Архитектор Душ VIII

Глава 15

Конечно, я узнал. Тяжело было не догадаться чье лицо скрывается за маской и какой цвет волос будет под шапочкой, если ее сорвать.

Ирония судьбы или с легким вскрытием.

— Называй это судьбой, граф, — Виктория опустила руку с карточкой, и ее глаза над маской озорно блеснули. — Или просто статистической погрешностью. В любом случае, — она обвела взглядом остальных участников, — кажется, я вытянула счастливый билет.

— Это не значит, что я позволю вам халтурить, — ответил я, улыбнувшись.

Итак, получалось, что теперь все в сборе. Каждой твари по паре.

Мы отошли немного в сторону, где было свободное пространство.

— Рад буду снова поработать вместе. На сей раз, надеюсь, без кастетов и переломанных костей.

Она тихо фыркнула под маской. Скорее смешок, чем жест раздражения.

— Постараюсь держать себя в руках, — отозвалась она, и по тому, как она смотрела мне в глаза и по мимическим морщинкам у уголков глаз я понял, что Виктория улыбается.

Дверь зала подготовки снова открылась и на пороге появился председатель комиссии. Он окинул нас цепким взглядом, словно пересчитывая бойцов перед высадкой.

— Все в сборе? Пары определены? — народ энергично закивал на его вопрос. — Отлично.

Он развернулся на пятках и махнул рукой, призывая нас идти следом.

— Прошу следовать за мной.

Вдесятером мы двинулись за председателем по пятам. Наши шаги гулко отдавались в тишине коридоров, обитых кафелем. Воздух стал холоднее, запахло формалином и антисептиками — безошибочный признак того, что мы приближаемся к сердцу любого коронерского учреждения. К моргу.

Нас привели в огромный секционный зал, залитый ярким светом люминесцентных ламп. Здесь было пять секционных столов, выполненных из нержавеющей стали. Над каждым висела мощная лампа, рядом стояли инструментальные столики, весы и емкости для органов. Вентиляция работала на полную мощность, но специфический запах смерти все равно добирался до рецепторов.

На каждом из пяти столов, под белыми простынями, угадывались очертания человеческих тел.

Мы замерли на пороге, осматриваясь. Пять столов. Пять пар. Пять трупов. Все честно.

— Итак, коллеги, — начал председатель, когда мы выстроились полукругом. — Перед вами практическое задание.

Он сделал паузу, чтобы все поняли, что означало то самое слово «практика» в письме. Как я и предполагал — вскрытия людских тел. Нет, возможно под простынями находится баллистический манекен, который довольно точно отражает структуру человеческого тела, но это все равно не то.

Я был уверен на девяносто девять и девять десятых, что там самые настоящие трупы.

— Ваша задача проста и одновременно сложна. За четыре часа вы должны провести полное судебно-медицинское исследование тела. Установить причину и давность наступления смерти. Описать механизм образования повреждений, если таковые имеются. Составить предварительное заключение. Работать вы будете в парах. Оценивается все: техника вскрытия, логика рассуждений, умение работать в команде, чистота протокола.

Он обвел нас тяжелым взглядом.

— И еще один важный момент. По итогам этого этапа в Москву, на финальный тур, поедут только две лучшие пары. Конкуренция будет жесткой. Покажите все, на что вы способны.

Слова про «две лучшие пары» повисли в воздухе, мгновенно меняя атмосферу. Легкое напряжение сменилось откровенной враждебностью. Я почувствовал, как изменились взгляды людей. Все, кто только что сидел со мной в комнате, вдруг стал волком смотреть на соседа. Мне такая реакция была ясна и одновременно непонятна. С одной стороны — да, от того, кого выберут зависит будущий успех их службы, но с другой стороны… кому не все равно? Мне вот, например, довольно безразлично пройду я дальше или нет. Есть легкий азарт от происходящего, чтобы доказать всем и каждому чего я стою как специалист, но, если кого-то протянут по «кумовству», я не стану горевать.

Но тут из рядов раздался взволнованный женский голос. Это была одна из участниц, полная женщина в очках, чье лицо вдруг побледнело.

— Простите, — произнесла она дрожащим голосом. — Я не совсем понимаю… Это… это ведь настоящие люди?

Председатель посмотрел на нее безразличным взглядом, словно происходящее было настолько ясным и само собой разумеющимся, что задавать такой вопрос было бы, мягко говоря, бессмысленно.

— Разумеется, — кивнул он. — Мы не используем манекены.

— Но… но как же так? — женщина сделала шаг вперед. — Это же… усопшие. У них есть семьи. Как можно использовать их тела для какой-то там олимпиады? Это… это неэтично!

Ее поддержал один из мужчин, тот самый грузный Андреев, что тянул жребий первым.

— Она права! Это кощунство! Мы даем клятву уважать тело покойного, а не превращать его в тренажер для соревнований! Я отказываюсь в этом участвовать!

В зале поднялся ропот. Люди начали перешептываться. Идея вскрывать настоящие тела в рамках конкурса действительно выглядела сомнительно с моральной точки зрения.

Я молчал. Молчала и Виктория, стоявшая рядом. Я видел, как она скрестила руки на груди, с интересом наблюдая за разворачивающейся драмой.

Внутри меня появилось легкое раздражение из-за происходящего. Да, этичность важный момент в нашей работе, безусловно, однако, я не думаю, что тела покойных людей сюда привезли потехи ради.

Я сделал шаг вперед.

— Коллеги, — мой голос прозвучал спокойно, но твердо, перекрывая шум. — Давайте рассуждать логически, а не эмоционально.

Все взгляды обратились ко мне.

— Во-первых, — я поднял указательный палец, — они уже мертвы. Наше исследование не причинит им боли. Наш долг — не перед их чувствами, которых больше нет, а перед истиной.

Я перевел взгляд на возмущенную женщину.

— Во-вторых, никто из нас не знает, что с ними случилось. Может быть, это невостребованные тела, личности которых не установлены. Может быть, родственники дали согласие на использование тел в научных и учебных целях, и, возможно, получили за это дополнительную компенсацию. А может, — я сделал паузу, — первичный осмотр на месте не дал никаких результатов, и местные коронеры расписались в собственном бессилии. И теперь требуется квалифицированная работа независимых специалистов, чтобы установить правду. И мы здесь именно для этого.

Я обвел взглядом притихших коллег.

— Мы не на шоу талантов. Мы здесь, чтобы выполнить работу. И если наше вскрытие поможет установить причину смерти и, возможно, найти убийцу, то это будет лучшим проявлением уважения к покойному, какое только можно представить. Все остальное — лирика и эмоции, которые нужно оставлять за дверями морга.

В зале повисла тишина. Пускай это звучало цинично, но неоспоримые слова с профессиональной точки зрения, подействовали как отрезвляющий холодный душ.

— Граф Громов прав, — произнес председатель, нарушая молчание. Его голос был ровным, но я уловил в нем нотки одобрения. — Все тела переданы нам на законных основаниях. Процедура полностью соответствует имперскому законодательству.

Он снова обвел нас взглядом.

— Однако, если кто-то из присутствующих считает это для себя неприемлемым, он может покинуть помещение прямо сейчас. Без каких-либо последствий для своей дальнейшей карьеры. Мы никого не принуждаем.

Он выдержал паузу, давая возможность несогласным принять решение.

Женщина, поднявшая бунт, закусила губу. Андреев тяжело вздохнул, опустив голову. Они переглянулись.

Но никто не сдвинулся с места.

Никто не ушел.

Амбиции, желание доказать свой профессионализм, перспектива поездки в столицу — все это оказалось сильнее этических сомнений. А тем более, когда четко дали понять, что с точки зрения этики здесь все прозрачно.

По крайней мере на словах.

— Что ж, — констатировал председатель. — Раз несогласных нет, приступим.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги.

— Пары распределяются по столам в порядке номеров. Первый номер — первый стол, второй — второй, и так далее. У вас есть пять минут, чтобы подготовить рабочее место, ознакомиться с инструментарием и выбрать, кто будет ассистировать, а кто — проводить основное вскрытие.

Он посмотрел на часы.

— Время пошло.

— Ну что, напарник, — Виктория толкнула меня локтем в бок, когда мы направились к первому столу. — Кто режет, а кто пишет?

— Предлагаю меняться, — ответил я, подходя к нашему «рабочему месту». — Я начну с наружного осмотра и вскрытия полостей, ты — с протокола. Потом, на этапе извлечения органокомплекса, поменяемся. Так будет честнее.

— Идет, — кивнула она без возражений. — Мне нравится твой подход.

Мы подошли к столу. Я взялся за край простыни.

— Готова?

— Родилась готовой, — усмехнулась она, доставая из кармана ручку и блокнот.

Смешок сам вырвался из меня.

— Такими и уйдем из этого мира.

— Верно, — согласилась она.

Я одним плавным движением сдернул простыню.

Под простыней оказался сухощавый старик. На вид ему можно было дать лет семьдесят пять, а то и все восемьдесят. Пергаментная кожа, покрытая россыпью старческих пигментных пятен, выступающие ребра, впалый живот. Никаких следов насилия, никаких зияющих ран или синяков от борьбы.

Я взял со столика карту, приложенную к «объекту исследования». Текст был лаконичен до издевательства.

«Мужчина, 78 лет. Обнаружен мертвым в собственной постели. Жалоб на здоровье накануне не предъявлял. Обстоятельства смерти не выяснены. Задача: установить причину смерти».

Ниже, жирным шрифтом, было выделено то, что делало эту задачу похожей на гадание на кофейной гуще:

«Внимание! Использование лабораторных методов диагностики (гистология, токсикология, биохимия) запрещено условиями этапа. Выводы должны базироваться исключительно на макроскопической картине вскрытия».

— Великолепно, — пробормотал я, откладывая лист. — Найдите то, не знаю что, используя только глаза и нож. Если его отравили чем-то, что не оставляет следов, или у него случился метаболический сбой, мы будем выглядеть идиотами.

— Значит, будем искать то, что видно глазом, — спокойно отозвалась Виктория, поправляя перчатки. — Инфаркты, инсульты, тромбоэмболии, разрывы аневризм. Старики редко умирают от загадочных причин, Виктор. Чаще всего это банальный износ запчастей.

— Согласен. Начинаем.

Я включил диктофон для фиксации, назвал время и номер стола.

— Наружный осмотр. Трупное окоченение разрешено во всех группах мышц, что может свидетельствовать о давности наступления смерти. Возможно, что около двадцати четырех часов.

Рутина захватила нас. Я методично описывал состояние кожных покровов, наличие трупных пятен (которые были скудными и располагались по задней поверхности, что логично для смерти в постели), состояние слизистых. Виктория споро записывала, иногда вставляя короткие комментарии или поправляя свет лампы, чтобы мне было лучше видно.

— Кстати, о вчерашнем, — произнесла она, когда мы закончили с наружным осмотром и я взял скальпель для основного разреза. Ее голос звучал буднично, словно мы обсуждали погоду, а не драку в подворотне. — Я так и не поблагодарила тебя нормально. Ты появился очень вовремя.

Я сделал глубокий вдох, примериваясь к яремной ямке.

— Ты бы и сама справилась, — заметил я, проводя лезвием классический Y-образный разрез. Кожа расходилась под острой сталью легко, почти без сопротивления. Подкожно-жировой слой был истончен, практически отсутствовал. — Судя по тому, что я увидел, твоим противникам повезло, что я вмешался. Тот парень со сломанным носом легко отделался. Еще бы чуть-чуть, и ты бы проломила ему висок.

Виктория хмыкнула.

— Возможно. Я не люблю, когда меня загоняют в угол.

Я отложил скальпель и взял реберный нож.

— Удар был поставленный. С вложением корпуса. Откуда такие навыки?

Хрустнули хрящи. Я вскрывал грудную клетку, обнажая легкие и сердце.

— Родовое наследие, — ответила она просто, наблюдая за моими манипуляциями. — У рода Степановых есть… особенность. Дар, если хочешь.

Я поднял на нее глаза, не прекращая работы. Способности, выходит. Как у Лидии с ее Креомантией. Если в этом мире и была магия, то я удивительно редко сталкивался с представителями, которые ею обладали.

— И в чем он заключается? — спросил я, аккуратно отделяя грудину.

— Кратковременное усиление, — пояснила она, подавая мне полотенце, чтобы промокнуть выступившую жидкость. — Я могу на короткий промежуток времени, буквально на несколько секунд, заставить определенные группы мышц работать на пределе физиологических возможностей. Без разрывов и повреждений. Это позволяет нанести удар чудовищной силы или совершить рывок, невозможный для обычного человека.

— Полезно, — оценил я. — Особенно в сочетании с контактными единоборствами.

— Муай-тай и кикбоксинг, — подтвердила она мои догадки. — Отец считал, что девочка должна уметь постоять за себя. Я провела в зале половину детства. Так что кастет — это просто страховка. Для уверенности.

— Смею предположить, что ты не прикладывала своих способностей во время этого удара.

Она коротко хохотнула.

— С чего ты взял?

— Если бы ты нанесла ему удар кастетом на пределе своих физиологических возможностей, то ты бы проломила ему череп насквозь.

Я поднял глаза и посмотрел на нее. В глазах Виктории плясали чертики.

— А у тебя? — вдруг спросила она, глядя мне прямо в глаза поверх маски.

— Что у меня? — я отвел глаза и сделал вид, что все внимание уделяю осмотру плевральных полостей. Спаек нет, жидкости нет. Легкие спались, на ощупь воздушные.

— Древний род, графский титул. У аристократов же часто есть родовая магия, скрытые таланты. Или ты, как говорят злые языки, «пустышка»?

Понятное дело, что она спрашивала не из праздного любопытства. После вчерашнего, когда я магически вырубил второго нападавшего, у нее могли возникнуть подозрения. Хотя, со стороны это выглядело просто: мужик дернулся и упал. Темнота, нервы, совпадение.

— Только мозги, — ответил я, поднимая органокомплекс. — И печень, способная переварить последствия бурной молодость. Никаких огненных шаров, никакой левитации. Скучный, земной человек.

— Жаль, — в ее голосе прозвучало недоверие, но она не стала давить. — С магией жить веселее.

— С магией жить сложнее, — парировал я. — Она привлекает внимание. А я люблю покой.

Я заметил, как она скосила на меня взгляд.

— Тоже верно.

Мы вернулись к телу.

Вскрытие шло своим чередом, но результат нас не радовал. Точнее, его отсутствие.

Сердце было немного увеличено, что нормально для возраста пациента. Коронарные артерии — да, склерозированы, стенки жесткие, хрустят под ножницами, бляшки есть, но просвет сохранен. Критического стеноза нет. Тромбов нет. Инфаркта нет.

— Сердце — мимо, — констатировал я, укладывая орган на столик. — Старое, изношенное, но еще вполне рабочее.

Легкие. Эмфизема, небольшое полнокровие в задних отделах, гипостаз, но отека нет, пневмонии нет, тромбоэмболии легочной артерии нет. Дыхательные пути чисты.

— Легкие чистые, — подтвердила Виктория, осматривая срезы.

Органы брюшной полости. Печень чуть уплотнена, признаки жирового гепатоза — обычное дело. Желудок пуст, слизистая без эрозий и язв, запаха химии нет. Поджелудочная без признаков некроза. Почки — нефросклероз, но опять же, возрастной, не смертельный.

Мы работали слаженно, как часы. Я резал, она ассистировала, потом поменялись. Виктория вскрывала черепную коробку уверенными движениями. Она работала пилой виртуозно, не повредив мозговую оболочку.

— Мозг, — сказала она, извлекая серое вещество. — Сосуды основания склерозированы, но аневризм не вижу. Кровоизлияний нет. Опухолей нет.

Мы стояли над расчлененным телом, перебрав каждый орган, каждый сосуд. И ничего. Абсолютно ничего, что могло бы объяснить мгновенную смерть.

Это был тупик.

Так называемое «отрицательное вскрытие». Ситуация, когда макроскопически тело выглядит здоровым, насколько это возможно в семьдесят восемь лет, но человек мертв. Обычно в таких случаях спасает химия или гистология — они показывают невидимые яды или микроинфаркты. Но у нас были связаны руки.

— Черт, — выругалась Виктория тихо. — И что писать? «Смерть от старости»? Комиссия нас засмеет. Такого диагноза не существует.

— Сердечная недостаточность неуточненная? — предложил я без энтузиазма. — Диагноз-помойка, куда спихивают всё непонятное.

— Слишком просто. На олимпиаде так не делают. Тут должен быть подвох.

Я огляделся. Другие пары тоже выглядели озадаченными. Дубов яростно жестикулировал над своим столом, что-то доказывая Марии. Андреев вытирал пот со лба, глядя на кишечник своего «пациента» с видом полной безнадежности.

Что досталось нашим коллегам оставалось только гадать.

— Виктор, — позвала меня напарница. — Ты же говорил, что у тебя мозги вместо магии. Включай их. Что мы упустили?

Я посмотрел на тело старика.

Что мы упустили? Мы проверили всё. Механической асфиксии нет — подъязычная кость цела, кровоизлияний в странгуляционной зоне нет. Отравление? Без токсикологии не доказать, но запаха нет, желудок спокоен. Электротравма? Кожа чистая, меток нет.

Может, рефлекторная остановка сердца? Но от чего?

— Он выглядит слишком… мирным, — пробормотал я. — Словно у него просто вынули батарейку.

— И что это нам дает? — скептически спросила Виктория.

— Это дает нам понимание, что стандартная логика здесь не работает. Либо это что-то очень редкое и хитрое, что не оставляет макроскопических следов, либо…

Либо причина лежит не в плоскости физиологии.

Шальная мысль пролетела в черепной коробке пущенной стрелой. А что если… что использовать магию?

Я поднял голову и посмотрел на объектив, висящий в углу зала.

Риск. Огромный риск. Слишком много свидетелей и всех вокруг.

Но если я сейчас сдамся и напишу «острая коронарная недостаточность», это будет провал. И, возможно, не только мой, но и Виктории.

Нужно действовать тоньше.

— Мне нужно подумать, — сказал я громко, чтобы это звучало естественно для записи. — Виктория, перепроверь пока кишечник на предмет инородных тел или странного содержимого. А я… мне нужно сосредоточиться.

— Хорошо, — кивнула она, хотя в ее взгляде читалось недоумение. — Думай, голова, шапку куплю.

Я подошел к головному концу стола и оперся руками о холодную сталь по обе стороны от головы трупа, после чего склонился, словно вглядываясь в черты лица покойного.

Поза выглядела как поза уставшего хирурга, который пытается собрать мысли в кучу. Ничего подозрительного. Просто человек устал и думает.

Я закрыл глаза.

Глубокий вдох. Выдох.

Отсечь шум зала. Отсечь звон инструментов, бормотание коллег, гул вентиляции.

Мир за закрытыми веками изменился.

Я не открывал глаз, но «видел». Темнота сменилась серым маревом астрального плана.

Стены исчезли, превратившись в туманные границы. Живые люди — Виктория рядом, другие участники, комиссия — вспыхнули яркими факелами. Их психеи пульсировали жизнью: оранжевые, желтые, красноватые сполохи эмоций, переплетения энергетических каналов. Я чувствовал их напряжение, их азарт, их страх.

А передо мной, на столе, лежал мертвый человек, чья психея уже почти растворилась в Энергии Мира.

Я осторожно, стараясь не выдать себя ни единым движением физического тела, выпустил вперед ментальное щупальце. Оно скользнуло вниз, к тому месту, где у старика еще недавно была полноценная душа и, прикоснувшись, синхронизировала наши сознания.