Архитектор Душ VIII

Глава 7

Я ожидал увидеть что угодно. Был готов к вопросам о дифференциальной диагностике странгуляционной борозды при повешении и удавлении петлей. Я был готов расписать патогенез жировой эмболии. Я даже был готов к юридическим казусам о правилах эксгумации тел в зоне вечной мерзлоты, хотя в Феодосии это было бы весьма проблематично.

Но я не был готов к этому.

Вопрос № 1.

«Сколько ноздрей имеет среднестатистический взрослый подданный Российской Империи (при условии отсутствия боевых ранений и врожденных уродств)?»

Варианты ответов:

а) Одна (монолитная).

б) Две.

в) Три (одна запасная).

г) Ноздри являются социальным конструктом.

Я моргнул. Потом еще раз. Буквы не расплылись и не сложились в слово «Розыгрыш». Они продолжали нагло чернеть на бумаге, вызывая у меня когнитивный диссонанс такой силы, что я почти услышал треск собственных нейронов.

Что мне делать? Смеяться? Выбирать самый абсурдный ответ?

Нет, вашу Машу, вы серьезно дали мне такие вопросы? Ладно, если это тест на адекватность, тогда я буду отвечать предельно прямо.

…

…

…

Или не буду?

Я медленно поднял голову и посмотрел на инспектора Колдеева. Тот сидел абсолютно неподвижно, напоминая мумию, которую забыли похоронить и вместо этого устроили на госслужбу.

Его взгляд был устремлен в бесконечность, где, вероятно, плавали параграфы и циркуляры. Камера рядом с ним тихо жужжала, фиксируя мое замешательство.

И все же мне казалось, что я обязан уточнить хотя бы во имя адеватности.

— Господин Колдеев, — обратился я к инспектору спокойно.

— Вопросы по существу? — скрипнул Колдеев, не меняя позы.

— По существу содержания, — сказал я серьезно. — Вы уверены, что мне выдали тот вариант?

— Вариант единственный, утвержденный Министерством, — отрезал инспектор. — Время идет, господин Громов. Рекомендую не отвлекаться на посторонние размышления.

Я снова уставился в лист.

Явно проверка, не иначе. Психологический тест. Они хотят узнать, не буду ли я искать подвох там, где его нет. Или, наоборот, проверяют мою лояльность очевидным фактам. В конце концов, Империя держится на двух ноздрях. Как и орлах.

Именно поэтому я поставил галочку напротив пункта «г». Нет никаких ноздрей, они однозначно социальный конструкт!

Вопрос № 2.

«Если роговые пластины на дистальных фалангах нижних конечностей именуются „ногти“, то аналогичные образования на верхних конечностях называются: »

Варианты ответов:

а) Рукти.

б) Всё еще ногти (по недоразумению).

в) Когти (если вы не стригли их более двух недель).

г) Царапки.

«Рукти». Я едва сдержался, чтобы не хохотнуть. Господи, какое прекрасное слово. Если есть ногти на ногах, почему не быть руктям на руках?

Я представил, как вношу это в официальный протокол вскрытия: «Под руктями потерпевшего обнаружены частицы эпидермиса…» Дважды меня уговаривать не надо, никаких когтей, ногтей или царапок! Однозначно — рукти. «А».

Вопрос № 3.

«В каком возрасте обычно рождается человек?»

Варианты ответов:

а) 0 лет.

б) 18 лет (после получения паспорта).

в) 65 лет (сразу на пенсию).

г) Зависит от курса валют.

Я почувствовал, как по спине стекает холодная капля пота. Это было безумие, упакованное в строгую канцелярскую форму. Я оглянулся на камеру. Красный огонек горел немигающим глазом. Может быть, они проверяют, не рассмеюсь ли я? Или не начну ли биться головой о стол? Но если эти вопросы составлял адекватный человек, то у него был толк в юморе. Ему почти удалось заставить мои губы скривиться в улыбке.

Не долго думая я выбрал вариант «Г», ощущая себя пациентом, который на полном серьезе обсуждает с психиатром, что он не Наполеон. Хотя, в некоторых странах моей прошлой жизни считалось, что ребенок рождался сразу девятимесячным и отсчет шел соответствующим образом. Где конкретно уже не помню.

Следующий вопрос заставил меня стиснуть зубы и постараться не скрипеть ими.

Вопрос № 4.

«Посмотрите на этот тест. Сколько листов с вопросами лежит перед вами?»

Я пересчитал листы. Их было три.

Варианты ответов:

а) Три.

б) Миллион.

в) Это не листы, это галлюцинация.

г) Я не умею считать, я гуманитарий.

Для проформы здесь я поставил галочку напротив «Три», чтобы ну хоть где-то был корректны ответ, хотя душа отчаянно просила выбрать самых глупых из возможных ответов или добавить своих. Правда после такого перфоманса вариант уехать в местное отделение дурдома не иронично рос в геометрической прогрессии. И очень вероятно, что там я мог бы познакомиться с автором этих фолиантов.

Нет, гулять так гулять. Я зачеркнул вариант «три» и выбрал ответ «я гумманитарий».

Дальше шло по нарастающей.

«Что следует сделать коронеру, если он обнаружит, что исследуемый труп начал дышать, открыл глаза и попросил закурить?»

Варианты:

а) Продолжить вскрытие, игнорируя симулянта.

б) Угостить сигаретой (если есть).

в) Прекратить вскрытие, вызвать врача и оказать помощь.

г) Ударить молотком, чтобы не портил отчетность.

Я представил себе ситуацию «г». «Простите, больной, у меня уже бланк заполнен, не могли бы вы умереть обратно? БОНК!»

Кажется, этот ответ больше всего нравился моей душе. Его и выбираем. «Г».

«Является ли отсутствие головы у тела признаком, несовместимым с жизнью (при условии, что голова не была отделена в терапевтических целях)?»

а) Да.

б) Нет, многие так живут и даже работают в Министерстве.

в) Только по четвергам.

Рука дрогнула, и я чуть не отметил вариант «б». Искушение было велико. Ох, как велико на фоне того абсурда, с которым я столкнулся в данный момент. Но инстинкт самосохранения говорил, что чувство юмора у Министерства отсутствует как орган. Даже не глядя на этот тестовый опросник.

Тем временем, рука сама выбрала пункт в). «Только по четвергам».

Я перелистнул страницу, надеясь, что этот кошмар закончится. Но там меня ждал второй блок. Развернутые ответы.

Я прочитал задание и закрыл глаза ладонью.

«Опишите своими словами (не более трех предложений), чем живой человек отличается от мертвого».

Я вспомнил вчерашний вечер. Вспомнил, как Лидия гоняла меня по признакам биологической смерти, как я перечислял отсутствие рефлексов, трупное охлаждение, высыхание роговицы, пятна Лярше…

Зачем? Зачем я учил это?

Я взял ручку и, чувствуя как во мне умирают последние вменяемые нейронные связи, написал, цитируя одного сумасшедшего человека:

«Живой человек жив, а мертвый человек мертв. Век-вак-звезды-с-неба-не-снимать».

Посмотрел на написанное. Да, наверное, именно так и должен выглядеть ответ на подобные вопросы. Если у меня кто-нибудь затем спросит об адекватности ответов, то я с полной уверенностью заявлю, что следовал строго системе и придерживался логики «большинства», где все на «белое» говорят «черное».

Следующее задание:

«Для чего человеку нужны ноги?»

Я закусил губу, чтобы не схватиться за голову и не рассмеяться истерическим смехом. Варианты про «бить по мячу» или «чтобы носить брюки» пришлось отбросить. Зато на ум пришла прекрасная строчка из старой-старой песни моего мира. Годов, так, нулевых.

Написал: «А голова, чтобы думать, ноги чтобы ходить».

И финал как вишенка на торте идиотизма.

«Напишите сегодняшнюю дату, убедившись, что сегодня именно тот день, который наступил после вчерашнего».

Я посмотрел на календарь на стене. Потом на часы. Потом на Колдеева.

— Господин Колдеев, — обратился я, стараясь держать выражение лица максимально серьезным, сдавливая смешинки. — А какой сегодня день? Вдруг я спал сутки?

Инспектор даже не моргнул.

— Календарь перед вашим лицом, господин Громов. Пользоваться им не запрещено инструкцией.

Я повернулся и посмотрел на дату, сверился с внутренним хронометром и вписал цифры, после чего отложил ручку и пробежал глазами по своим ответам.

Социальный конструкт.

Рукти.

Согласно курсу валют.

Я гуманитарий.

Если труп ожил — следует добить.

По четвергам жить без головы разрешается.

Ноги — это ноги.

Что за ерунду я только что прочел, а затем выбрал варианты ответов? Если это и был тест, то только на то, что я являюсь разумным существом в принципе, а не грибом, который научился держать ручку. А может быть, это был тест на то, способен ли я подчиняться идиотским правилам, не задавая лишних вопросов, как это было в прекрасном произведении Оруэлла «1984»?

Если так, то я даже не знаю, какой логики тут следует придерживаться. Затем, я взял ручку и добавил: «Что вы употребляли перед тем, как составлять этот опросник?», и отложил ручку.

— Я все, — сказал я, закрывая бланк.

Колдеев тут же нажал кнопку на своем допотопном механическом секундомере.

— Все, это когда ноги холодные, при вскрытии пациент не задает вопросы, а затем землей присыпают. Вам ли не знать, господин коронер, — он опустил глаза. — Ровно десять минут и десять секунд, — бесстрастно осведомился он, глядя на циферблат. — Похвально. Обычно кандидаты, которым предлагали такой тест, тратили почти целый час на поиски скрытых смыслов.

Он встал и скупыми движениями подошел к столу, где извлек из портфеля плотный конверт из крафтовой бумаги.

— Прошу, передайте бланки.

Я протянул ему листы. Он пересчитал их, проверил наличие подписи, но даже не взглянул на ответы. Словно ему было совершенно плевать, сколько ноздрей я насчитал.

Затем начался ритуал.

Колдеев вложил листы в конверт, повернулся к камере, показал конверт анфас, показал профиль. Затем достал палочку сургуча и спиртовку. Зажег огонь.

В комнате запахло плавленым сургучом; красная, густая капля упала на клапан конверта.

Колдеев достал массивную печать на деревянной ручке. Выдохнул на нее и с силой прижал к горячему сургучу.

Подержал пять секунд.

Убрал печать.

Снова повернулся к камере. Приблизил конверт к объективу так, чтобы оттиск двуглавого орла занял весь кадр.

— Экзаменационные материалы запечатаны. Целостность упаковки подтверждена. Экзамен окончен.

Он подошел к камере и нажал кнопку выключения. Красный огонек погас.

Колдеев аккуратно убрал конверт в портфель, щелкнул замками и посмотрел на меня. Впервые за все это время в его глазах появилось что-то человеческое. Кажется, это была скука.

— Вы свободны, господин коронер, — проскрипел он.

Я встал, чувствуя, как затекли ноги, хотя просидел я тут всего каки-то полчаса. Поправив пиджак, я сделал шаг к двери, но любопытство пересилило.

— Могу я задать вопрос? — спросил я, останавливаясь.

Колдеев уже собирал свои вещи: ручку, секундомер, спиртовку.

— Пожалуйста, — равнодушно отозвался он.

— Что это было?

— Не понимаю, о чем вы, — так же беспристрастно ответил инспектор, закрывая футляр для очков.

— Вопросы, — я махнул рукой в сторону портфеля. — Ноздри. Рукти. Возраст рождения. Это что, какая-то новая методика оценки квалификации? Проверка на вменяемость? Или Министерство решило, что в регионах работают настолько деградировавшие элементы, что нужно начинать с азов биологии?

Инспектор замер. Он медленно поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был пуст и тяжел.

— Вопросы утверждены Министерством Образования и Медицины для проведения первичной аттестации кадров на удаленных территориях, — отчеканил он заученную фразу. — Есть еще вопросы?

— Нет, — ответил я. — Вопросов больше нет. Есть только восхищение глубиной государственной мысли.

— Ясно. Всего доброго, — он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена.

Я развернулся и пошел к выходу. Моя рука уже легла на дверную ручку, когда за спиной раздался его голос.

— Господин Громов.

Я замер и обернулся.

Колдеев стоял у стола, держась рукой за портфель. Он смотрел на меня, и на долю секунды мне показалось, что в глубине его рыбьих глаз мелькнула тень соучастия или сожаления насчет того, что случилось.

— Мой настоятельный вам совет, — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Никому не рассказывайте, что было внутри бланков. Ни одной живой душе. Даже своим близким. Для всех вы сдавали сложнейший экзамен по судебной медицине. Вы меня поняли?

— Более чем, — ответил я спокойно. — Докучаев? — уточнил я.

— Для него тоже. Всего доброго, господин Громов.

Я вышел из конференц-зала с таким ощущением, словно мне в голову залили ведро строительного клея. Мысли путались и застревали в вязкой массе абсурда.

Коридор был пуст и гулок. Я остановился у кулера, налил стакан воды и выпил его залпом. Холодная жидкость немного привела меня в чувство.

— Рукти… — прошептал я, глядя в пластиковый стаканчик. — Господи, рукти…

В кабинет я вошел с лицом человека, который только что видел, как слон танцует польку на канате, и теперь не знает, как с этим жить.

Игорь и Андрей даже не подняли голов, увлеченно стуча по клавишам. Лидия, как обычно, царила за своим столом с осанкой британской королевы, а Алиса что-то чертила в блокноте, высунув кончик языка от усердия.

— Уже? — удивилась Лидия, вскинув бровь и бросив взгляд на настенные часы.

С момента моего ухода и возвращения суммарно прошло не больше двадцати минут. Для серьезного экзамена министерского уровня — ничтожно мало.

— Верно, — сказал я, проходя к своему месту и стараясь, чтобы голос звучал настолько спокойно, насколько это вообще было возможно в моем состоянии и рухнул в кресло.

Лидия отложила документы и внимательно посмотрела на меня.

— Довольно быстро, — заметила она с ноткой подозрения. — Ты провалился, что ли? Решил, что не знаешь первого вопроса, и ушел с гордо поднятой головой?

Иногда она была редкостной язвой, которой хотелось наговорить всякого разного, но сейчас моих когнитивных функций едва хватало для связанной речи.

— Нет, — я покачал головой, глядя в выключенный монитор своего компьютера. — Там всего три листа опросников было и пара развернутых вопросов.

— Три листа? — переспросила Алиса, отрываясь от своих чертежей. — И все? Для министерского теста?

— И все, — подтвердил я.

— Было сложно? — с неподдельным интересом спросила она.

Я на секунду задумался. Сложно? Нет. Сложно — это дифференцировать виды ядов по клинической картине. Сложно — это вскрывать тело, которое пролежало в воде месяц. А это…

— Специфично, — наконец ответил я, подбирая единственное слово, которое хоть как-то могло описать случившееся без использования нецензурной лексики.

Девушки переглянулись, но, видя мое нежелание вдаваться в подробности, решили не допытываться.

Остаток дня прошел как в тумане. Я сидел за столом, бессмысленно листая новостную ленту в интернете, но буквы расплывались перед глазами.

Мозг отказывался принимать реальность. Я — Виктор Громов, человек с двумя высшими образованиями, если считать прошлое тело, опытный врач, коронер, маг… только что на серьезных щах доказывал государственному инспектору, что люди рождаются в возрасте ноль лет.

Может, это какой-то шифр? Может, первые буквы ответов складываются в тайное послание: «Помогите, я заперт в подвале Министерства»?

Я тряхнул головой, отгоняя конспирологические теории. Нет. Это просто опросник, в котором явно намеренно ответы поданы так, чтоб я не мог ошибиться. Но оставался один вопрос — зачем?

Ближе к вечеру на столе зазвонил внутренний телефон.

— Громов, зайди, — раздался в трубке голос Докучаева.

Я положил трубку и направился в кабинет начальника.

Евгений Степанович сидел за столом, уже без пиджака, с расстегнутым воротом рубашки. На столе перед ним стояла чашка с недопитым чаем. Вид у него был уставший, но в глазах читалось искреннее беспокойство.

— Присаживайся, — кивнул он на стул.

Я сел.

— Ну, как прошло? — спросил он, подаваясь вперед. — Колдеев уехал полчаса назад. Молчал как партизан, ни слова не вытянешь. Сказал только, что процедура соблюдена.

Я вспомнил «настоятельный совет» инспектора молчать.

— Да нормально, — соврал я, не моргнув глазом, глядя прямо в лицо начальнику. Потому что вопросы на бланке выходили далеко за рамки «нормальности» в привычном смысле слова. — Вопросы были по профилю. Немного неожиданные формулировки, но в целом справился.

Докучаев облегченно выдохнул, откидываясь на спинку кресла.

— Ну, слава богу. А то я переживал. Знаешь, эти столичные штучки… Любят они завернуть так, что без пол-литра не разберешься.

— Это точно, — согласился я.

— Думаешь, пройдешь отбор? — с надеждой в голосе спросил он.

Вот тут мне следовало бы возмутиться. Пройду ли я отбор, ответив, что у человека две ноги? Если критерием отбора является наличие мозга, способного отличить руку от ноги, то да, шансы у меня есть.

Но Докучаев-то не знал. Для него я сейчас решал сложнейшие задачи по судебной медицине.

— Думаю, что процентов восемьдесят, что да, — ответил я уклончиво.

Пристав удовлетворенно покивал, словно мои слова были бальзамом на его израненную бюрократией душу.

— Что ж, посмотрим. Будем ждать результатов. Хорошо, Виктор, спасибо тебе за работу. До завтра можешь быть свободен.

Я кивнул и вышел из кабинета.

Домой мы ехали в молчании. Лидия, кажется, уловила мое настроение и не лезла с разговорами, уткнувшись в планшет. Алиса смотрела в окно на мелькающие огни города.

Ужин прошел спокойнее обычного. Отец уехал на какую-то встречу в Ялту, так что за столом были только мы трое.

— Виктор, — начала Алиса, когда с основным блюдом было покончено. — Я тут подумала и созвонилась с парой людей.

— М? — я поднял на нее взгляд. — С какими?

— Это бывшие мастера с нашей верфи. Старики, конечно, но они знают это железо как свои пять пальцев. Они согласились встретиться, посмотреть, оценить масштаб работ.

— Это отлично, — кивнул я. — Кадры решают все.

— Да, — она замялась. — В общем, мы договорились на эти выходные. Ты не мог бы меня подвезти до верфи? Я хочу там с ними все обсудить, провести детальную аналитику, посмотреть чертежи. Там работы на целый день, наверное.

— Без проблем, — ответил я. — Машина в твоем распоряжении. Или я отвезу, если буду свободен.

— Спасибо! — просияла она.

— А я, пожалуй, съезжу домой, — подала голос Лидия, аккуратно промокая губы салфеткой. — Давно не была у отца. Нужно проведать, да и вещей кое-каких взять.

Она посмотрела на меня вопросительно, словно спрашивая разрешения.

Я отложил вилку и посмотрел на них обеих.

— Без проблем. Благо у нас есть амулеты, которые позволяют спокойно теперь передвигаться по городу и даже по стране хотя бы две недели.

Лидия улыбнулась уголками губ.

После ужина я поднялся к себе, стянул галстук, бросил его на кресло и рухнул на кровать, раскинув руки, и уставился в потолок.

— Что. Это. Была. За. Херня? — спросил я сам себя вслух, чеканя каждое слово.

Ответом мне стал звук, которого я никак не ожидал.

Комната наполнилась смехом.

— Ру-у-у-укти-и-и-и-и! — протянул голос в моей голове, давясь смехом. — Ничего смешнее в своей долгой жизни не слышал!

Никогда бы не сказал, что голос этой говорливой азбуки мог бы иметь хохот. Но он имел.

— Не напоминай, — сказал я, потирая виски. — Это был очень странный и долгий день.

— Ладно, — выдохнул он, переводя дух. — Но знаешь, что? — Голос книги вдруг изменился. Из него исчезли нотки веселья, сменившись серьезностью.

— Что же? — уточнил я.

— Что все это выглядело очень подозрительно.