Архитектор Душ VIII

Глава 4

На пороге, словно цербер в ливрее, стоял мажордом — сухопарый старик с безупречной осанкой и списком гостей в руках. Его лицо мне было незнакомо, хотя в имении Муравьевых я уже не первый раз.

Он окинул нашу процессию оценивающим взглядом.

— Ваши имена, господа? — произнес он голосом, лишенным каких-либо эмоций.

Отец даже не замедлил шага.

— Граф Андрей Иванович Громов, — бросил он небрежно, но веско. — С сыном Виктором и спутницами.

Мажордом на секунду замер. Его брови едва заметно дрогнули, ползком устремляясь вверх. Громов-старший здесь, в Феодосии, да еще и с сыном-изгнанником? Это была новость, достойная первых полос светских хроник. Он быстро пробежал глазами по списку, хотя я был уверен на сто процентов, что наши фамилии там были не то, что сто процентов, а тысяча.

— Конечно, Ваше Сиятельство, — мажордом поклонился, и этот поклон был куда глубже, чем того требовал протокол. — Добро пожаловать. Граф Муравьев ожидает вас. Прошу.

Он сделал жест рукой, и лакеи распахнули внутренние двери.

Мы вошли в бальный зал.

В нос ударила волна тепла, смешанная с ароматами тысяч живых цветов, расставленных в вазонах по всему периметру, и запахом воска от сотен свечей, горевших в огромных хрустальных люстрах под потолком. Электричество здесь, конечно, было, но аристократия любила играть в старину.

Зал гудел. Десятки, если не сотни людей, разбившись на группы, вели светские беседы. Звон бокалов, тихий смех, шелест платьев — все это сливалось в единый монотонный шум, который на мгновение стих, стоило нам появиться в дверях.

Десятки пар глаз устремились на нас. Я физически ощутил этот перекрестный огонь взглядов.

— Улыбаемся, Виктор, — прошептал отец, не разжимая губ, и растянул лицо в лучезарной улыбке, адресованной всем и никому конкретно. — Представь, что ты смотришь на аквариум с рыбками. Глупыми, пестрыми рыбками.

Я последовал его совету, нацепив на лицо маску вежливого безразличия, хотя, казалось бы, на этом приеме меня знает каждая физиономия. Если не лично, то косвенно так точно.

Мы не успели сделать и десяти шагов, как толпа расступилась, и к нам направился хозяин вечера. Граф Владимир Николаевич Муравьев.

— Андрей! — воскликнул он, раскинув руки, словно встречал потерянного брата. — Как я рад тебя видеть! Какими ветрами в наших южных краях?

— Володя! — отец ответил тем же жестом, и они обнялись, похлопывая друг друга по спинам с осторожностью двух старых фехтовальщиков, проверяющих наличие кинжалов под плащами. — Да вот, решил навестить сына, посмотреть, как он тут обустроился. Дела семейные, сам понимаешь.

Муравьев перевел взгляд на меня и коротко, можно сказать, одобрительно кивнул. Я так и видел в его взгляде: «ты все правильно сделал, парень. Правильно сделал, что съездил и навестил старика. Хотя, кажется, слухи о том, что он собирается вот-вот отбросить копыта слегка преувеличены».

— Виктор, — сказал он. — Рад и тебя видеть. Слышал, не так давно ты попал в переплет.

Ну не мог бы ты хоть немного рот держать прикрытым, старый болтун? Я понимал, о чем он говорил, потому что слухами мир полнился и, естественно, не могло быть иначе, что до него не долетели обрывки информации о поимке энергетического упыря, который оставил мне в подарок пятерню на шее, которую скрывал высокий ворот, галстук и немного пудры.

Отец постарался не подавать виду, что он удивился, но я заметил его скосившийся взгляд с немым вопросом «о чем речь?».

— Слухи сильно преувеличены, Ваше Сиятельство, — ответил я с легким поклоном. — Просто выполняю свою работу.

— И, надо сказать, весьма эффективно, — заметил Муравьев, а затем его взгляд скользнул по девушкам. — А это?..

— Мои помощницы и добрые друзья, — перехватил инициативу отец. — Алиса Бенуа и Лидия Морозова. Прошу любить и жаловать.

Муравьев галантно поцеловал дамам руки.

— Ах, барышня Морозова и госпожа Бенуа. Очаровательно. Рад вас видеть в своих пенатах, — произнес он. — Что ж, Андрей, не будем мешать молодежи развлекаться. Пойдем, выпьем коньяку в тишине. У меня есть пара коробок сигар, которые тебе точно понравятся, да и обсудить кое-что нужно без лишних ушей.

Он подхватил отца под локоть, и они, обмениваясь шутками, направились в сторону балкона, оставив нас в центре зала одних. Точнее, не совсем одних — мы по-прежнему были под прицелом десятков глаз.

— Ну вот, нас бросили на растерзание, — тихо прокомментировала Лидия, сохраняя на лице вежливую полуулыбку.

— Не волнуйся, я кусаюсь в ответ, — хмыкнул я.

В этот момент сквозь толпу к нам начал пробираться знакомый силуэт. Корней. Сегодня он был не в привычном черном плаще инквизитора, а в гражданском костюме-тройке темно-бордового цвета, который сидел на нем удивительно хорошо, хотя и делал его похожим на опасного мафиози из фильмов про тридцатые годы.

— Кого я вижу! — его голос, обычно сухой и командный, сейчас звучал по-светски расслабленно. — Виктор, дамы.

— Корней, — кивнул я и мы крепко по-дружески пожали руки. — Рад видеть в добром здравии, друг. Решил отдохнуть от охоты на ведьм?

— Ведьмы тоже люди, иногда с ними нужно просто танцевать, а не сжигать, — усмехнулся он, подмигивая Лидии. — К тому же, я здесь по работе. Негласной. Сам понимаешь, после истории с упырем и культистами начальство нервничает. Слишком много происшествий за короткий промежуток времени. Хотят, чтоб наши ребята следили за всем, что творится в городе, чтобы пресекать на корню.

Он говорил легко, но его глаза цепко сканировали зал, отмечая детали, невидимые обычным людям.

— Как там наш пациент? — спросил я тихо, пока девушки рассматривали убранство зала.

— Его забрали в столицу.

— Зачем? — поинтересовался я, хотя прекрасно понимал, что, скорее всего, его либо устранят, либо начнут разбирать на маленькие кусочки, чтобы понять природу происхождения такого странного существа.

— Без понятия. И мне оно, если честно, вдоль борта. Не хочу даже вспоминать о нем, от одной мысли тошно становится.

Музыка сменилась. Оркестр, расположившийся на возвышении в углу зала, заиграл медленный, тягучий вальс. Пары начали стекаться в центр зала, кружась в ритме музыки.

Корней галантно поклонился Лидии.

— Сударыня, не окажете ли вы честь старому инквизитору и не скрасите ли этот танец своим обществом? Обещаю не наступать на ноги, хотя строевая подготовка у меня лучше, чем хореографическая.

Лидия на секунду задумалась, бросив на меня быстрый вопросительный взгляд, но, увидев мой одобрительный кивок, улыбнулась уголками губ.

— С удовольствием, мастер Корнелиус, — ответила она. — Только учтите, я веду.

— О, я даже не сомневался, — рассмеялся он, увлекая ее в круг танцующих.

Мы с Алисой остались вдвоем.

Она стояла рядом, прямая как струна, сжимая в руках маленький клатч так, словно это была граната с выдернутой чекой. Ее взгляд метался по залу, избегая встречаться с моим. Щеки алели, создавая красивый контраст с зеленым платьем и рыжими волосами, но я понимал, что это румянец не кокетства, а паники.

Я вздохнул. Тянуть дальше было бессмысленно.

— Потанцуем? — спросил я, протягивая ей руку.

Алиса вздрогнула и посмотрела на мою ладонь так, будто я предложил ей сунуть руку в огонь.

— Я… я не очень хорошо танцую вальс, — пробормотала она. — Я могу наступить тебе на ногу. Или упасть.

— У меня новые ботинки с укрепленным носком, выдержат, — улыбнулся я. — А упасть я тебе не дам. Идем. Тем более, — добавил я, — что мы с тобой уже танцевали и ты чудесно держишься.

Она неуверенно вложила свои пальцы в мою ладонь. Ее рука была холодной и слегка влажной. Я мягко сжал ее пальцы, стараясь передать немного спокойствия, и повел ее в центр зала.

Мы встали в позицию. Моя рука легла ей на талию — я почувствовал, как напряглись ее мышцы под тонким шелком платья. Она держалась на пионерском расстоянии, стараясь не касаться меня больше, чем требовали приличия.

— Расслабься, — шепнул я ей на ухо, когда мы сделали первые шаги. — Ты двигаешься как робот. Раз-два-три, раз-два-три. Просто слушай музыку.

Мы кружились среди других пар. Свет люстр отражался в ее глазах, делая их похожими на два драгоценных камня. Но в этих камнях плескался страх.

— Алиса, — спокойно сказал я, глядя ей прямо в лицо.

Она подняла глаза, на секунду встретилась с моими и тут же попыталась отвести взгляд куда-то за мое плечо, на эполет какого-то генерала.

— Чего ты дергаешься? — спросил я прямо.

— Я… я не знаю… — замешкалась она, сбиваясь с шага, но я удержал ритм, заставляя ее двигаться дальше.

— Конкретнее, — сказал я, продолжая вести ее неспешно в танце, лавируя между тучной дамой в перьях и высоким офицером.

Алиса глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду.

— Не знаю, что думать, — выпалила она тихо. — Я… я не уверена, что то, что случилось той ночью… что это было правильным.

— Почему? — я продолжал смотреть на нее, сохраняя на лице выражение спокойной уверенности. Я не волновался. Для меня эта ситуация была уравнением, которое просто нужно решить, а не трагедией Шекспира. Обсуждение этого момента действительно могло причинить намного меньше проблем, чем живой доппельгангер, бродящий по Москве, или энергетический вампир. Это была, пожалуй, самая безопасная проблема из всех, что у нас были.

— Я не знаю, — снова повторила Алиса, и в ее голосе прозвучали нотки отчаяния. — Я разнервничалась, распереживалась, мне было страшно за тебя, и потом… потом…

Она замолчала, не в силах подобрать слова.

— Тебя накрыли чувства, — закончил я за нее спокойным, почти лекторским тоном. — Алиса, давай посмотрим на это с точки зрения медицины и биохимии.

Она моргнула, удивленно глядя на меня. Романтика момента явно трещала по швам под напором моего материализма, но это было именно то, что ей сейчас требовалось — твердая почва логики под ногами, а не зыбкие пески эмоций.

— Смотри, — продолжил я, плавно поворачивая ее в танце. — У тебя был сильнейший стресс. Страх за мою жизнь, страх потери, накопившееся напряжение последних дней. В твоей крови произошел резкий выброс кортизола и адреналина. Организм перешел в режим «бей или беги», в состояние пиковой тревоги.

Я чуть сильнее прижал ее к себе, чтобы мы не столкнулись с другой парой, и почувствовал, как ее сердце колотится о ребра.

— Когда ты увидела, что я жив, что я рядом, произошел так называемый «откат». Резкое падение гормонов стресса. Но энергия никуда не делась, ей нужен был выход. И тут в игру вступили эндорфины, дофамин и окситоцин — гормоны привязанности и удовольствия. Это естественная физиологическая реакция организма на пережитый ужас и последующее облегчение. Стремление к близости, к тактильному контакту — это самый древний, самый базовый механизм успокоения. Это причинно-следственная связь, Алиса. Чистая биохимия.

Она слушала меня, приоткрыв рот. Кажется, никто и никогда не объяснял ей спонтанный секс с помощью лекции по эндокринологии.

— К тому же, — добавил я мягче, убирая из голоса менторские нотки, — не будем сбрасывать со счетов тот факт, что я тебе не безразличен. Как и ты мне.

— То есть… — она запнулась. — Ты хочешь сказать, что я просто… просто набор химических реакций?

— Я хочу сказать, что нет ничего страшного и постыдного в том, что случилось, — сказал я твердо. — Ты не совершила преступление. Ты не предала свои принципы. Ты просто живой человек, который отреагировал на обстоятельства.

Она помолчала, переваривая услышанное. Мы сделали еще один круг по залу.

— Ты так думаешь? — спросила она неуверенно, и в ее глазах блеснула надежда.

— Алиса, солнце, — я позволил себе легкую улыбку. — Мы живем в двадцать первом веке. Мы свободные люди. Я не считаю тебя после этого какой-то легкомысленной, ветренной или, как смел выразиться господин Орлов, потаскухой. Эти архаичные ярлыки оставь для тех, кому больше нечем заняться, кроме как судить других.

Я на мгновение остановил вращение, глядя ей прямо в душу.

— Ты замечательная, умная, талантливая молодая девушка. Ты ответственная, немного взбалмошная, правда, — не удержался я от комментария, за что тут же явно намеренно получил отпечаток на носке туфли. — Но ты живой человек, а не сухарь. И мне приятна твоя компания. Как сейчас, в этом зале, так и той ночью.

Алиса опустила ресницы, пряча смущение.

— Никто не заставляет ни тебя, ни меня после этого прыгать под венец и клясться в вечной любви до гроба, — продолжил я, решив расставить все точки над «i». — Я понимаю твое замешательство. Я понимаю, что для девушки твоего воспитания это серьезный шаг. Но ради всего материального, перестань себя накручивать на эту тему. Мне самому уже больно смотреть, как ты чуть ли не грызешь себе ногти от переживаний.

— Я не грызу ногти! — возмутилась она, надув губы. В этот момент она была до боли милой и настоящей.

— Это образное выражение, — усмехнулся я. — В общем, прекрати заморачивать себе голову и отнесись к тому, что случилось, более спокойно. Просто ответь мне на один вопрос.

Я сделал паузу.

— Тебе же было приятно провести со мной время?

Она задохнулась. Воздух с шумом вошел в ее легкие. Не сказал бы, что от возмущения, а скорее от непривычки. Кажется, так прямо, в лоб, посреди бального зала, ей никогда не задавали подобных вопросов.

— Я… я не… — она попыталась уйти от ответа, снова начиная краснеть.

— Стоп-стоп-стоп, — сказал я спокойно, перебив ее. — Еще раз. Я спрашиваю не о том, что ты думаешь по этому поводу, не о том, что скажет общество или твой внутренний критик. Я не спрашиваю у тебя «ну как тебе?». Я спрашиваю чисто об эмоционально-физиологическом аспекте. Мне понравилось провести с тобой время. Именно время, а не то, что случилось. Видишь? Я сказал это легко. Все просто. Теперь ты.

Она замолчала. Ее взгляд перестал бегать и сфокусировался на моем галстуке. Я чувствовал, как в ней идет борьба между воспитанием, которое требовало скромности, и правдой.

Наконец она чуть потупилась, отведя взгляд в сторону, и очень тихо, почти одними губами произнесла:

— Да.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Вот и славно.

С ее плеч словно упала бетонная плита. Я почувствовал это физически — ее тело в моих руках стало мягче, податливее. Напряжение, сковывавшее ее движения, ушло. Она перестала быть натянутой струной и снова стала той девушкой, с которой я танцевал.

Какое-то время мы еще покружились в танце, молча наслаждаясь музыкой и близостью. Теперь Алиса не пыталась держать дистанцию. Она прижалась чуть ближе, позволяя мне вести ее увереннее.

Музыка начала затихать. Последние аккорды вальса растворялись в воздухе, смешиваясь с шепотом толпы.

Мы остановились. Я не убрал руку с ее талии сразу, давая ей время прийти в себя.

— Спасибо, — сказала она наконец, глядя на меня снизу вверх. Ее глаза были ясными и спокойными. — Мне… мне правда стало легче. Ты умеешь находить слова. Даже если они про кортизол.

— Профессиональная деформация, — усмехнулся я, отпуская ее и предлагая локоть. — Пойдем, найдем Лидию и Корнея. Думаю, нам всем не помешает бокал шампанского.

Массивные стеклянные двери, ведущие из бального зала на просторную террасу, отсекли шум праздника, оставив его где-то там, за спиной — приглушенным гулом голосов и далекими переливами струнных инструментов. Здесь, на свежем воздухе, властвовала иная атмосфера: пахло морем, остывающим камнем и ночной прохладой, которую приносил легкий бриз с побережья.

Владимир Николаевич Муравьев, хозяин этого вечера и один из влиятельнейших людей губернии, подошел к каменной балюстраде, опираясь на нее широкими ладонями. Рядом с ним встал Андрей Иванович Громов. Два старых графа, два патриарха своих родов, чьи судьбы переплетались десятилетиями то в дружбе, то в легком соперничестве, сейчас наслаждались редкой минутой тишины.

Муравьев извлек из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар с фамильным вензелем, щелкнул замком и протянул его собеседнику.

— Угощайся, Андрей. Настоящие, кубинские. Мне их доставляют спецрейсом, минуя таможенные проволочки.

Громов кивнул, с достоинством принимая предложение. Он выбрал сигару, повертел её в пальцах, оценивая плотность скрутки, и, достав гильотину, аккуратно срезал кончик.

— Благодарю, Володя. Ты всегда знал толк в табаке.

Некоторое время они молчали, занятые ритуалом раскуривания. Вспыхнули огоньки длинных спичек, и вскоре над балконом поплыли густые клубы ароматного сизого дыма, смешиваясь с морским воздухом.

Муравьев сделал глубокую затяжку, выпустил дым в сторону темного парка и скосил глаза на старого друга.

— Выглядишь бодрым, Андрей, — заметил он, и в его голосе прозвучала не дежурная вежливость, а искренняя заинтересованность. — Честно признаться, когда до меня дошли слухи из Москвы… говорили разное. Что ты сдал, что сердце шалит, что чуть ли не одной ногой уже там, где нас всех заждались предки. А я смотрю на тебя — орел. Спина прямая, взгляд ясный.

Громов усмехнулся, стряхивая пепел в мраморную урну.

— Слухи, Володя, имеют свойство бежать впереди паровоза и часто сворачивать не на те рельсы. Не буду скрывать, был момент, когда я действительно чувствовал себя… скажем так, неважно. Прихворал немного, да и нервы, сам понимаешь.

Он замолчал на секунду, словно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего, но при этом успокоить друга.

— Но сейчас, тьфу-тьфу, всё встало на свои места. Словно второе дыхание открылось. Чувствую прилив сил, какого лет десять не ощущал. Так что хоронить меня рано. Я еще планирую пожить, правнуков понянчить, да и тебе нервы потрепать за покерным столом. А ты сам как?

Муравьев рассмеялся.

— Ну, это святое дело. Без твоих блефов игра теряет остроту. Рад слышать, Андрей. Искренне рад. А сам-то я… да что мне сделается? Скрипим понемногу, как старая мачта, но бурю держим. Тьфу-тьфу, — он постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице рядом, отдавая дань суевериям.

Они снова помолчали, наблюдая за тем, как лунная дорожка дробится на черных волнах залива. Разговор тек лениво, как и положено беседе двух людей, которым некуда спешить и нечего доказывать.

— Слушай, Андрей, — Муравьев нарушил тишину, и тон его стал чуть более серьезным, вкрадчивым. — Я тут краем уха слышал, да и сегодня наблюдал… Ты, значит, с Виктором помирился окончательно? Объявил его наследником рода, ввел в курс дел?

Громов кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Да. Виктор показал себя с неожиданной стороны. Я был слеп, признаю. Двенадцать лет я считал его недостойным. А оказалось, что сталь закаляется именно в таких условиях. Он вырос, Володя. Стал мужчиной. Жестким, умным, хватким. Я горжусь им.

— Это видно, — согласился Муравьев. — Порода чувствуется. Но… позволь спросить, как старого друга. А что… что с Димкой-то?

Громов замер. Сигара в его руке дрогнула, выбросив струйку дыма. Лицо старого графа, только что излучавшее спокойствие и уверенность, на миг окаменело. Тени под глазами стали резче, а губы сжались в тонкую линию.

Андрей Иванович тяжело, с хрипом вздохнул, словно ему на грудь положили могильную плиту.

— Да что-что… — голос его прозвучал глухо, лишенный прежней бодрости. — Пропал. Пропавший без вести на западной границе. Там, где начинаются Дикие Земли.

Он сделал глубокую затяжку, словно пытаясь выжечь дымом подступающую к горлу горечь.

— А ты сам знаешь, Володя, что это значит. Пропавший без вести в тех краях — считай, что погибший. Если бы это была война с цивилизованными государствами, был бы шанс на плен, на обмен… Но мы воевали с остроухими дикарями.

Громов поморщился, сплевывая несуществующую соринку с языка.

— Эти твари, в отличие от наших имперских эльфов, которые живут в городах и носят пиджаки, не церемонятся с людьми. Или разопнут на своих священных деревьях, или шкуру спустят живьем забавы ради.

Громов передернул плечами, словно от озноба.

— Даже думать об этом не хочу. Надеюсь только, что если он погиб, то быстро. В бою.

Муравьев слушал молча, помрачнев. Он знал о ситуации на границе, знал о зверствах Лесных Братьев, но одно дело читать сухие сводки Генштаба, а другое — слышать это от отца, потерявшего сына.

— Прости, Андрей, — тихо произнес он, положив руку на плечо друга. — Я не знал подробностей. Прими мои соболезнования.

Громов отмахнулся, стряхивая с себя оцепенение. Он был человеком старой закалки, не привыкшим лить слезы на людях, даже перед друзьями.

— Чего уж поделать, — сказал он тверже, возвращая себе самообладание. — Он был взрослым человеком. Сам выбрал этот путь, сам понимал, на что шел. Как бы у меня сердце ни болело, как бы я ни хотел его уберечь — запретить я ему не мог. Воинский долг, честь мундира, которую он сам выбрал уже в осознанном возрасте.

Муравьев понимающе покивал головой. Тема была исчерпана — обсуждать смерть дальше было бессмысленно и больно. Нужно было перевести разговор в другое русло, более живое, более перспективное.

Он развернулся спиной к морю, опираясь локтями на перила, и посмотрел сквозь стекло дверей в ярко освещенный зал. Там, среди вальсирующих пар и блеска драгоценностей, выделялась высокая фигура Виктора в костюме цвета грозового неба.

— А Виктор, я так понял, не женат? — спросил Муравьев, хитро прищурившись. — Холостякует?

Громов проследил за его взглядом.

— Не женат, это точно. Официально свободен, как ветер в степи.

— Свободен-то свободен, — протянул Владимир Николаевич, выпуская колечко дыма. — Но, смотрю, барышни вокруг него так и вьются. Особенно эти две, что с вами пришли. Бенуа и Морозова. Они с ним и на прошлом приеме у меня были, не отходили ни на шаг. И сегодня — глаз с него не сводят. Выглядят так, будто готовы за него горло перегрызть любому.

Андрей Иванович усмехнулся, и в этой усмешке проскользнула отцовская гордость, смешанная с легким хвастовством.

— А, эти… Ну, это да. Популярностью он пользуется, чего греха таить. Он у меня тот еще ловелас вырос по итогу. Я, признаться, сам удивился. Думал, он в своей ссылке одичал, забыл, как с дамами обращаться. А он, вишь, и там не терялся.

Громов понизил голос до доверительного шепота, словно сообщал государственную тайну:

— То наши женщины, местные красавицы, голову теряют, то, представь себе, в Москве он отличился. Пока я в больнице лежал, он там времени даром не терял. С одной эльфийкой шуры-муры крутил. Да не с простой, а из государственных структур. Красивая, чертовка, экзотичная. Сам видел, как они друг на друга смотрели.

— С эльфийкой? — искренне удивился Муравьев, и его брови поползли вверх. Сигара замерла на полпути ко рту. — В Москве? С нашей, имперской? Как интересно… Это сейчас модно, конечно, толерантность и все такое, но всё же… смело. Весьма смело для аристократа старой школы.

— Ага, — самодовольно ответил Громов, выпустив густые клубы дыма в потолок террасы. — Мой сын предрассудками не страдает. Берет от жизни всё, что нравится. Кровь с молоком, энергия бьет ключом. Весь в меня в молодости, если честно.

Муравьев задумчиво покачал головой, переваривая информацию. Эльфийка — это, конечно, экзотика и блажь, временное увлечение. А вот статус наследника огромного состояния и древнего титула — это вещь постоянная и весьма привлекательная. Особенно теперь, когда Виктор показал себя не пьяницей, а дельным человеком.

Владимир Николаевич бросил быстрый взгляд вглубь зала. Там, у колонны, стояла его дочь, Ангелина. Она не танцевала, хотя кавалеров вокруг хватало. Ее взгляд был прикован к одной точке — к Виктору Громову, который что-то объяснял той рыжей девице, Бенуа. В глазах Ангелины читался такой интерес, который трудно спутать с простой вежливостью.

Муравьев решился. Он повернулся к Громову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Слушай, Андрей… Раз уж мы заговорили о делах сердечных и о будущем наших родов.

Он сделал паузу, стряхивая пепел.

— У меня ведь тоже есть проблема. Приятная, но проблема. Ангелина моя. Красавица, умница, образование, манеры — сам знаешь. Партий вокруг много, сватаются регулярно. Но она все нос воротит. «Не то», говорит, «скучные они», говорит.

Муравьев вздохнул, изображая отеческую озабоченность.

— А тут я заметил… она ведь по Виктору твоему сохнет. И не первый год, между прочим. Глаз не сводит. Все уши мне прожужжала: «А придет ли Виктор Андреевич?», «А как он?».

Хозяин дома наклонился чуть ближе к собеседнику, его голос стал мягким, предлагающим сделку, от которой трудно отказаться.

— Что думаешь, Андрей Иванович? Мы с тобой друзья старые, проверенные. Может, стоит помочь судьбе?