Аптекарь

Глава 6

Что-то мне это напоминает! Городская набережная, сцена, доски которой заранее напилены в размер кровли будущей начальственной дачи, и популярная группа, приехавшая осчастливить аборигенов, забрав за выступление половину муниципального бюджета. В мире Тверди с этим построже, конечно, но сервитут — это почти что казачья вольница, которая живет на свои и платит за это право собственной кровью. Поэтому хочет начальство воровать и ворует. Ему тут никто не указ. Желаешь тоже куснуть от бюджетного пирога, переселяйся на район, дежурь на стене со стволом и хорони своих друзей. Шерхан, хоть и мэр наш, но на курвобобров выходил, закованный в готический доспех, с двуручным мечом. Накрошил зверья, говорят, немало. И с крыши многоэтажки, целиком занятой Зоотерикой, он самолично лупил из пулемета по стаям атакующих цапель. Так что, может, он и вор, но яйца у него точно присутствуют. У нас его тут шибко уважают, потому как на своем месте человек. Он настоящий российский политик. За деньги да, но и за народ немного радеет.

Длинный весенний день клонился к закату. Набережная наполнялась существами всех цветов, рас и типоразмеров. По-моему, сюда пришли вообще все, кто может ходить, а остальных принесли. Скучно у нас на районе. Из развлечений — только бырло и пострелять, когда Хтонь выбрасывает из своей утробы очередную волну оголодавших тварей. А тут вон чего творится!

Набережная медленно превращается в филиал ада, только с шаурмой и безлимитным алкоголем. Шаурма — это бизнес Орды. Они развернули фуд-траки и выдают страждущим одуряюще пахнувший набор из мяса, капусты и каких-то незнакомых специй. Запах от нее идет странный, но блин… до чего вкусно! У меня даже слюна набралась, и я спешно отошел подальше.

Вечерний воздух стал таким плотным, что его можно резать ножом и намазывать на хлеб. Пацаны кучкуются компаниями, а стайки совсем молоденьких девчонок стреляют глазками, словно снайперы. Они ощупывают меня заинтересованным взглядом, но я ищу не их. Да, блин! Я-Вольт все еще страдаю по Маринке, а поскольку мы теперь единое целое, то и я-иномирец страдаю тоже. Взрослый мужик, а расклеился, как сопливый мальчишка! Тьфу!

Сцена возвышается над набережной, как космический корабль, который приземлился не туда и теперь пытается сделать вид, что так и было задумано. Динамики сложены в башни, напоминающие пирамиду Хеопса, которую строили пьяные гоблины. Хотя… Ее на самом деле строили гоблины, и они все как один пьяные. Вот же они, прямо передо мной мельтешат. За сценой суетятся люди в черных футболках, чья главная задача — выглядеть так, будто они всё контролируют. На самом деле они уже час ищут удлинитель. Это я понял из обрывков матерных фраз, которые иногда доносятся до меня.

От реки тянет запахом тины. Солнце, будто понимая, что сейчас начнется, торопится закатиться подальше. Видимо, ему стыдно за то, как бездарно будут потрачены средства из муниципального бюджета. Оно не хочет этого видеть и прячется за пышные розовые облака. Потом на сцену выходит звукорежиссер, человек с головой унылой лошади, и начинает проверять микрофоны.

— Раз-раз, раз-раз.

Публика развлекается как может. По старой воронежской традиции на концерте принято выпитую бутылку бросить назад через голову. Где-то бросают букеты на свадьбах, а у нас — пустую стеклотару. Я проводил взглядом блеснувший в закатных лучах порожний пузырь, который какой-то ушлый снага принял прямо на темя. Из рассеченной головы хлещет кровь, но его восторгу нет предела. Он скалит окровавленную рожу и орет.

— Ты видел? Ты видел? Как я ее, а?

И вот оно. Свет гаснет. Толпа взрывается дружным криком, потому что она ждала этого не один час. На сцене загорается экран, по которому бегут зигзаги разноцветных молний, а из динамиков вырывается звук, похожий на то, как если бы грузовик с металлоломом въехал в витрину с посудой. Дымовые машины работают на износ. Через тридцать секунд сцену уже не видно. Через минуту не видно первых рядов. Раздается длинная барабанная дробь.

Барабанщик, крепкий мужик с ослиной головой, обрушивает на установку град ударов. Прямо в медленно чернеющее небо бьет ряд вертикальных фонтанов. Пламя поднимается вверх на три метра и тут же опадает. Вокалист, смазливый паренек лет двадцати пяти, выходит под свет софитов. На нем косуха с шипами, которая, по задумке стилиста, должна придавать ему демонический вид. Не получилось, уж слишком он сладенький. Впрочем, девчонкам нравится, и они пронзительно визжат, увидев своего кумира. Солист подходит к краю сцены. Косуха расстегнута, а под ней показалась футболка с надписью «KRASOTA STRASHNAYA SILA». Слева от него стоит гитарист-петух, а справа — собака-клавишник. Тело у музыкантов человеческое, а вот головы звериные. Я даже боюсь представить, сколько они Зоотерике задолжали, раз в таком виде ходят.

— Привет, Саратов! — орет этот трубадур. — Как настроение?

Толпа орет что-то нечленораздельное. На сцену прилетает несколько бутылок, а охрана вытаскивает пару человек и начинает охаживать их дубинками.

— Что? Не слышу! — надрывается певец, уставившись вдаль необычно широкими зрачками.

— Это Воронеж, мудило! — орут ему в ответ. — Пой давай!

Сцена оживает. Лазеры режут дым, превращая набережную в преддверие Хтони, затянутой туманом. Зеленые лучи уходят в реку, подсвечивая воду изнутри, и теперь кажется, что там, в глубине, плавает что-то светящееся и загадочное. На самом деле это туша цапли-кровососа, которую волны мотают около берега. Их еще порядочно осталось в камышах.

«Бременские музыканты» жгут. Трубадур орет что-то мелодичное, девчонки кричат, прыгают от восторга и тянут руки к сцене. Какая-то симпатичная барышня снага повисла на моей шее, и я не стал ее отталкивать. От нее тянет молодым задором, неуемной энергией и прямо каким-то звериным желанием. Я медленно пьянею от ее запаха и начинаю грубо шарить по извивающемуся рядом девичьему телу. Она запрокидывает голову и впивается в мои губы жадным поцелуем. Грохот барабанов, вспышки яркого света и молодая женщина рядом, горячая, как огонь. Долго ли двадцатилетний парень способен остаться в здравом рассудке?

Кульминация шоу наступила, когда барабанщик, видимо, окончательно потеряв ритм, обрушил на установку град ударов, а пиротехники, поняв, что концерт подходит к концу, и бюджет надо осваивать, запустили в небо всё, что осталось. Фейерверки взлетели с понтонов на воде. Золотые, багряные и зеленые гроздья рассыпались над рекой. Это было красиво, очень красиво, если не считать того, что один из зарядов срикошетил от фонарного столба и угодил прямо в мусорный бак, который тут же вспыхнул. Но это было красиво тоже.

Музыка замерла. Тишина наступила так резко, как будто у соседа, наконец, замолчал перфоратор. В этой тишине стало слышно, как вода бьется об опоры моста, как кто-то ищет потерянный кроссовок, и как звукорежиссер тихо, но проникновенно материт этот мир. Вокалист, мокрый, красный и счастливый, проорал в микрофон.

— Спасибо, что пришли. Бобруйск, вы лучшие! Я люблю вас!

Толпа ревет от восторга. Кто-то, наконец, находит потерянный кроссовок. Кто-то дерется. Кто-то обнимается с едва знакомым человеком, например, я. Звукорежиссер с лошадиной головой выключает пульт, откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и выдает звук облегчения, похожий на и-го-го. Он манал все эти выезды к туземцам. Он слишком хорош для этого.

— К тебе или ко мне? — я жадно куснул девчонку за ушко.

— Ты Вольт, я помню, — внезапно посерьезнела она. — А как меня зовут?

Вот блин, она же называла, а я забыл.

— Тебя зовут принцесса, — выкрутился я. — А еще волшебный цветок, звездочка и просто самая красивая девушка на свете. У меня от тебя так голову сорвало, что я и своего имени не помню. Хочешь, спроси, как меня зовут, и я не отвечу. Потому что я опьянен твоей красотой.

— Уболта-а-ал-на… — растерянно захлопала прелестница длинными ресницами. — Вот ведь чертяка языкастый! Пошли быстрее, йопта, а то у меня сейчас задница задымится. К тебе идем. Ко мне нельзя-на. У меня муж дома. Он, конечно, пьяный в дрова, но все равно это будет как-то неудобно…

Утро я встретил в квартире, слегка напоминавшей поле боя. Свои трусы я нашел на люстре, а остальную одежду собрал на полу. Она была разбросана от лифта до кровати. Голова гудела, ноги подгибались и немного подрагивали. Ниже пупка все налилось приятной тяжестью, зато рассудок был светел, как никогда раньше. Видимо, гормональный фон понизился до рабочих значений, вернув мне пронзительную ясность мыслей. Принцесса и впрямь оказалась с огоньком.

— А, так вот, как тебя зовут, — я смотрел на зеркало, где помадой было написано: «я Инга, ска! А ты хорош!»

Я налил чаю в любимую литровую кружку и вышел на балкон, привычно всматриваясь в жутковатую синеву, привольно раскинувшейся на горизонте. Злобный взгляд впился в меня из лесу, пробирая до самых костей. Нет способа лучше, чтобы проснуться утром. Крепкий чай и созерцание Хтони. Я так каждый день делаю.

— Хуеморген, Вольт! — услышал я недовольный голос гнома. — Ты таки совсем не думаешь о соседях. Твой дэр гросэ либэсбэвайс, ночной, так сказать, марафон, не дал нам спать.

— Прошу прощения, дядя Ганс, — повинился я, не чувствуя, впрочем, ни малейшей вины. — Дело молодое. Сам таким не был, что ли?

— Тем более не нужно будить в людях зависть, — ответил он и щелчком отправил окурок вниз. — Ты тоже когда-нибудь обзаведешься пивным животиком и сварливой женой. А какой-нибудь юный херр в хорошем смысле этого слова, живущий через стену, будет таскать к себе телок и забавляться с ними всю ночь. И тебе будет очень обидно, прямо как мне сейчас.

— Так что, не приводить больше? — ссориться с соседями не хотелось.

— Да приводи, конечно. Что я, совсем без понятий, что ли, — грустно вздохнул гном и ушел на кухню, где, судя по ругани тети Берты, уже остывала овсянка, полезная при его повышенном холестерине.

Утром у меня работа в руках горела. Принесли немного ливера, который я обработал и приготовил к продаже. Провел по программе небольшую закупку, чтобы в офисе не придирались, и даже разложил лекарства по алфавиту. Они у меня были изрядно перепутаны. Скоро тетке Вале смену сдавать, нехорошо. А то, что она меня с товаром нахлобучила, ну и пусть. Я сегодня добрый.

Дзынь!

В аптеку вошел тощий мужик, сероватая кожа которого свисала вниз неопрятными складками и колыхалась при каждом шаге. Он шел, держась за стену, покачиваясь и глядя на меня с каким-то непонятным выражением. Кажется, он был очень зол.

— Чего хотел? — спросил я его.

— Ты меня помнишь, гад? — прохрипел он.

— Не помню, — помотал я головой. — Тебя в Зоотерике в шарпея превратили? Я тебе ничего не продавал. Я бы такую рожу точно запомнил.

— Ты мне чай укрепляющий продал, сволочь! — с угрозой произнес он, подходя к самому прилавку. — Парящая ласточка.

— Круг сузился, — признался я. — Но не настолько. Парящая ласточка — товар ходовой. Мужик, ты кто? Тебе чего надо? Я не узнаю тебя в гриме. Если бы я что-нибудь шарпею продавал, я бы это запомнил.

— А если представить меня на сорок килограмм толще? — спросил он, сверля меня ненавидящим взглядом.

— А! — вспомнил я. — Ну, как же. Я тебе китайский чай продал, для легкости в теле. Еще сказал, что летать будешь, как та ласточка. Какие имеешь претензии к товару?

— Какие претензии? — завопил тот. — Да это же слабительное! А ты мне об этом не сказал! Я его пью и тут же на горшок бегу. Чую, что мне хуже становится, и снова пью. Жидкость-то надо восполнять! А меня после этого снова на горшок тянет. Я снова этот проклятый чай пью! И снова на горшок! И так пока до конца всю коробку не допил! Думал, сдохну! Только сегодня и смог из дому выйти! Я тебя сейчас прикончу, сволочь!

— Остынь, мужик! — поднял я перед собой руки. — Имей совесть! Минус сорок кило за неполную неделю. Согласись, это отличный результат. Да, я обещал, что ты летать будешь. Но я же не сказал когда. И не сказал, что это будет легко. Приди в себя, попей раствор регидрона и перестань жрать макароны на ночь. И тогда ты непременно обретешь желаемую бодрость в теле.

— Да? — с сомнением посмотрел он на меня.

— Да, — уверенно кивнул я. — Китайская медицина не может врать. Регидрон брать будешь?

— Давай, — сказал он, оживая на глазах. Впрочем, вышел он точно так же, как и вошел. Держась за стену. Свою бодрость он обретет не сразу, его еще изрядно поколбасит.

— Уф-ф! — я присел на стульчик, прикидывая, сколько срублю со скупщика. Получалось, много. Как минимум, две обычных зарплаты. Пожалуй, даже три. И гоблинов нахлобучил, и милиция Чижовская оптовую партию подогнала. Я довольно откинулся на стеллаж. — А жизнь-то налаживается!

Мое благодушное настроение как рукой сняло. Мимо витрины аптеки шла Маринка с каким-то хмырем в обнимку. Причем она так старательно строила ему глазки и так заразительно смеялась над его шутками, что у меня даже сомнений не осталось: все это представление устроено специально для меня. Она не смотрит в мою сторону, а ведь отлично знает, где я работаю. Я же ей сам рассказал, когда при знакомстве распускал перед ней свой павлиний хвост. Хмырь, искренне думая, что это он сам так хорош, выпячивает грудь и по-хозяйски хватает Маринку ниже талии.

— Детский сад, штаны на лямках, — хмыкнул я, провожая их взглядом, и начал протирать от пыли склянки, стоявшие за спиной. Дизайн в стиле «сумасшедший алхимик» мне не нравится совершенно. А еще тут надо бы света добавить. Подсветка товара на продажи влияет самым положительным образом. Я же мерчандайзером трудился в начале карьеры, знаю это на пять с плюсом.

— О! — обрадовался я. — Вот и вспоминать что-то начал. Да что же на той флешке было-то? Вот ведь зараза! Сдохну от любопытства.

И тут произошло две вещи. Мимо витрины снова прошла Маринка со своим ухажером, а левое предплечье как будто начало покалывать крошечными иголочками. Если бы я в тот момент клиента обслуживал, то даже не заметил бы. Покалывание усилилось, и я задрал рукав халата.

— Так вот ты какой, подарок резчика! — я смотрел на пульсирующий багровым светом крест. За окном медленно проехала черная как ночь, отполированная до сияющего блеска машина, крест медленно потух, а потом и покалывание прекратилось.

— Машина! — родилось единственно правильное решение. — Это Урса представительского класса. Местные босяки на таком не ездят.

Я выскочил на улицу, как был, в халате, и схватил за плечи Маринкиного ухажера.

— Братан, двадцатку хочешь по легкому срубить?

— Хочу, — не стал отнекиваться тот.

— Посторожи аптеку! — я резким движением опустил рольставен и, не обращая на возмущенный взгляд Маринки, прыгнул в патрульную машину, стоявшую у тротуара.

— Сотку даю! Гони!

— Тебя на пятнадцать суток оформить? — вызверился полицейский. — Совсем охренел?

— Вопрос жизни и смерти, — горячо заговорил я. — Вон ту черную машину догнать надо. Мне нужно знать, чья она. Я тебе царский подгон сделаю! У меня настойка на курвобровой струе есть. Жена от восторга на стенку полезет. Или не жена, если захочешь.

— Ты мне уже должен, — хмыкнул паренек с погонами городового и жетоном на груди, где было написано: «Урядник Сивоконь Данила. Ваёвский околоток». — Принца Ольденбургского это машина, Петра Львовича. Его все знают.

— Это который Рамонской вотчиной владеет? — вспомнил я. — Маг огня? У него замок еще есть… Вроде бы.

— Все верно, — кивнул полицейский. — У него с нашим головой какие-то дела. Зуб даю, машина сейчас около управы стоит. Довезти не могу, я на смене. Просто поверь на слово. Он тут через день бывает.

— Спасибо, командир, выручил, — сказал я. — За настойкой завтра приходи, я свежую сделаю. Не пожалеешь.

— А тебе зачем его сиятельство понадобился-то? — уже в спину крикнул мне полицейский.

— Да обознался, — развел я руками. — Думал, братан мой двоюродный за рулем. Откуда у меня с принцами дела могут быть?

— Эт да, — успокоился урядник.

Ему и в голову не пришло, что перепутать орка с его сиятельством довольно затруднительно, но полицейский, получив внятное объяснение, вернулся к выполнению боевой задачи. То есть задремал. А я, сунув монету в двадцать денег счастливому пареньку, рядом с которым топталась налитая злобой Маринка, прошел на рабочее место, не обращая на несостоявшуюся даму своего сердца ни малейшего внимания. Мне сейчас не до детских разборок. Мне нужно было решить две серьезные проблемы. Первая: как расплатиться с полицейским, которому я сгоряча пообещал незабываемые постельные впечатления. И вторая: необходимо понять, а с чего бы у меня такая реакция на владельца соседней вотчины, сильного мага огня и родственника правящей династии. Тереться около таких людей вредно для здоровья. У нас, вообще-то, сословное общество. Прихлопнут как муху и даже не заметят.

Я вздохнул и пошел в комнатушку, носившую гордое название Рецептурного отдела. Там у нас стоят перегонные кубы, реторты и химическая посуда.

— Дядя Ганс, прости, — сказал я, включая подогрев алхимического аламбика. — Но мне нужно на ком-то провести опыт. Это будет исключительно во имя науки.

Я достал свои запасы курвобобровой струи, которые хранились в сушеном виде, и разложил их перед собой.

— Так вот оно что! — я растерянно переводил взгляд с одного коричневого мешочка на другой. Пара штук сияла ровным, каким-то ласковым светом, у других аура была более тусклой, рваной и грязноватой, а большая часть и вовсе горела едва-едва, словно светлячок в полутьме. Крест на руке сиял и зудел, как будто его изнутри кололи крошечные иголочки. Прямо как тогда…

— Дядя Ганс! — решительно сказал я и вытащил из общей кучи тот, что сиял ярко. — Ты не забудешь эту ночь никогда! Отвечаю!