Археология Месопотамии

В начале II тысячелетия до н. э., по мере того как распадается Шумерская империя и появляется ряд новых государств, начинается эпоха перемен в политической истории Месопотамии. В связи с этим уместным будет еще одно краткое историческое отступление.

Враждующие государства

Какова была дальнейшая судьба двух народов, совместные усилия которых привели к падению III династии Ура? Амореи, пришедшие из Сирии, обосновались в Вавилоне и других городах севера, в то время как эламиты вернулись на восток через Загрос, оставив назначенного ими правителя в Эшнуне на р. Дияле для защиты своих интересов в Месопотамии. Между тем в самом Шумере два государства — Иссин (современный Бахрият) и Ларса (ныне — Сенкере) на протяжении всего XX столетия до н. э. соперничают друг с другом за право распоряжаться древними городами и их святилищами. Вначале происходит подъем Иссина, однако у него многочисленные враги, среди которых не только Ларса, но и Эшнуна со своими союзниками-эламитами. К концу столетия из былой безвестности к ведущему положению на политической арене поднялись два новых мощных государства: Мари (ныне — Телль-Харири) и Ашшур (Кала’ат-Шеркат), расположенные в среднем течении Евфрата и Тигра. Тогда же, примерно в 1900 г. до н. э., когда казалось, что чаша весов склоняется в пользу Ларсы, в Вавилоне была основана новая династия; ее шестому правителю — Хаммурапи — было суждено изменить весь ход политических событий.

Из всех северных государств, упомянутых нами выше, следует, пожалуй, остановиться на Мари. Его руины, как уже было сказано, находятся на западном берегу Евфрата, немного севернее современной сирийской границы. Шумерский «Царский список» отводит ему статус города с самостоятельной династией правителей. Действительно, когда в 1933 г. здесь начала работать французская экспедиция под руководством А. Парро, первой ее находкой оказался раннединастический храм, посвященный, как и очень похожий на него храм в Ашшуре, богине Иштар. К началу II тысячелетия до н. э. город приобрел особое значение как перевалочный пункт на торговом пути, по которому лес и металлы доставлялись из Сирии или из копей в горах Тавра. В результате этого ко времени основания первой династии Вавилона правители Мари были уже богатыми и процветающими. Парро посчастливилось найти и раскопать их дворец; это было огромное здание, к описанию которого мы еще вернемся. Там же находился архив, содержавший более 20 тыс. табличек и освещавший историю города вплоть до его разрушения Хаммурапи около 1760 г. до н. э. (публикуется в «Archives Royales de Mari», p. 1950).

В табличках из Мари мы вначале встречаем имена нескольких неизвестных семитских царей, а затем упоминание одного исторически более достоверного правителя, Яхдун-Лима, в начале царствования которого город на время утратил свою независимость и был присоединен к государству Ашшур. В этой связи в текстах упоминается один из первых действительно заметных ассирийских царей — Шамши-Адад I; о нем и его государстве можно многое узнать из архива Мари. Город Ашшур занимал стратегически выгодное положение на гребне холма, выходя к Тигру далеко за пределами аллювиальной долины [144, с. 31 и сл.]. Подобно Мари, это был важный торговый центр, связанный как с южными городами, так и с источниками сырья в Анатолии. Приблизительно в 1940–1800 гг. до н. э. он даже имел свою торговую колонию в Капи-ше (современный Кюльтепе) в Каппадокии. Во время правления Шамши-Адада владения города простирались на север вплоть до возвышенности вблизи Ниневии; учитывая, что на западе границы Ашшура проходили по Евфрату, можно с уверенностью утверждать, что он представлял собой мощное государство. Из архива Мари мы узнаем о том, как к власти в Ашшуре пришли Шамши-Адад и два его сына, один из которых, Ишме-Даган, был назначен правителем Мари. Сам Шамши-Адад предпочитал переезжать из одного маленького городка в другой и, по-видимому, проводил немало времени в Шубат-Энлиле, поселении, которое было расположено, вероятнее всего, на р. Хабур. Сейчас многие ученые отождествляют это поселение с городищем Чагер-Базар, где Мэллоун обнаружил таблички с записями торговых операций Шамши-Адада [153, с. 308–310]. Другие тексты того же времени, в которых упоминается эта ассирийская династия, недавно были найдены в Телль-Римахе — городище одного из крупных провинциальных центров в районе Синджара. Содержание всех этих текстов, взаимно дополняющих друг друга, помогло воссоздать поразительно ясную (а порой и весьма любопытную) картину системы управления, а также личных отношений между правящими династиями. Уже хотя бы поэтому они представляют собой поистине бесценные документы.

Труднее реконструировать конец правления Шамши-Адада. Похоже, что его южные гарнизоны обратились в бегство под натиском войск Эшнуны и эламитов, которые продвинулись затем на запад к Евфрату: вполне возможно, что именно в битве с ними и погиб царь Ашшура. К моменту, относительно которого мы снова располагаем документальными свидетельствам», ассирийским царем становится уже Ишме-Даган (1781 г. до н. э.). Мари, как выясняется, вновь обрело независимость, и им управляет сын Яхдун-Лима, Зим-пи-Лим, прежде находившийся в изгнании в Алеппо. Именно во время правления Зимри-Лима была окончательно завершена отделка дворца, раскопанного Парпо.

Политические связи Зимри-Лима с югом, опиравшиеся на довольно непрочные союзы с Вавилоном и Эшнуной, до поры до времени оставались вполне удовлетворительными. На северо-западе дружественные отношения сохранялись с такими сирийскими государствами, как Яхмад (главным городом которого был Алеппо), Аллах и даже Катна на Хомской равнине. Только с восточной стороны в это время (ок. 1800 г. до и. э.) спокойствие несколько нарушалось притоком новых переселенцев из гористых районов нынешнего Азербайджана. Это были хурриты — народ неизвестного происхождения, не относившийся ни к семитам, ни к индоевропейцам. Начиная еще с III династии Ура в Северной Месопотамии существовали небольшие центры, правители которых носили хурритские имена. Во время правления Зимри-Лима хурриты уже доходили до Каркемиша, а позднее — до самого Алалаха и долины Оронта. Однако наши довольно отрывочные сведения о них почерпнуты преимущественно из материалов американских раскопок в Нузи вблизи Киркука.

Во всяком случае, хурриты до поры до времени оставались разъединенными и не представляли серьезной угрозы городам Верхней Месопотамии. Вступление на трон Вавилона великого государственного деятеля положило конец этой мирной передышке. В 1759 г. до н. э. войска Хаммурапи разбили объединенную коалицию Ларсы, Эшнуны, Элама и Мари. Два года спустя в Мари началось восстание, однако оно было подавлено, а сам город — полностью разрушен, между тем как Ассирия, теперь уже значительно сократившаяся в размерах, попала в зависимость от Вавилона. Как и во времена Саргона Аккадского, вся страна оказалась вновь объединенной под властью одного царя, разработавшего эффективную систему управления. Достижения Хаммурапи в этой области отражены в его знаменитом Кодексе, высеченном на трехметровой базальтовой стеле, которая находится сейчас в Лувре.

Во время правления потомков Хаммурапи произошли три события, оказавшихся предвестниками распада империи. Во-первых, народ, населявший так называемую Морскую страну у северной оконечности Персидского залива, захватил древние шумерские города на юге и создал там новое царство. Во-вторых, с северо-востока пришли касситы, вытесненные со своих родных мест все тем же перемещением индоариев, которое привело хеттов в Анатолию. И, наконец, в 1595 г. до н. э. сами хетты под предводительством царя Мурсилиса I, пройдя поочередно Каркемиш и Мари, добрались по Евфрату до Вавилона, который они разграбили и сожгли, положив тем самым конец династии Хаммурапи.

Нападение хеттов на Вавилон — это одно из самых труднообъяснимых событий ближневосточной истории, поскольку Мурсилис был вынужден почти сразу же вернуться на родину, чтобы выступить против врагов, угрожавших его собственной столице в Анатолии. В результате более всего от этого нападения выиграли касситы, которые смогли без борьбы захватить управление Вавилоном. При этом они настолько усвоили религию и культуру Месопотамии, что на протяжении последующих 360 лет едва ли можно обнаружить хоть какие-нибудь свидетельства того, что большей частью страны правила династия царей-чужеземцев. Между тем на севере, в холмистой местности за Ниневией, а также к западу от Евфрата почти такое же положение создалось с хурритами. На смену их прежним правителям пришла новая аристократия индоевропейского происхождения; политическая проницательность этих новых правителей позволила им наконец-то обеспечить своему народу единство в рамках национального государства. Между Ассирией и хеттами возникло новое могучее царство, известное как Митанни; столицей его стал Вашшуккани (местоположение этого города, расположенного, по предположениям, к западу от Нисибина, до сих пор еще не установлено археологами) [133]. Уже в самом начале XIV в. до н. э. его цари почти на равных вступали в сношения с египетскими фараонами XVIII династии.

В это же столетие Ассирия, столицей которой продолжал оставаться Ашшуп. вновь стала входить в число крупнейших держав. По мере того как один способный правитель сменял в ней другого, укреплялась ее южная граница, а митаннийпы под давлением хеттов ослабили свой контроль над Северной Месопотамией. В конце концов династия митаннийцев, ослабленная внутренним соперничеством, утратила свой авторитет, а ее армия перестала быть серьезным противником для войск Ассирии. В 1250 г. до н. э. после нескольких поражений последний митаннийский царь был убит Салманасаром I, а его владения превратились в провинцию Ассирийского государства. Потомок Салманасара — Тукульти-Нинурта I (1244–1208) захватил Вавилон, и с конца II тысячелетия началось образование Ассирийской империи.

Если учесть все эти исторические события, станет понятнее, почему археологию II тысячелетия до и. э. целесообразно разделить иа четыре главных периода, каждый из которых волею случая отражен в находках по меньшей мере одной крупной экспедиции. Вначале идет период «Иссин — Ларса» (ок. 2020–1763 гг. до н. э.), который завершается объединением Месопотамии под властью Хаммурапи. Этот период хорошо представлен в раскопках памятников Диялы: Телль-Асмар (Эшнуна), Исхали (Нерибтум) и Телль-Хармал (Шадуппум). За ним следует правление Хаммурапи и его потомков, или старовавилонский период, который закончился с падением Вавилона в 1595 г. до н. з. Он отражен в поразительно всеобъемлющих находках Парро в Мари. Третий период — период касситской династии (1595–1235), который документирован в основном раскопками, проводившимися иракской государственной экспедицией в Дур-Куригальзу (Акаркуф). На севере он частично перекрывается периодом хуррито-митаннийского преобладания, свидетельства которого можно найти в Нузи и других местах. И, наконец, последним идет так называемый среднеассирийский период — время подъема Ассирийской державы; он представлен раскопками немецких экспедиций в самом Ашшуре.

Сооружения периода «Иссин — Ларса»

Эшнуна утратила вассальную зависимость от Ура в 2027 г. до н. э., а несколько лет спустя ее первый независимый правитель, Илыпуилия, дополнил новым дворцом огромный храм, который один из его предшественников посвятил Гимиль-Сину, обожествленному царю Ура [63]. К этому дворцу он присоединил культовое сооружение меньших размеров, по всей вероятности посвященное уже местному божеству — Тишпаку. Эта «дворцовая часовня», так же как и более старый храм, соответствует планировке, повсеместно принятой в Вавилонии, — когда вход, внутренний двор, антецелла и целла расположены на одной оси. Особый интерес представляет сам дворец — одно из длинного ряда светских зданий, предназначенных для той же цели i[187]. Напротив квадратного двора в нем находится широкий прямоугольный «тронный зал», или «зал приемов», из которого лестница ведет на плоскую крышу. Помещения меньших размеров отделяют этот зал от «большого зала» (или двора bitanu), который, возможно, использовался для собраний.

Нечто подобное мы увидим и в Мари, а затем, с хронологическим разрывом более чем в тысячу лет, — в стандартных «покоях приемов» позднеассирийских дворцов. Во дворце Эшнуны, в лестничном колодце были найдены остатки государственного архива, однако самые важные исторические сведения дали кирпичи с оттиснутыми штампами надписями, которые использовались при каждой следующей реконструкции здания: они дают полную генеалогию местных правителей.

Благодаря этому нам стало известно, что именно последний правитель Ибикадад II («расширитель Эшнуны») построил несравненно больший дворец на широкой улице напротив более ранних сооружений [63, табл. 7]. От него сохранился лишь фундамент, возможно, здание это так и осталось незаконченным. Однако и здесь нетрудно угадать обычную планировку — двор, «тронный зал» и «большой зал», который теперь становится значительно просторнее; иногда их даже два. Где-то дальше к северу сын Ибикадаца (тезка великого Нарам-Суэна) построил отдельный «зал приемов», который был спроектирован иначе, — предположительно потому, что этот правитель «присвоил себе прерогативы божества».

Ближе к р. Дияла находится Исхали (прежде — Нерибтум), где «в год изгнания Рапику» Ибикадад выстроил храм, который, вероятно, представляет собой наиболее значительный памятник периода «Иссин — Ларса» [55, с. 74 и сл.]. Здание это образует правильный прямоугольник размером примерно 100 × 60 м и включает в себя три отдельных святилища, крупнейшее из которых посвящено Иштар-Кититум местной разновидности великой богини. Весь комплекс стоит на платформе, или kisu, облицованной обожженными кирпичами, скрепленными битумом, и возвышается над уровнем земли на 3 м. В других местах широко использован высушенный на солнце кирпич; он применялся, например, при сооружении широкой лестницы, ведущей из внешнего двора во двор главного святилища, расположенного еще выше, а также для строительства трех ворот, увенчанных башнями. В одном из вспомогательных храмов обращает на себя внимание необычная деталь: его целла вытянута вдоль главной оси. Такая практика позднее была обычной для ассирийских храмов (нем. Langraum). Во всех других случаях сохраняется тип Breitraum. Прекрасную реконструкцию всего здания можно увидеть на часто публикующемся рисунке Гарольда Хилла. Оно представляет интересный контраст Шадуппуму (Телль-Хармалу) — небольшому, основательно укрепленному административному центру, расположенному в пригороде современного Багдада [174; 15; 14; 72]. Однако даже последний включает целых четыре сравнительно скромных храма, крупнейший из которых имеет внешние и внутренние Норота, украшенные терракотовыми фигурами львов почти в натуральную величину. Архивы табличек, найденные в его административных помещениях, включают среди прочих важных текстов свод законов, предшествовавших Законам Хаммурапи.

Жилые кварталы Ура в XX в. до н. э. (по Вулли)

Частные дома

Здесь прежде всего следует остановиться на обычных жилищах периода Ларсы. Они хорошо представлены в соответствующих — слоях памятников Диялы, однако, видимо, еще лучше — в раскопках Вулли в зоне поселений к юго-востоку от огороженного храмового участка в Уре [199, рис. 12, с. 176]. Здесь мы видели как бы сплетение узких улиц со скромными домами по сторонам; порой на крупных перекрестках, где сходилось несколько улиц, стояли небольшие культовые святилища. Сами жилища настолько похожи на дома, встречавшиеся в любом маленьком городке Ирака еще в начале нынешнего столетия, что они вряд ли заслуживают подробного описания. Для них, как правило, характерны глухие стены, выходящие на улицу, комнаты на двух этажах, открывающиеся в лишенный крыши центральный дворик. В одном из домов, планировка которого хорошо известна благодаря реконструкции Вулли, на уровне второго этажа проходила крытая деревянная галерея, опиравшаяся на столбы [197, табл. 12]. Одной из немногих отличительных черт таких домов можно считать находящиеся тут же могилы их бывших жильцов, которых часто хоронили под полом первого этажа.

Дворец в Мари

Дворец в Мари первоначально был несомненно резиденцией отца Зимри-Лима, Яхдун-Лима, однако позднее его использовал сын Шамши-Адада. Поскольку значительная часть дворца построена из кирпичей, на которых оттиснуто имя самого Зимри-Лима, последний, по всей вероятности, существенно его увеличил и перестроил. Как нам известно, этот дворец был в конце концов уничтожен, когда на 35-м году царствования Хаммурапи (1757 г. до н. э.) были сровнены с землей даже стены города. Тем не менее, когда Парро обнаружил дворец, его стены четырехметровой толщины все еще выступали кое-где на 5 м вверх, а притолоки некоторых дверей были еще в полной сохранности (предварительные сообщения см.: «Syria», 1935–1967). Размеры всего здания — приблизительно 200 × 120 м; они вдвое превышают размеры храма Иштар-Кититум. Большая часть его архитектурной планировки представляет собой как бы многократно увеличенное вавилонское жилище, т. е. несколько комнат, окружавших открытый двор; однако здесь этот принцип планировки подчинен центральной системе «залов приемов» и религиозных святилищ.

Через центральный вход дворца с примыкающими к нему помещениями привратников можно было попасть в огромный внешний двор, главная достопримечательность которого — трехстороннее помещение для приемов, к которому можно было подняться по лестнице; многие исследователи считают это помещение сохранившейся частью более ранней постройки. Главный же ряд покоев для приемов выходит во внутренний двор несколько меньших размеров. Эти покои состоят из частей, ставших к тому времени общепринятыми: вначале идет «тронный зал» с подиумом, расположенным прямо напротив главного входа, а затем — после вестибюлей, отделяющих его от «тронного зала». — идет более просторное помещение, соответствующее «большому залу». Оно имеет уже четко выраженную религиозную функцию, так как с одной его стороны ступени ведут в целлу, а с другой — находится возвышение для трона. Как отметил Парро, такое расположение придает всему центральному ряду покоев явно не светский характер; мы увидим далее, что это общее впечатление находит себе подтверждение в остатках скульптурных украшений и стенной росписи.

Более просто украшены жилые покои царствующей семьи в северо-западном крыле здания, наружные стены которого с обеих сторон сильно укреплены. Можно легко идентифицировать личные покои собственно царя и царицы; в разделяющем их дворе мостовая размечена в соответствии с правилами какой-то неизвестной нам игры. Довольно близко к этим жилым покоям расположены две комнаты с рядами глиняных «скамеек», считающиеся школой или местом работы для писцов. Из них можно было пройти в два хранилища, где размещались архивы, первоначально хранившиеся на полках. Третья и самая важная архивная комната была удобно расположена между внутренним и внешним дворами. Среди остальных более 200 покоев вокруг центрального участка можно определить и некоторые хранилища. Последние включают отдельную группу, располагавшуюся вокруг помещения, которое выделялось своими расписанными стенами; оно известно среди археологов под названием Cercle des officiers. Также поблизости от юго-восточного крыла здания находились две комнаты, образующие небольшое святилище, которое через «Проход процессий» соединялось с главным залом приемов.

Настенные росписи

Остановимся теперь подробнее на настенных росписях, ставших уже предметом специального исследования [181, табл. XXVIII и XXIX; 157]. Как указал сам Парро, они имеют особое значение и в полной мере отражают «этот дух синтеза, который воодушевлял в те времена художников из областей среднего течения Евфрата». Это было любопытное сочетание шумерских элементов, сохранившихся от более раннего периода, с ярко выраженным характерным натурализмом семитского художественного стиля. По словам Парро, эти влияния способствовали появлению новой школы живописи, которая, располагай она большим временем для созревания, могла бы составить одну из высокохудожественных эпох в истории ближневосточного искусства. Стенная роспись наносилась непосредственно на тонкий слой штукатурки в манере, позволяющей предположить, что ее творцы действительно разбирались в технике подлинной фрески.

Самая крупная и претенциозная композиция — «Вступление на трон царя Мдри» — была найдена неповрежденной на наружной стене, примыкающей к центральному входу в «тронный зал» в той части двора, которая была защищена от непогоды крышей или навесом на столбах. Изображение идет как на верхней, так и на нижней панелях. На первой царь, тщательно задрапированный в одежды с каймой и носящий голову ной убор «поло», прикасается к божественным инсигниям[9] или, возможно, принимает их от богини Иштар, которая опирается ногой на спину льва. Другие боги и богини исполняют при этом роль прислужников. На нижней панели изображены, друг против друга, две одинаковые фигуры «богини с сосудами». Богиня одета в развевающиеся одежды и держит в руках сосуд «арибалл», из которого изливаются потоки воды с рыбой, обрамляющие само изображение. Обе сцены по краям окаймлены высокими панно со стилизованными изображениями пальм и других деревьев, среди которых видны птицы, мифические животные и божества. Один из исследователей не без остроумия истолковал всю композицию как изображение церемонии, действительно проходившей в целле и антецелле храма, — по аналогии с изображениями, которые в более поздние, ассирийские времена размещались между статуями с «изливающимися сосудами» и искусственными пальмами [21]. Независимо от того, так это или нет, декоративный эффект подобной композиции, отличающейся орнаментальной каймой и яркими красками, вероятно, был весьма значительным.

Еще одно подобное изображение украшало стену «зала приемов» в наружном дворе; оно, видимо, также относилось к более раннему периоду. Известное среди археологов как «жертвоприношение воды и огня», оно представляет собой сцену поклонения и возлияния, в которой принимают участие устрашающие персонажи шумерской мифологии: Тиамат из эпоса «Энума Элиш» и Шамаш, «поднимающийся из-.за горы, чтобы рассеять звезды». Царь (возможно, Шамши-Адад I), вновь изображенный в одеянии с каймой, на уцелевшем фрагменте росписи участвует в «сцене жертвоприношения», однако первоначальное местоположение этого фрагмента теперь уже нельзя точно определить.

Выше уже отмечалось, что в центре города на юго-восточных подступах к дворцу уже в раннединастический период существовало скопление небольших храмов, посвященных таким божествам, как Нинхурсанг, или местным божествам вроде Иштаран и Нинни-Заза [156, т. 3]. Часть из них сохранилась и в XVIII в. до н. э… однако размеры их меркли перед размерами храма Дагана (бога зерна, почитавшегося в районе среднего течения Евфрата), к святилищу которого в это время был присоединен небольшой зиккурат. Таблички с посвящениями показывают, что этот храм был в действительности построен Иштуп-Илумом, правителем города в период поздней Ларсы (ок. 1890 г. до н. э.). Был найден и прекрасный скульптурный портрет последнего, правда, не в храме, а в «большом святилище» дворца Зимри-Лима. Таким образом, этот портрет, равно как и другие скульптуры Мари, доступен сейчас для исследования вместе с прочими памятниками старовавилонского периода и периода «Иссин — Ларса».

Телль-Римах

Во время раскопок зданий, о которых мы до сих пор говорили, было обнаружено сравнительно немного материала, позволяющего представить характер украшения их фасадов или же конструкцию потолочных перекрытий. Только в 60-х годах английская экспедиция, работавшая под руководством Дэвида Оатса в Телль-Римахе, в районе Синджара, к западу от Мосула, смогла наконец получить недостающие сведения [143]. Там, где высокий холм уже покрыл остатки более ранних поселений, местный правитель во времена Шамши-Адада I построил себе город, окружив его укреплениями и заложив на вершине самого холма поразительно красивый храм. К этому сооружению, по описанию археолога, «вела отдельная лестница, опиравшаяся на сводчатые перекрытия; с его крыши другие лестницы или пандусы вели на высокую террасу, на которой, возможно, возвышался еще один храм. Общий ансамбль с тремя или четырьмя ярусами, по всей видимости, напоминал зиккурат. Сам храм, приподнятый на своем основании высоко над городом, был построен по вавилонскому образцу и украшен в соответствии со стилем, который также имеет аналогии на юге, хотя общее сочетание украшений уникально. Все наружные фасады и стены дворов обрамлены колоннами. расположенными по одной и группами: всего их 277. Пятьдесят больших колонн сложены из разных кирпичей, образующих сложный орнамент из спиралей и пальмовых стволов» [143, с. 70 и сл.].

План и разрез кирпичных сводов в Телль-Римахе

(по Д. Оатсу, 1973 г.)

Однако самой поразительной чертой этого здания, видимо, было преобладание арок и сводов из кирпича-сырца даже в тех случаях, когда на их месте можно было использовать деревянные конструкции [145, с. 183]. Сложная система сводов, включавшая конструкции из скошенного с одной стороны кирпича, кажется такой воздушной, что позволяет думать о существовании длительной и устойчивой традиции подобного зодчества.

Скульптура

Единственная из всех статуй Мари, которая может быть без сомнения отнесена ко времени строительства дворца, — это статуя богини с «изливающимся сосудом», обломки которой были найдены в «тронном зале» и снаружи, во дворе. Она, видимо, была каркасной, благодаря сложной системе трубок из нее действительно изливалась вода. Стиль ее ничем не примечателен, а облик указывает на традиционный подход к трактовку данного образа. Более интересны несколько статуй местных правителей: статуя Иштуп-Иля, найденная в «большом святилище», статуя Иди-Илума из юго-восточного святилища и изображение Пузур-Иштара, входившее в «коллекцию древностей», собранную поздневавилонским царем (ныне она находится в Стамбульском музее). Их интересно сопоставить со статуями двух правителей Эшнуны (одна из них сидящая), которые в качестве трофея были доставлены в Сузы. В мире, который едва ли помнил уже о грубости kaunakes, эти фигуры изображены одетыми в тогообразные одеяния из тонкой ткани, сдержанная проработка которых выгодно отличается от чрезмерной детализации орнаментальной каймы и формализованного типа бород прежних скульптурных изображений. Они даже не лишены некоторого достоинства [181, рис. 148–154].

Вообще же статуи, относящиеся к этому времени, встречаются редко и отличаются плохим качеством. Что же касается рельефов, то изображение, представленное на вершине стелы с Законами Хаммурапи, является, возможно, уникальным. Царь, профиль и головное украшение которого известны уже по обломкам скульптуры, стоит обратившись лицом к сидящему божеству и держит в руке символ божественности (или, возможно, справедливости), подобно Иштар в сцене «интронизации». По словам Г. Франкфорта, изображение «передает не только известное противостояние, но и связь между богом справедливости и подателем законов».

Встречается и другой вид барельефа этого же времени, воплощенный в терракоте. Прекрасным его образцом является находящаяся в частном владения пластинка с нагой богиней Лилит, опирающейся на львов и сов [61, рис. 56]. Еще чаще встречаются вотивные пластинки из обожженной глины, отлитые в открытой форме; их, вероятно, продавали верующим в храме. Сюжеты их варьируют от изображения «богини-матери», которое гротескно приближено к невзыскательным вкусам, до тщательно проработанных фигурок музыкантов, храмовых женщин или же более тривиальных мотивов, к примеру, изображения собаки, кормящей щенят. Святилище храма Дагана в Мари охраняют бронзовые львы с инкрустированными глазами подобные прекрасным терракотовым львам, стоящим возле храмовых ворот в Телль-Хармале [181, табл. XXVII].

Касситы

Учитывая то, что касситы правили Вавилонией более четырех столетий, представляется странным, сколь мало характерные для них черты нашли отражение в материальных памятниках, относящихся к периоду их господства. Это недвусмысленно указывает на то, что в религии, системе управления и разных технических приемах они продолжали неукоснительно следовать традициям Месопотамии, заново отстраивая храмы и почитая святилища шумерских божеств. Пожалуй, единственным исключением в этом отношении является храм Караиндаша в Уруке; этот храм, с его подчеркнуто угловатыми контрфорсами, вначале кажется резко отличающимся от окружающих его зданий. И все же его тщательно отделанный фасад включает один уже знакомый нам мотив. В высоких нишах между выступающими пилястрами чередуются фигуры вавилонских богов и богинь с традиционными «изливающимися сосудами» в обеих руках. В остальном же здесь представлен очень ранний образец орнамента из отформованного кирпича, который позднее был усовершенствован ассирийскими и нововавилонскими мастерами [181, рис. 170].

Грандиозная новая столица, основанная самими касситами и названная Дур-Куригальзу, отличается от прочих вавилонских городов лишь особенностями избранного для нее места. Она была построена на низком выходе мягкого известняка в северной оконечности аллювиальной долины, к западу от современного Багдада, где до сих пор важным ориентиром остается полуразрушенный фундамент огромного зиккурата (ныне частично восстановленного). В результате раскопок, проведенных иракской государственной экспедицией в 1942–1945 гг., здесь у подножия башни был открыт храмовой комплекс, а далее в глубь полуострова по направлению к пойме соседней реки — остатки по крайней мере четырех дворцов [12; 11; 12]. К числу специфических черт этого храмового участка можно отнести наличие прямоугольных платформ, облицованных Обожженным кирпичом, — на них покоились основные святилища. Подпятники с надписями и таблички, найденные на этом участке, относятся преимущественно ко времени правления царя Куригальзу, однако стратификация дворцов, которые перестраивались через более короткие промежутки времени, указывает на то, что это же имя носили два царя до него.

Один из этих дворцов (Н) [12], к несчастью частично разрушившийся по причине выветривания холма, все же демонстрирует отдельные признаки архитектурного стиля, который, возможно, следует считать собственно касситским. На центральный двор здесь выходило множество дверей, ведущих в длинные галереи, напоминавшие крытые аркады. Притолоки этих дверей были украшены стенной росписью, изображавшей процессии придворных [12, табл. XI–XIV]. Последние одеты в одежды с короткими рукавами и поясами, украшенными каймой; поверх длинных, на ассирийский манер, волос надеты головные уборы типа фески. Предполагается — и это действительно вполне возможно, — что данные росписи, образующие цоколь у основания стен, предвосхищают использование с той же целью скульптурных плит в позднеассирийских дворцах. Во времена касситов барельеф в основном использовался на межевых камнях (kudurru); на них изображались эмблемы богов, привлекавшихся в свидетели при заключении земельной сделки, или же царь, дававший земельные угодья [61, табл. 71].

Другой дворец (А), относящийся к значительно более раннему периоду, имеет одну длинную галерею, выкрашенную в белый цвет; в ней идет тройной ряд небольших оштукатуренных цоколей. Множество кусочков золотой фольги и остатки других ценных материалов, обнаруженные на полу у цоколя, указывают на то, что галерея использовалась как сокровищница. Позднее ее заменили хранилища с кирпичными сводами, судя по всему предназначенные для той же цели [11, табл. 17 и 21]. Именно здесь, а также в лестничных колодцах были разбросаны другие ценные предметы — возможно, еще в то время, когда дворец был разграблен. Среди множества поврежденных золотых украшений и бусин был найден один целый золотой браслет, на котором «зернистый» орнамент чередуется с инкрустацией голубой пастой. Было найдено также множество фрагментов мозаики из цветного стекла. Оно, видимо, совпадает иди предшествует по времени египетскому стеклу XVIII династии, найденному в Телль-эль-Амарне. Ремесленную продукцию этого периода в Египте напоминают также раскрашенная терракотовая голова мужчины с окладистой бородой и столь же искусно сделанная фигурка львицы [61, табл. 76 b и 70 с].

Митанни

Теперь обратимся к завоеванию Северной Месопотамии митаннийцами; по времени оно частично совпадает с правлением касситской династии в Вавилонии. Митаннийские цари правили в своей столице Вашшук-кани, расположенной вблизи истоков р. Хабур, начиная примерно с 1500 г. до н. э. вплоть до середины XIV в. до н. э., когда их царство распалось. В течение этого времени одной из самых южных крепостей был г. Нузи в 12,5 милях к юго-западу от современного Киркука (Аррапха). Это городище было раскопано американской экспедицией из Пенсильвании под руководством Р. Старра и других в конце 20-х — начале 30-х годов [79]. Для того, кто задался бы целью определить характерные черты митаннийской культуры, итоги этих раскопок оказались бы одновременно и плодотворными и обескураживающими. Здесь были найдены дворец и храм, а также большое число частных жилищ. При отсутствии крупных произведений искусства бесчисленные мелкие находки говорят о том, что это народ, в жизни которого существенную роль играла торговля и связи со странами Леванта и даже с Египтом. Однако основным открытием экспедиции несомненно следует считать находку множества табличек — всего более 5 тыс. текстов, включая полные архивы отдельных семей на протяжении пяти поколений [179, т. I, с. 528 и сл.].

Главный холм здесь носит название Иорган-Тепе; под ним и был скрыт обнесенный стенами город со своим дворцом и храмом (план см. [179]); однако имелся также ряд других холмов над руинами прочих дворцовых сооружений. О храме здесь уже говорилось, поскольку он был заложен еще в раннединастическое время, когда это место было известно под названием Гacyp. Храм был окончательно перестроен при митаннийцах, когда он состоял из двух святилищ; его руины точно датируются благодаря письму митаннийского царя Шаушаттара (ок. 1460 г. до н. э.). Одно святилище имеет внутренние стены, облицованные деревянными панелями, которые своей формой напоминают нынешние нумераторы с «хлопушкой» кинематографистов, они вбиты колышками в кирпичную кладку. В прочих местах облицовка украшена похожими на гвозди шишечками из глазурованной терракоты, с которых свисает нечто вроде плетения с бусинками. Яркая глазурь, широко распространенная в то время в Египте, применялась и в других случаях, в частности для украшения небольших охранительных фигурок львов и в одном случае для настенного украшения в виде головы вепря. Что же касается скульптуры, то археологам пришлось довольствоваться инкрустированным глазом от статуи в натуральную величину.

В центре дворца, как обычно, находились широкие открытые дворы. В самом просторном из них, расположенном перед главным «залом приемов», стены, по-видимому, имели нечто вроде раскрашенной деревянной облицовки под скатами крыши, венчающими карниз. Перед главным входом в «тронный зал» два отдельно стоящих столба, сложенные из кирпича, вероятно, поддерживали портик или декоративный балдахин. Повсюду встречаются тщательно продуманные канализационные и очистные сооружения, включая по меньшей мере один туалет, в котором действовала система смыва водой, подававшейся сверху по трубам. Роскошная ванная комната и туалет примыкали к царским покоям, а вестибюль, через который в них можно было лопасть, был украшен впечатляющей стенной росписью, включавшей и явно заимствованные мотивы, в том числе орнамент из пересекающихся линий, акротерий, орнаменты в виде бычьей головы («букраний») и «головы Хатор» [181, рис. 40, с. 430. Главные двери были снабжены подпятниками, в одном из которых сохранился in situ бронзовый «башмак» от дверных петель. Большая толщина стен главных покоев для приемов могла бы указывать на их значительную высоту с окнами в верхней части; однако археологи пришли к мнению, что в данном случае толщина стен объяснялась просто соображениями безопасности.

Тонкая керамика типа «керамики Нузи» с белым орнаментом по темному фону. Подобные сосуды относятся ко времени царства Митанни (ок. 1475–1350 гг. до и. э) (по Старру, 1938 г.)

Тонкая керамика типа «керамики Нузи» с белым орнаментом по темному фону. Подобные сосуды относятся ко времени царства Мигании (ок. 1475–1350 гг. до н. э) (по Старру, 1938 г.)

Несколько зданий северного пригорода, включая дом «наследного принца» («правителя города Аррап-хи»), стали предметом специального исследования. В домах двух братьев, Техип-Тиллы и Шурки-Тиллы, было найдено в общей сложности около тысячи табличек. В доме человека по имени Зиги обнаружена обширная коллекция медных предметов, включавшая наконечники для стрел и копий, ножи и множество фрагментов пластинчатых доспехов, спекшихся в тяжелые комья. Впрочем, помимо оружия там находились также инструменты — серпы, стамески, зубила, тесла; все они были разбросаны, вероятно, во время пожара.

Среди более мелких находок в этих дворцовых зданиях Нузи встречаются характерные для города гончарные изделия необычного типа [61, рис. 64, с. 142; 124, с. 887–894; 33]. Тщательно отделанные сосуды были искусно украшены росписью белой краской по темному, фону. Чаще всего встречается чаша с «пуговичным основанием»; ее орнамент, располагавшийся обычно по горизонтали, включал прежде неизвестные в Месопотамии мотивы: бегущие спирали, пересекающиеся линии и розетки, а также стилизованные изображения птиц и растений. Хотя такие сосуды встречались на юге вплоть до касситской столицы Дур-Куригальзу, а на севере до Телль-Билла за Мосулом, местом их обычного распространения была Северная Сирия, где их находят в таких, городах, как Телль-Атшана (Алалах); по мнению Вулли (возможно, ошибочному), местом их происхождения следует считать Криг. Митаннийские цилиндрические печати также имеют больше общего с печатями Северной Сирии и даже Каппадокии. Рисунок их зачастую слишком сложен и запутан, однако ряд мотивов, подобных стилизованному «священному дереву» и «крылатому грифону», сохранился среди сюжетов позднеассирийских украшений [181, рис. 179].

Наконец, в Нузи была найдена знаменитая коллекция текстов. При раскопках обнаружилось не менее 4 тыс. клинописных табличек, из которых почти тысяча была найдена в доме Техип-Тиллы. Содержание табличек воссоздает поразительно подробную картину повседневной жизни этой, частично хурритской общины горожан. Юридические и коммерческие сделки, отраженные в табличках, уже сами по себе представляют значительный интерес, однако встречающиеся в них случайные упоминания конкретных людей, мест и вещей способствуют пониманию социальной среда и окружения, в которых они были созданы, и тем самым существенно дополняют сведения, полученные благодаря археологическим находкам.

В приложении к публикации итогов раскопок в Нузи, сделанной Р. Старром, Э. Р. Лэчеман очень интересно обобщает «свидетельства о материальной культуре», которые можно извлечь из текстов. Такое приложение само по себе служит очень удачным дополнением к археологическому отчету подобного рода. Приложение разделено на рубрики, само разнообразие которых как бы готовит читателя к восприятия» содержащейся в них информации.

Первоначально Нузи возник как обнесенный стенами город с башнями, бастионами и воротами, чьи названия нашли отражение и в текстах. Дворец представлял собой огромный комплекс зданий, а его пристройки служили самым разным целям и имели долгу» архитектурную историю. Храм, который известен сейчас археологам, был лишь одним из нескольких святилищ, опекавшихся знатными семьями города; эта семьи вносили надлежащие пожертвования и дарил храмам рабов. Сообщения о строительстве или ремонте частных домов обеспечили исследователей словарем распространенных архитектурных терминов и структурных деталей. Часто упоминаются названия улиц. и топографическую картину дополняют подробные сообщения о распределении воды, которой снабжала город небольшая река, имевшая разветвленную систему каналов, водохранилищ и мостов (каждый упомянут отдельно). Другим ориентиром служат частные колодцы. Сделки, связанные с недвижимостью и переменой землевладения обнаруживают детали земледельческой деятельности в обильно орошаемой зоне, окруженной степями; существует определенный набор слов, который обычно используется для подобных описаний. Благодаря текстам можно выяснить сравнительную популярность различных зерновых, среди которых наиболее распространенным является ячмень; за ним следуют пшеница-эммер, сезам, мак и лен. В отдельную рубрику попадают сады и огороды; выращиваемые в них фрукты, овощи и цветы подробно перечисляются в особых списках, причем древесину фруктовых деревьев рекомендуется использовать в строго определенных целях. Масса сведений более специального характера приведена в прочих рубриках под заголовками типа: «повозки и колесницы», «мебель» или «одежда»; имеется также особый раздел, посвященный инструментам, оружию и доспехам.

В каталоге сведений, почерпнутых из текстов Нузи, недостает прежде всего указаний на политические вопросы и историю того времени. Действительно, единственным письменным свидетельством, благодаря которому можно однозначно датировать культуру Нузи, является, как мы уже сказали, документ из комнаты огромного дома Шильви-Тешшуба: известное письмо Шаушаттара, царя Митанни, правившего в конце XV в. до н. э.

Среднеассирийский период

Нашими сведениями об ассирийской археологии этого времени мы обязаны почти исключительно работе немецких археологов в Ашшуре (Кала ат-Шеркат) на р. Тигр. Решение начать эти грандиозные раскопки было принято в 1903 г., когда экспедиция Роберта Кольдевея на юге уже посвятила четыре года изучению огромных развалин Вавилона. К этому времени экспедиция уже в основном выяснила планировку городища, идентифицировала большую часть основных зданий и была уверена в успехе своих усилий воссоздать остатки главного города Навуходоносора. Однако в 1903 г. стало ясно, что необычно высокий уровень грунтовых вод помешает исследованию культурных слоев, предшествующих VII в. до н. э. Ввиду этого было предложено провести дополнительные раскопки в таком месте, где археологические памятники могли оказаться более доступными. Таким объектом был избран Ашшур, и его исследование поручили Вальтеру Андрэ. Начиная с этого времени и вплоть до 1913 г. две археологические экспедиции одновременно проводили раскопки на городищах, находящихся примерно на расстоянии 350 миль друг от друга. Их общие успехи — как в обнаружении исторических сведений, так и в совершенствовании археологических методов — стали с тех пор общепризнанными [6].

Мы уже говорили здесь о положении Ашшура, который находился на известняковой горе, высоко поднявшейся над местом слияния двух рукавов Тигрх Такое положение обеспечивало городу естественную защиту с двух сторон, с суши защитой служили мощные стены в форме полумесяца, окружавшие пространство шириной в три четверти мили [181, рис. 45, с. 434]. Раскопки Андрэ сосредоточились в основном в верхней части города на севере и северо-западе, где находились храмы и дворцы. В последнем Андрэ убедился благодаря методам, предложенным немецкими археологами (теперь они применяются повсеместно). Суть методов заключалась в том, что через все городище с интервалами в 100 м выкапывались поисковые траншеи в соответствии с координатной сеткой перво начальной топографической съемки. Одновременно hi всем протяжении были прослежены укрепления; пра этом были обнаружены главные ворота, причалы а стороны реки и другие сооружения. Во время зондажа был затронут самый ранний археологический слой в результате чего был открыт досаргоновский фундамент храма Иштар. Наиболее поздние из встреченных Андрэ археологических материалов можно датировать завершающей фазой парфянского период (приблизительно 256 г. н. э.).

Как Андрэ, так и Кольдевей были архитекторами, поэтому в Вавилоне их стремление и гиперкоррекции очевидных упущений предшествовавших раскопок выразилось в том, что они сосредоточили свое внимание а изучении зданий, а не письменных памятников. Однако в Ашшуре, по причинам, которые вскоре стали понятны для всех, роль эпиграфических советников Андрэ вновь стала значительной. За период около 2 тыс. лет сменявшие друг друга цари внесли свою лепту в восстановление и умножение общественных зданий и укреплений города, однако хронологическая последовательность строительных наслоений могла быть определена лишь с помощью соответствующих надписей. Из них явствует, что многие здания продолжали перестраиваться позднеассирийскими царями после того, как город уже перестал быть административным центром.

Этим обстоятельством объясняется упоминание в последующих параграфах имен царей, относящихся скорее к последней главе.

Крепостной вал внутреннего города строился и перестраивался многими царями, включая Шамши-Адада I во времена Хаммурапи. Тукульти-Нинурта I (1244–1208 гг. до н. э.) снабдил город внешним рвом двадцатиметровой ширины. Надпись на фундаменте указывает также, что Салманасар III (858–824 гг. до н. э.) полностью реконструировал укрепления, добавив внешнюю стену, которая шла параллельно рву, но отклонялась в его южном конце, окружая один из районов города. Между тем примерно в 1300 г. до н. э. Ададнерари I построил огромную дамбу из обожженного кирпича вдоль восточного берега реки; более поздние цари еще более укрепили ее, превратив во вспомогательную защиту от наводнений. В описании города времен Синаххериба (704–681 гг. до н. э.) упоминаются 13 ворот в этих укреплениях, хотя археологам пока удалось найти лишь 8 (они отмечены цифрами на плане городища). Главные, которыми пользовались путешественники, северные, были известны ассирийцам как Гургурри (1 и 2). Между ними и западным рукавом реки стояло нечто вроде цитадели с воротами с двух сторон (3 и 4), сквозь которые во время празднования Нового года из города выходила величественная процессия (см. далее). Кроме того, имелись ворота в северной стене, западные ворота, известные как Иллат, и, наконец, малые ворота в южной части города (7 и 12).

Город Ашшур на Тигре в среднеассирийский период, вид с северо-запада (рисунок Вальтера Андрэ)

При приближении к городу со стороны реки с севера его монументальные здания должны были образовывать впечатляющий силуэт, согласно известной реконструкции Андрэ [181, рис. 47, с. 435]. Самые высокие храмы находились на крайней северной оконечности известняковой горы; там же было три зиккурата. Один из них, получивший свой окончательный вид при Шамши-Ададе I, имел в основании 60 м² и был первоначально посвящен шумерскому богу Энлилю, который в своей функции покровителя Ассирии был позднее вытеснен городским богом Ашшуром. Верхнл часть башни сильно пострадала от времени; ничего не сохранилось от ее лестниц и вспомогательных пристроек. Из 38 храмов, упомянутых в надписях, полностью раскопаны только 4; крупнейший из них был также посвящен Шамши-Ададом Ашшуру. Он занимал самое заметное место на северном возвышении, при этом его огороженный участок выдавался на юг. На его примере, равно как и на примере более поздних перестроек старого храма Иштар, можно много узнать об изменявшихся обычаях, диктовавших планировку сакральных зданий. Храм Ашшура, в том виде, как он был построен Шамши-Ададом, вероятно, имел два главных святилища, по крайней мере одно из которых» ответствовало принципу Breitraum, незадолго до этого распространившемуся в Вавилонии. Много веков спустя Синаххериб добавил к нему восточную пристройку с целлой, сориентированной вдоль основной оси соответственно ассирийской манере. Что же касается храма Иштар, то после разрушения «архаичного» святилища в нем, по свидетельству немецких исследователей, было не менее шести перестроек, в ходе которых изменилось даже посвящение храма. Однако у храма всегда имелось в качестве пристройки маленькое святилище, где продолжали поклоняться Иштар и которое все еще сохраняет прежнюю целлу типа Langraum с «изогнутой осью», в соответствии с шумерской традицией.

Два других главных храма имеют двойное посвящение и необычную планировку. Один был святилищем Ану и Адада с двойными зиккуратами и замкнутым передним двором, причем все это представляло собой единое архитектурное целое. Второй двойной храм, посвященный богам Луны и Солнца — Сину и Шамашу, — был первоначально построен Ашшурнерари I (ок. 1500 г. до н. э.) и по-новому перестроен Сиаххерибом. Оба упомянутых храма имеют двойные ассирийские святилища, к которым можно добраться через широкие антецеллы. Пятое культовое здание, которое едва ли правомерно рассматривать как храм, было известно в Ассирии как Бит Акиту; именно сюда процессия приносила священные статуи во время празднования Нового года. Оно находилось на расстоянии 400 м к северо-западу от города и состояло из большого квадратного двора с боковыми колоннадами и святилищем, сориентированным вдоль главной вся; в целом оно напоминает скорее «тронный зал».

Здесь стоит сказать несколько слов об Акиту, или Празднике Нового года, ритуал которого сложился полностью в первые века I тысячелетия до н. э. К этому времени он заменил собой или поглотил более ранний шумерский Праздник весны, ассоциировавшийся со «священным браком» бога и богини и символизировавший начало нового цикла творения и плодородия. Теперь празднество проходило во время весеннего равноденствия; оно длилось 11 дней, в каждый из которых совершался определенный этап продолжительного и сложного ритуала. Местом, где происходил заключительный этап этой церемонии, и служил Бит Акиту. Туда отправляли на повозках или лодках статуи богов, временно изъятые из их храмов, для того чтобы они присутствовали при отправлении ритуала, известного как «Определение судеб». Ведущую роль в последнее играл царь. Многие подробности этого ритуала известны нам из сохранившихся текстов, а вымощенная дорога, по которой в Ашшуре выходила из города процессия, была открыта в результате раскопок.

В отличие от храмов о светских зданиях Ашшура известно немного. Так называемый Старый дворец, расположенный рядом с главным зиккуратом, состоял из лабиринта прямоугольных покоев и рядов хранилищ, куда можно попасть через открытые дворики. Этим он напоминает дворцы периода Ларсы в Эшнуне, с которыми, впрочем, совпадает по времени закладки первоначального фундамента. Кое-где, как и в дворцах Мари и Ура, в нем попадаются частные святилища. Ашшурский дворец еще использовался во время правления Тиглатпаласара I (1115–1077 гг. до н. э.), но в позднеассирийский период то, что от него осталось, было, видимо, превращено в мавзолей. Ашшур-нацир-апал (883–859 гг. до н. э.) украсил одни ворота скульптурными изображениями крылатых быков, а под ними расположил склепы. Как выяснили немецкие археологи, в последних находились огромные монолитные саркофаги, разграбленные еще в древности, но сохранившие среди прочих имена самого Ашшур-нацир-апала и Шамши-Адада V (823–811 гг. до н. э.

Между тем после завоевания Вавилона Тукульта-Нинурта I построил Новый дворец на искусственное террасе в северо-западном углу городской стены; из этого дворца ныне сохранился лишь каменный фундамент. Не остановившись на этом, он также построил новый жилой пригород в 1,8 милях к северу от города на левом берегу Тигра и назвал его Кар-Тукульта-Нинурта. Здесь же был возведен миниатюрный зиккурат и подле него — храм с вавилонским святилищеми культовой нишей в фасаде башни. По мнению Aндрэ, на верхнюю террасу зиккурата вел мост, шедший над улицей позади храма. В числе наиболее интересных открытий в Кар-Тукульти-Нинурте были образцы скульптурного орнамента, нанесенного на терракоту цветной глазурью; иногда он встречается на вертикальных стенных плитах (ортостатах). Помимо него были найдены панели, сложенные из разноцветных глазурованных кирпичей [5; 61, табл. 74 А — В].

Теперь целесообразно обратиться к некоторым находкам, сделанным в Ашшуре, и выделить те новшества, которые можно считать типично ассирийскими. Г. Франкфорт, занимавшийся исследованием этой проблемы, утверждает, что «в XIV в. до н. э. появилось искусство, имевшее, несмотря на все отклонения, свой особый характер — и не только в стиле, но и в сюжетах. Оно предпочитало светские сюжеты; для него никакое жизненное явление не было слишком тривиальным. В то же время в трактовке религиозных тем в этом искусстве обнаруживался холодный формализм, е «позволявший человеку лично встречаться с богами, a лишь дававший возможность следовать принятым ритуалам перед их статуями и символами» [61, с. 65].

В качестве примера этой тенденции часто приводится резной барельеф на алтаре, установленном Тукульти-Нинуртой I. Если мы вспомним стоящих друг против друга человека и бога в сцене, изображенной а известной стеле Хаммурапи, то здесь перед нами — ее прямая противоположность. Ассирийский царь стоит на коленях перед алтарем, подобным тому, на котором вырезано само изображение. Однако на этом алтаре — не статуя, а традиционный символ определенного бога, в данном случае — Нуску, одного из трех богов огня, воплощенного в жертвенном пламени. Подобное отношение к божеству отразилось, возможно, и в плакировке ассирийских храмов, которая была описана выше, — иначе говоря, когда культовая статуя пометалась в дальнем конце вытянутой целлы. Что же касается самого бога Ашшура, то он чаще предстает в виде символа, чем в человеческом облике. Его изобразили с крыльями, подобно солнечному диску египетского Гора.

Другое новшество этого времени проявилось в резьбе цилиндрических печатей, указывающей на подъем интереса к композиции [57; 161]. В период Ларсы и в старовавилонское время «сцены представления божеству» достигли такого однообразия, что к ним часто приходилось добавлять надпись с именем владельца. Теперь этот обычай был отброшен; вместо этого появились определенные композиции. Некоторые традиционные «батальные сцены» еще сохраняются, однако все большее распространение получают новые темы. Вот примеры некоторых сюжетов: царь охотится на страусов, крылатая кобылица защищает своего жеребенка от льва, олени пасутся среди стилизованных деревьев и гор. К этому добавляются доселе неизвестные мотивы, с которыми мы уже встречались в Нузи; они была заимствованы из Сирии через Митанни. Это «священное дерево» и «крылатый грифон». Другие средиземноморские типы украшений встречаются на глазурованных панелях из Кар-Тукульти-Нинурты.

Приведенное выше сообщение о зданиях Ашшура по понятным причинам представляло собой в основной краткое описание вариаций в их планировке. Что же касается внешнего вида зданий и украшений фасада, то отдельные указания на этот счет можно обнаружив» при изучении рисунка печатей того времени. В особенности это относится к парапетам как религиозных, так и светских зданий. Предполагается, что введение бойниц в крепостной стене началось примерно в это время (они были заимствованы из Египта); на одной печати XIII в. до н. э. из Ашшура видна двойная крепостная стена с закругленными зубцами и парапетом с бойницами [192, с. 105, № 531]. Две другие печати из того же города, которые датируются, вероятно, столетием позже, впервые дают изображения крепостных зубцов ступенчатой формы, известной и ныне [138, с. 43, рис. 45b и 46]. Одна из них представляет особый интерес. Во-первых, изображенный на ней символ божества Гулы указывает, что это скорее храм, чем крепость, т. е. бойницы на ней, по всей вероятности просто декоративны. Во-вторых, на ней изображены некоторые другие архитектурные детали, в частности башни, возвышающиеся над стенами, двери, а также прямоугольные углубления, которые могут быть окнами.

Наконец, на печатях этого периода иногда появляются изображения своеобразных «гениев»-аркаllu, существ с двумя парами крыльев, крылатых и с соколиными головами чудищ, бородатых мужчин в рыбьей чешуе. Правда, чаще всего эти изображения встречаются в виде терракотовых пластинок или фигурок, подобных тем, которые иногда находят зарытыми под полом домов в ритуальных целях. Они также занимают свое законное место в искусстве позднеассирийского времени.