Архитектор Душ VIII

Глава 18

Я аккуратно прикрыл дверь, отсекая шум коридора, и повернулся всем телом к представителю комиссии.

— Слушаю, — сказал я спокойно, засунув руки в карманы брюк.

Сейчас напротив меня сидел обычный мужчина. Пускай немного все еще засранец с виду — слишком уж идеально сидел на нем костюм и слишком уж надменным был изгиб брови, но явно подуставший. В его позе читалось желание как можно скорее закончить с официозом, доехать домой, принять душ, сунуть ноги в теплые домашние тапки розового цвета с заячьими ушами, накинуть махровый халат и развалиться на диване перед телевизором с бутылочкой темного нефильтрованного.

— У меня к вам профессиональный вопрос, — начал он, откинувшись на спинку кресла.

— Какого рода? — уточнил я.

— Я так понял, что заключение и вердикт касательно вашего дела предложили именно вы, — он слегка прищурился, глядя на меня. — Виктория Геннадьевна категорически сопротивлялась и искала все возможные варианты, что могло сгубить старика. Мы наблюдали за вашим столом. Ее жестикуляция была весьма красноречивой.

— Не совсем так, — сказал я спокойно, покачав головой. — Но отчасти вы правы. У нас возникла дискуссия на этот счет.

Я намеренно ушел от слова «спор», потому что как такового спора у нас и не было. Мы обсудили, взвесили аргументы и пришли к совместному выводу. Пускай и с моей подачи, но решение было коллегиальным.

— Как скажете, — он усмехнулся, принимая мою дипломатичную формулировку. — Но все же… Как вы догадались без биохимии, токсикологии и гистологии, что данный усопший просто умер от старости? Скажу вам честно, я бы с высоты своего тридцатилетнего опыта очень сильно сомневался, устанавливая такой вердикт только по макроскопическому осмотру. Это, знаете ли, смело. Или безрассудно.

— А у нас были другие варианты? — спросил я спокойно, чуть вздернув брови от удивления. — Насколько я помню, в задании четко указано, что мы должны были установить вердикт, не прибегая к сторонним анализам. Это было условием задачи.

— Верно, — он кивнул, соглашаясь. — Но даже так… с чего вы взяли, что он просто умер от старости? Почему вы не предположили, скажем, функциональный яд? Или рефлекторную остановку сердца? Или тот же угарный газ, если бы не обратили внимания на цвет крови?

Я выдержал его взгляд. Ни слова о магии. Ни слова о видениях. Только логика, факты и холодный расчет.

— Я не нашел иных подходящих причин, — начал я перечислять, загибая пальцы. — Механическая асфиксия исключена: подъязычная кость и хрящи гортани целы, странгуляционной борозды нет, петехиальных кровоизлияний в конъюнктиву и под плевру легких нет. Отравление угарным газом отброшено из-за цвета крови и отсутствия карбоксигемоглобина в анамнезе трупных пятен.

Я загнул третий палец.

— Отравление едкими ядами исключено: ожогов слизистой рта и пищевода нет, характерного запаха от полостей тоже. Инъекционных следов на коже, даже в скрытых местах, не обнаружено, что ставит под сомнение введение инсулина или калия. Травм, несовместимых с жизнью, нет.

Я развел руками.

— Следовательно, по внешнему осмотру и методу исключения можно сказать, что человек умер от того, что мы описали. Сердце изношено, сосуды склерозированы, организм выработал свой ресурс. Фактически он умер от старости. Бритва Оккама в действии: не стоит множить сущности без необходимости.

Председатель медленно закивал головой, словно взвешивая каждое мое слово на невидимых весах.

— Железная логика, — признал он. — И впечатляющая наблюдательность. Но скажите, Виктор Андреевич, — его голос стал вкрадчиво тихим. — Если бы у вас была возможность убедиться в своей правоте при помощи анализов… вы бы сделали это?

Какой странный вопрос. И в чем подвох? Проверка на самоуверенность или на профессиональную педантичность?

— Я бы сделал это первым делом, когда получил тело, — ответил я спокойно, не задумываясь ни на секунду.

— Почему? — тут же спросил председатель. Его глаза сузились, превратившись в две щелочки, словно он что-то пытался нащупать в моих ответах, найти слабину или второе дно. — Вы же были так уверены в своем диагнозе. Зачем вам лишняя бумага?

Я широко и просто улыбнулся.

— Потому что того требует стандартная процедура вскрытия, — ответил я. — А еще потому, что я не люблю догадки и недосказанности. Уверенность — это хорошо, но доказательство лучше. Если я делаю вскрытие, то я хочу быть на сто процентов уверен, что мой вердикт соответствует правде, а не является плодом моей фантазии или удачным стечением обстоятельств. В нашей работе ошибка стоит слишком дорого.

Он еще какое-то время смотрел на меня, не сводя глаз. В кабинете повисла тишина. Лишь двое мужчин буравили друг друга взглядами. Для эффектности не хватало бы проскочившей молнии между нами, прямо как в мультиках.

— У вас очень высокий уровень компетенции, господин Громов, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. — Нестандартное мышление, смелость брать ответственность и при этом абсолютное следование протоколу. Вам об этом говорили?

Я добродушно хохотнул, разряжая обстановку.

— Впервые слышу. Обычно меня ругают за излишнюю прямоту или неразборчивый почерк.

Председатель тоже рассмеялся.

— Что ж, привыкайте. В Москве вам это пригодится. Идите, Виктор. Спасибо за беседу.

— Всего доброго, — ответил я.

— До встречи.

Я развернулся, взялся за ручку двери и вышел из кабинета, оставив председателя наедине с его мыслями и папками.

В коридоре было гулко и пусто. Я покинул здание Симферопольской коронерской службы и вышел на улицу, щурясь от яркого дневного света.

У входа, в тени колонн, уже собралась наша стихийная «сборная Крыма». Виктория, Дмитрий и Мария стояли кружком, передавая друг другу зажигалку. Сизый дым поднимался в осеннее небо.

Заметив меня, Дубов оживился, поправил свой уже приведенный в порядок шейный платок и шагнул навстречу.

— Виктор! — воскликнул он с облегчением. — Ну наконец-то. Мы уж, грешным делом подумали что тебя там в жульничестве уличили и теперь отчитывают по полной программе, с занесением в личное дело.

— Или пытают каленым железом, выпытывая секреты мастерства, — добавила Мария с усталой улыбкой.

— Ерунда, — вмешалась Виктория, стряхивая пепел с тонкой сигареты. — Мы сработали так чисто, что комар носа не подточит. Да и к тому же наш граф, с его слов, никакими силами не обладает.

— У всех свои недостатки, — сказал Дубов беззлобно.

— Да все в порядке, — успокоил я их, пожимая протянутую руку барона. — Никаких пыток и допросов с пристрастием. Председатель просто поинтересовался, как нам с госпожой Степановой удалось поставить такой точный диагноз, не имея на руках вообще ничего, кроме скальпеля и глаз.

— И что ты ответил? — с любопытством спросил Дубов.

— Правду, — я пожал плечами. — Сказал, что мы пошли от обратного. Оттолкнулись от всего, что точно не являлось причиной смерти. Исключили яды, травмы, асфиксию. И в сухом остатке получили единственно возможный вариант: старик умер от старости, спокойно, во сне.

— Гениально и просто, — хмыкнул барон, покручивая ус. — А мы вот полезли в дебри… Но победителей не судят. Главное — результат.

Мы постояли еще немного, наслаждаясь моментом триумфа. Ощущение того, что мы прошли через это сито, сближало. Теперь мы были не просто коллегами из разных городов, а командой.

— Кстати о команде, — начал я, переходя к делу. — Нам предстоит поездка в Москву. Путь неблизкий. Предлагаю скоординировать действия, чтобы не добираться порознь на перекладных.

— Разумная мысль, — кивнула Мария. — Я поезда не очень люблю, но летать боюсь до жути.

— Самолеты сейчас дороги, да и с билетами бывает напряженка, — заметил Дубов. — Я навел справки. Из Симферополя ходит прямой «Интерсити-Экспресс». Это не тот, что кланяется каждому столбу и идет двое суток. Этот летит стрелой, остановок минимум. Билеты на него достать сложно, ходят они редко, но комфорт на уровне.

— «Интерсити» — это вещь, — согласилась Виктория. — Там и купе приличные, и ресторан есть, и вай-фай ловит.

— Вот и отлично, — подытожил я. — Тогда план такой: каждый трясет свое начальство и бухгалтерию, и требуем билеты именно на этот экспресс. Аргументируем тем, что нам нужно готовиться в дороге, а не трястись в плацкарте с дембелями и вареной курицей. Это престиж региона, в конце концов.

— Мои согласятся, — уверенно сказал барон. — Я им такую истерику закачу, что они мне еще и личный вагон выделят, лишь бы я отстал.

— Мои тоже, думаю, не откажут, — кивнула Мария. — Раз уж мы прошли в финал, они теперь с нас пылинки сдувать будут.

Мы обменялись номерами телефонов, создали общий чат в мессенджере с пафосным названием «Идем на Вы» и договорились держать связь.

Первым откланялся Дубов.

— Ну-с, дамы и господа, честь имею! — он театрально приподнял шляпу. — Меня ждет мой железный конь и дорога в Джанкой. До встречи в эфире!

Он направился к своей машине, насвистывая какой-то веселый мотивчик. Мария тоже попрощалась и побрела к своей малолитражке, которую, судя по всему, наконец-то забрала из ремонта.

Мы с Викторией остались вдвоем.

— Тебя подвезти? — спросил я, кивнув на «Имперор». — Или снова будешь искать приключений на окраинах?

Она звонко рассмеялась.

— Нет уж, граф, спасибо, — она покачала головой, и глаза ее хитро блеснули. — Лимит на спасение дев в беде ты в этом месяце исчерпал. Поеду с центрального автовокзала. Там светло, людно, и кофе вкусный.

— Точно? — переспросил я, внимательно глядя на нее.

— Точно-точно, — заверила она. — Не переживай. Я сегодня без кастета, но с газовым баллончиком. И настроение у меня боевое.

— Ну смотри, — я улыбнулся. — Тогда до встречи.

— До встречи, напарник. И спасибо за сегодня. Мы были хорошей командой.

Она развернулась и уверенной походкой направилась к остановке общественного транспорта. Я проводил ее взглядом, убедился, что она села в маршрутку, и только после этого пошел к своей машине.

Вырулив на трассу, я влился в поток. «Имперор» набрал скорость, оставляя Симферополь позади.

Едва я выехал на оперативный простор, телефон на приборной панели ожил. На экране высветилось фото Докучаева. Он выглядел на нем так, словно его пытали налоговой декларацией.

Я нажал кнопку ответа и включил громкую связь.

— Слушаю.

— Громов, ты за рулем? — голос начальника звучал напряженно.

— Да, я на скоростной. Еду домой. Скоро буду в Феодосии.

— Понял, — он помолчал секунду, словно собираясь с духом. — Как прошло?

Я посмотрел на дорогу. Впереди было чисто.

— Вы сидите, Евгений Степанович? — спросил я серьезным тоном.

В трубке повисла тишина. Я почти слышал, как шестеренки в голове пристава со скрежетом проворачиваются, рисуя самые страшные картины: провал, скандал, дисквалификация, ссылка на урановые рудники.

— Теперь сел, — наконец глухо выдавил он. — Что случилось, Виктор? Говори как есть.

— Ну смотрите, Евгений Степаныч, нормы столового этикета говорят, что есть можно ложкой. Иногда — вилкой и ножом. Но это предпочтения каждого, знаете ли…

— Виктор, — проскрипел он зубами. — Давай серьезно.

— Собирайте деньги, Евгений Степанович, — сказал я, не меняя тона. — Мне надо ехать в Москву.

— Тьфу ты! — в трубке послышался звук, словно кто-то с силой ударил ладонью по столу, а потом шумный выдох. — Напугал, паразит! Я уж думал всё, не прошел, завалил, опозорил! У меня чуть сердце не остановилось!

Я не удержался и хохотнул.

— Простите, не удержался. Нет, все в порядке. Мы прошли.

— «Мы»? — переспросил Докучаев, мгновенно уцепившись за эту деталь. — Ты там что, раздвоением личности страдать начал?

— Нет. Была парная практика, — пояснил я. — Работали вдвоем с коллегой из Керчи. Виктория Степанова, грамотный специалист. Мы закончили первыми, диагноз поставили верный. Комиссия осталась довольна. В финал вышли мы и еще одна двойка — из Джанкоя и Бахчисарая.

— Вот это новости! — голос пристава наполнился гордостью. — Ай да Громов! Ай да сукин сын! Я знал! Я верил! Ну теперь держись, Москва!

— Так что готовьте прошение на командировочные, — вернул я его с небес на землю. — Нужны билеты на «Интерсити», проживание вроде как за счет принимающей стороны, но суточные не помешают.

— Все сделаем, Виктор, в лучшем виде! — заверил он. — Я сейчас же главбуха напрягу, пусть хоть из-под земли средства достает. Это же событие! Как приедешь домой, напиши список, что тебе необходимо, я подам прошение на компенсацию. И про билеты не забудь детали скинуть.

— Хорошо. Скину в мессенджер.

— Давай, на связи!

— Работаем, шеф.

Звонок оборвался. Я откинулся на сидение и притопил педаль акселератора.

Домой я прибыл к семи часам вечера.

Окна особняка светились теплым желтым светом, обещая покой и вкусный ужин. Войдя в дом, я сразу окунулся в атмосферу обитаемого жилища. Пахло выпечкой и чаем с травами.

В столовой кипела жизнь. Девушки уже были дома, отец тоже. Они сидели за столом, уставленным чашками и вазочками с печеньем, и что-то живо обсуждали.

— О! Блудный сын вернулся! — громогласно возвестил отец, завидев меня в дверях. Он сидел во главе стола, румяный и довольный, словно кот, объевшийся сметаны. — Как дела? Где пропадал? Мы тут уже ставки делали, приедешь ты к ужину, или тебя украли цыгане.

Я усмехнулся, проходя в комнату.

— А что такое? Соскучился, что ли? — подколол я его в ответ. — Без меня чай не такой сладкий?

— Та не, — отмахнулся он с деланным безразличием. — Мне тут и с девочками не одиноко. Компания у меня, сам видишь, цветник. Можешь дальше по делам своим ехать, мы не обидимся.

Он демонстративно отвернулся от меня к Лидии, которая сидела с чашкой в руках и выглядела на удивление умиротворенной.

— Ну-ну, голубушка, — подбодрил ее отец. — И что же было дальше? Вы остановились на самом интересном месте.

— В общем, тогда мой отец решил, что раз уж он не может запретить мне заниматься фехтованием, то найдет мне лучшего учителя… — продолжила Лидия свой рассказ, бросив на меня быстрый приветственный взгляд.

Я не стал мешать их беседе. Кивнув Алисе, которая просияла мне в ответ, я вышел из столовой.

Сняв плащ и разувшись, я с наслаждением потянулся. День был длинным и насыщенным, и тело требовало воды.

Душ смыл дорожную пыль и помог избавиться от запаха формалина и хлорки. Я стоял под горячими струями, позволяя воде уносить напряжение. Мысли текли лениво. Москва. Финал. Доппельгангер. Все это будет потом, через две недели. А сейчас есть только этот вечер.

Переодевшись в чистую домашнюю одежду, я спустился к своим. Выпил с ними чаю, послушал рассказы Лидии о поездке к родителям, немного рассказал о своих приключениях в Симферополе, опустив подробности про магический осмотр трупа и ограничившись официальной версией про «дедуктивный метод».

Когда разговоры стихли, и домашние начали расходиться, я поднялся к себе.

Спать пока не хотелось. Я сел в кресло, полистал новости на планшете. Ничего интересного: политика, экономика, светские сплетни.

Отложив гаджет, я достал из ящика стола гримуар. Старый кожаный переплет приятно холодил пальцы.

— Ну что, букварь, — прошептал я. — Поучимся?

— Неужто соизволил и про меня вспомнить? — ответил он.

— Будешь язвить — положу обратно.

В ответ послышалось только недовольное шелестение-бурчание.

Я не стал лезть в дебри, полистав основы контроля сил.

Вспомнив слова одного мудрого мастера боевых искусств из моего прошлого мира: «Я не боюсь того, кто изучает десять тысяч различных ударов. Я боюсь того, кто изучает один удар десять тысяч раз».

Это было применимо и к магии.

Я закрыл глаза и сосредоточился на своем резерве, который ощущался полным до самых краев, не смотря на то, что недавно я использовал магию. Я начал гонять энергию по каналам. Не просто гонять, а контролировать каждый миллиметр ее движения.

Создать шарик на кончике пальца. Удержать его. Сжать. Растянуть. Изменить плотность. Заставить вращаться по часовой стрелке, потом против.

Это было скучно, монотонно, но необходимо. Это была гамма для пианиста. Без нее не сыграешь концерт.

Я тренировался около часа, пока не почувствовал, как сознание начинает плыть. Концентрация падала.

— Хватит на сегодня, — решил я, убирая гримуар.

Ближе к полуночи меня окончательно сморило. Я выключил свет, оставив только лунный луч, пробивавшийся сквозь шторы, и забрался под одеяло. Подушка показалась мягче облака. Я закрыл глаза и начал проваливаться в сон.

Сквозь пелену дремоты я услышал тихий, едва различимый звук.

Скрипнула петля двери.

Я не открыл глаз, но мое тело мгновенно напряглось, переходя из режима сна в режим готовности. Привычка, выработанная за последние месяцы.

Тихие шаги. Легкие, почти невесомые. Шелест ткани.

И запах.

Нежный, тонкий, сладковатый аромат ночных фиалок. Он был таким знакомым и таким неуместным в моей мужской берлоге, что я сразу расслабился.

Это не враг.

Матрас прогнулся. Кто-то присел на край кровати.

Мягкие, почти кошачьи движения. Прохладные пальцы коснулись моего плеча, скользнули к груди.

— Что случилось? — спросил я хрипловатым со сна голосом, открывая глаза.

Надо мной нависал силуэт. В полумраке я видел блеск ее глаз и рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам.

Она мягко, но настойчиво надавила мне на плечо, укладывая меня обратно на спину.

— Снова кошмар приснился? — предположил я, вглядываясь в ее лицо.

Она покачала головой. Прядь волос упала мне на щеку, щекоча кожу.

— Нет, — прошептала она. Ее голос был тихим, но уверенным. В нем не было страха, как в ту ночь. Тут что-то другое. Решимость. И желание.

Она наклонилась ниже, так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Ты же сказал, что тебе со мной понравилось, — напомнила она.

Я смотрел в ее глаза, в которых отражался лунный свет.

— Сказал, — я кивнул головой, не отводя взгляда. — Я от своих слов не отказываюсь.

Она улыбнулась. Улыбка была женственной, немного лукавой и очень красивой.

— И вот я здесь, — просто сказала она.

Ее рука скользнула под одеяло, находя мою ладонь и переплетая наши пальцы.

— И я рада, что ты здесь, — добавила она шепотом, прежде чем ее губы коснулись моих.

Все пошло наперекосяк с самого начала.

Мастер всего лишь хотел «надеть» образ этого человечка, как надевают старый, но удобный плащ. Он потянулся к его сущности, слегка коснулся сердца — не чтобы остановить, а чтобы синхронизировать ритм и перетечь в новую форму без лишнего шума. Но сосуд оказался изрядно поношенным.

Стоило Мастеру прикоснуться к энергетическому узлу, как человек захрипел, схватился за грудь и осел между стен двух гаражей. Тромб.

Какое-то время протянет, а если тело кто-нибудь найдет, то, может быть и откачают.

Мастер выругался, глядя на остывающее тело. Он успел сбросить облик барона, позволяя чертам лица потечь и перестроиться, копируя нос картошкой и блеклые глаза, но…

Мертвая плоть не держит маску.

Уже через час, когда он, кутаясь в украденную дешевую куртку, брел прочь от гаражей, он почувствовал, как новый образ начал рассыпаться. Это было похоже на штукатурку, отваливающуюся кусками от сырой стены. Лицо сползало, кожа серела, пальцы теряли человеческую форму, стремясь вернуться к виду его истинной сути. Донор был мертв, и эхо его смерти разрушало иллюзию.

Пришлось уходить вниз.

Канализация Москвы встретила смрадом. Там, в темноте коллекторов, среди крыс и потоков городской грязи он переждал день, пытаясь удержать распадающуюся форму усилием воли. Но даже те знания, что он обрел из книги, не помогали ему изменить свою душу настолько, чтобы свободно трансформировать плоть по щелчку пальца.

Ему нужен был живой, теплый, дышащий, пульсирующий жизнью сосуд.

Но Москва изменилась.

Выбравшись наружу под покровом ночи, Мастер с удивлением обнаружил, что найти подходящий «костюм» — задача не из легких. Столица вычищала свои улицы с маниакальным упорством. Бомжей, бродяг, пьяниц — всех тех, кто обычно служил легкой добычей для таких, как он, словно ветром сдуло.

Патрули с собаками прочесывали парки. Волонтеры и социальные службы загоняли бездомных в ночлежки, спасая их от ночных заморозков, а заодно и от хищника, что рыскал в ночи в поисках донора. Город был стерилен, освещен и нашпигован камерами.

Он усердно искал по переулкам несколько часов, сгорая от раздражения, бурча, что еще каких-то тридцать лет назад таких проблем не было. А теперь… теперь даже… о, погодите-ка…

…удача улыбнулась ему в глухом тупике за старой пятиэтажкой. Одинокий шатающийся силуэт. Запах дешевого алкоголя, который перебивал даже запах мусорных баков. Мужичок, решивший справить малую нужду в темном углу, подальше от глаз полиции.

Мастер не стал церемониться. На этот раз он действовал аккуратно, ювелирно, вливаясь в чужую жизнь как вода в кувшин. Тепло. Грязно, но тепло. Сердце билось ровно, печень, хоть и измученная этанолом, все еще работала.

…Сейчас Мастер сидел на облупленной скамейке в парке у Москвы-реки. Холодный ветер с воды трепал полы грязного пальто, которое досталось ему вместе с новым телом. Его лицо заросло клочковатой седой бородой, под ногтями чернела грязь, а от одежды несло специфическим амбре, которое заставляло прохожих брезгливо морщиться и обходить его по широкой дуге.

В руках он держал кочан капусты.

— Удивительные люди, — прошамкал он беззубым ртом, отрывая жесткий, мясистый лист.

Час назад он попытался попросить милостыню у выхода из метро. Ему нужны были деньги — на еду, газеты, информацию. Но вместо монет какая-то сердобольная старушка, божий одуванчик, сунула ему в руки этот кочан.

— Покушай, милок, витамины, — сказала она и, бормоча, поплелась дальше по своим делам.

Витамины.

Мастер с хрустом откусил кусок листа. Вкус был горьковатым, травянистым, но желудок этого тела, привыкший к пустой баланде, принял подачку с благодарностью.

Он отщипнул кусок поменьше и бросил его в сторону мутной воды.

— Жрите, твари, — проворчал он.

Стайка уток, толкаясь и крякая, набросилась на угощение. Мастер смотрел на них и одновременно куда-то сквозь пространство и время. Жизнь — это вечная борьба за кусок капустного листа. Кто успел, тот и съел. Кто сильнее, тот и прав.

Рядом, на скамейке, лежала газета. Кто-то забыл ее здесь или выбросил, разгадав кроссворд. Бумага отсырела от влажного воздуха, края страниц загибались, но текст все еще был читаем.

Мастер жевал капусту, чувствуя, как жесткие волокна застревают в оставшихся зубах, и лениво скользил взглядом по заголовкам. Политика, рост цен, какая-то авария на кольцевой… Скука. Людская суета, не имеющая значения.

И во всем его текущем положении был виноват один человек.

Треклятый Виктор Громов.

Он перелистнул страницу грязным пальцем.

И замер.

Капустный лист выпал из его рта, упав на колени.

Внизу третьей полосы, в рамке, кричащей жирным шрифтом, было напечатано объявление.

'ВПЕРВЫЕ ЗА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ!

ВСЕИМПЕРСКАЯ КОРОНЕРСКАЯ ОЛИМПИАДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ!'

Глаза Мастера, единственное, что в этом теле оставалось неизменным — холодные, внимательные, нечеловеческие, впились в текст.

«Лучшие специалисты со всех уголков Империи соберутся в Москве, чтобы продемонстрировать свое мастерство в искусстве судебной медицины! Финал конкурса пройдет в Центральном здании Службы. Победители получат государственные гранты и признание. Следите за ходом соревнований! Прямые трансляции и дневники олимпиады ежедневно на центральных каналах!»

Губы Мастера, потрескавшиеся от ветра, медленно растянулись в улыбке. Это была страшная улыбка, обнажающая желтые, гнилые зубы носителя, за которым скрывалось умное и расчетливое существо.

Коронерская олимпиада.

Громов.

Этот выскочка, графеныш, который сломал его игру в Феодосии. Который посмел встать у него на пути. Который знает слишком много.

Мастер был уверен, что Громов будет там, потому что знал, что тот вернулся домой после их стычки. Он просто не мог не быть на олимпиаде. Такие мероприятия — это магнит для тщеславных идиотов, а Виктор Громов, при всей своей новой «правильности», оставался сыном своего отца.

И теперь он едет в Москву. Снова.

— Всеимперская коронерская олимпиада, — прошептал Мастер.

Он скомкал газету, сунул ее за пазуху, ближе к телу, чтобы сохранить тепло. Поднялся со скамейки, отряхнул крошки капусты с колен и посмотрел на серые воды реки и шмыгнул носом.

— Интересно, — сказал бомж, осматриваясь по сторонам. — Как бы попасть к какому-нибудь коронеру на стол…