обозначен, как «Афродитиана Персиянина Рождество Христово, что Ира во чреве зачала», или «яко дву лет Христа виде». Именно с этого времени резко сокращается количество списков апокрифа, хотя приписки типа «сего на соборе не чтут» указывали, что изъятие произведения из обязательного церковного чтения отнюдь не исключало индивидуального (келейного) чтения апокрифического текста. Весьма показательно, что при всей очевидной неканоничности «Сказания», оно свободно распространялось в списках XIII-XV вв., ибо не попадало под запрет ранних Индексов, т.е. формально относилось к числу вполне благонадежных. Точное объяснение такому обстоятельству дать трудно. Можно лишь предположить, что двоеверие в идейной жизни Древней Руси могло быть той средой, которая питала живой интерес к двоеверной литературе. В XVI столетии, после разгрома еретических движений, в том числе двоеверного стригольничества XIV-XV вв., позиции церкви укрепились, стали канонически выверенными, а идеологи должны были последовательно указывать на принципиальную вражду и несовместимость христианства с язычеством. До XIV-XV вв. в древнерусской религиозной жизни преобладало более терпимое и мягкое отношение к языческому прошлому, а именно, к таким установкам побуждало апокрифическое «Сказание Афродитиана».

Выдающийся памятник внеканонической литературы заключает в себе богатое содержание, В двоеверной трактовке Рождества Христова выстраиваются параллельные образы языческих божеств с основными персонажами христианской веры, а мифологема о космическом браке мужского небесного божества (Солнца) с богинею Герой переосмысляется в плане небесного избранничества Богоматери. П.Е. Щеголев вполне обоснованно заключил, что в результате получился совершенно «дикий синкретизм языческих и христианских воззрений» (см.: Щеголев П.Е. Указ. соч. Т. 4. Кн. 1. С. 185). Вопрос решается так, как будто не существовало различия в понимании природы божественного. Одновременно стирались различия между языческим и христианским пониманием материального и духовного начал бытия. Из текста не вполне ясно, какого мировоззрения придерживался автор. Методология здесь совершенно очевидно не христианская, но и не языческая, хотя формально, на словах, «Сказание» проводит апологию христианских понятий. Объединение разнородных черт в параллельных (уподобляемых) образах исходит из установки непротиворечивости язычества и христианства и их преемственности на основе этой близости. На греческой почве в раннехристианскую эпоху, когда создавался наш памятник, известны случаи обращения к привычным языческим образам. Это своеобразная компромиссная апологетика способствовала начальному распространению истин нового вероучения, результатом чего являлись синкретические версии как христианства, так и мифологии — «кумиры носили христианские тоги» (см.: Аверинцев С.С. Литература // Культура Византии: IV-первая половина VII в. М., 1984. С. 281; Bratke E. Das sogenannte... S. 189-207; Бобров А.Г. Указ. соч. С. 8). Смена мировоззрений в условиях Руси так же осуществлялась постепенно, через промежуточные, компромиссные формы. Вторая жизнь двоеверного апокрифического памятника показывает, что механизмы изменения общественного сознания в Византии и на Руси были одинаковыми.

Двоеверная христианская основа памятника, согласно которой христианские и языческие персонажи не противопоставляются, а сближаются, соединяется с еще одной важной для христианского мира темой — антииудейской полемикой, в ходе которой христианство выясняло свои отношения с породившим его иудейством. Из сопоставления язычества, христианства и иудейства в «Сказании» следует, что только язычество открыто восприятию новой веры, причем оно открыто благодати в отличие от иудаизма. Соответственно и авторитет мудрых языческих жрецов обращен в пользу христианства. В этой гармоничной преемственности предполагается безусловное превосходство христианства, которое оживляет мертвенность язычества. В прямом смысле христианство открывает обращенным путь к спасению, к вечной жизни, в переносном смысле образов апокрифа это оживление мертвых идолов.

Содержащийся в «Сказании» образ рождающей смерти (Ира, зачавшая вечно живого Бога) архаичен. Своими корнями он связан с мифологией. Вместе с тем логический ход утверждения жизни через попрание смерти широко использовался в христианской пасхальной литургии (смерть Христа ради спасения и вечной жизни грешного человечества).

Сближение язычества и христианства в сочетании с бескомпромиссной антииудейской направленностью было вполне созвучно отдельным направлениям древнерусской идейной жизни, которые наиболее ярко представляет «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона (см.: Мильков В.В. Иларион и древнерусская мысль // Идейно-философское наследие Илариона Киевского. Ч. 2. М., 1986. С. 10-14). Программным произведением, служившим для обличения иудейства, была «Палея Толковая», а двоеверный синтез язычества и христианства присутствует и в «Слове о полку Игореве», и в «Сказании о чудесах Владимирской иконы Божьей Матери», и в целом ряде иных оригинальных русских произведений. Тиражирование переводного «Сказания» оказывается на пересечении двоеверных и антииудейских умонастроений. Если сравнить апокриф с «Палеёй», то преобразовательное значение язычества по отношению к христианству в первом, сопоставимо с образно-символическим значением ветхозаветной истории к событиям новозаветным. Вытекающий из такого сопоставления притчевый, иносказательный метод толкования получил самое широкое распространение на Руси (Кирилл Туровский, Климент Смолятич).

А.Г. Бобров предпринял попытку выявления в памятнике его социально-политического звучания, которое выражено не прямым образом (т.е. в виде специально сформулированной программы), а вытекает из контекста и смысловых установок произведенных правок текста отдельных списков. Исследователь апокрифа приходит к выводу, что эта правка отражает абсолютистские устремления московских князей. По его мнению, трактовка ряда положений апокрифа утверждает божественный авторитет царской власти (царская характеристика Божества — прообраз божественного характера царской власти), а в сцене венчания «Сказания» видит соответствие обряду венчания на царство. Также и в критике Максима Грека он усматривает преимущественно ее социально-политический подтекст, сводимый к неприятию божественной сути самодержца (см.: Указ, соч. С. 76-82). Фактически делается попытка показать неизвестную сторону идейной борьбы древнерусских сторонников «царства» с носителями идеи «священства».

Предложенные А.Г. Бобровым трактовки весьма интересны. Автору, видимо, действительно удалось выявить важную идейную направленность «Сказания». Однако это касается лишь некоторых списков и довольно ограниченного временного периода. Кроме того, нерешенными остаются целый ряд противоречий: царский венец, фигурирующий в доказательствах, воздвигается на Геру-Марию, а не на Христа; Максим Грек, при всей его антипатии к самовластию, в обличительном «Слове» опровергает не абсолютизм, а отступление от догматов. Вряд ли есть основание не учитывать всецело преобладающее в полемике догматическое содержание критики. Получается, что отдельный частный аспект как бы отлучается от догматического, тогда как в средневековье первое всегда вытекало из второго. Более логично предположить прямое назначение догматических рассуждений, тогда как социально-политическое переосмысление тех или иных положений всего лишь вторично. В правке текста «Сказания», на которую ссылается А.Г. Бобров («корень царский Бога небесного всклонился есть, земного царя образ принося»), смысловое значение имеет прежде всего еретический (несторианский) оттенок этого постулата. Социально-политический идеал божественности земной власти относится к субъективной трактовке, к переосмыслению догмата, т.е. к сфере возможного. Основания для социально-политического подтекста действительно присутствуют, но они заложены в доктринальной фразеологии текста.

В связи с затронутой темой нельзя не напомнить, что во второй половине XII в. Андрей Боголюбский в своих единодержавных устремлениях, направленных на преодоление раздробленности, обрел идеологическую опору в двоеверном еретическом учении самозванного епископа Федорца, который несторианскую фразеологию о Богородице как «челове-кородице» слил с двоеверным рожаничным культом, приуроченным к Богородицким праздникам (см.: Мильков В.В. Древнерусское еретичество в идейно-политической борьбе второй половины XII столетия // Общественная мысль: исследования и публикации. Вып. 1. М., 1989. С. 18-19). В средневековье языческий культ плодородия принял форму культа Матери-земли, одним из двоеверных олицетворений которого, наряду с иными христианскими женскими персонажами, была Богородица. Именно в такой двоевер-ной форме еретики стригольники поклонялись обожествленной земле (см.: Мильков В.В. Учение стригольников // Общественная мысль: исследования и публикации. Вып. IV. М., 1993. С. 36-39). Марию, равно как и землю, воспринимали Богиней-Матерью — божественной и единой для всех прародительницей, а в крестьянской среде до XX столетия ритуальное языческое воздействие на землю сопровождалось молитвами, адресованными Богородице (см.: Топорков АЛ. Материалы по славянскому язычеству (культ матери-сырой земли в дер. Присно) // Древнерусская литература. Источниковедение. Л., 1984. С. 230). Все эти многовековые двоеверные переживания суть не что иное, как вполне синонимичные явления апокрифическому двоеверному образу покровительницы рожающих женщин — Геры с чертами прародительницы матери-Земли, отождествлявшейся «Сказанием Афродитиана» с Богиней Матерью-Богородицей.

На раннем этапе христианизации страны синкретическое «Сказание» востребовано двоеверной культурой, а, став ярким фактом древнерусской культурной жизни, вместе с другими родственными культурными явлениями, характеризует далеко не ортодоксальное, но вполне своеобразное состояние отечественной средневековой культуры. Поэтому необоснованным представляется утверждение, что «Сказание Афродитиана» было и остается «загадочным памятником» эпохи (см.: Бобров А.Г. Указ. соч. С. 98). Верное направление в раскрытии таинственного значения апокрифических образов и идей избрали те исследователи, которые расценили «Сказание» как «памятник переходной эпохи», когда язычество еще было вполне живо, когда христиански ориентированный автор «не мог оторвать своего зачарованного взгляда от старых образов, родных его душе» (Щеголев П.Е. Указан, соч. Т. 4. Кн. 1. С. 185; История русской литературы. 1941.С. 77).