Баба-Яга в Ведовской Академии, или Кощеева Богатыристика

ГЛАВА 10

Любовно-щенячьи миазмы медленно рассасывались, а люди не спешили приходить в себя. Хотя на них уже ничто не влияло.

Остатки навьего дерева, что оживлено было да женить-пожирать людей навострилось, сожгли. Дыру в реальность кое-как залатали. Место силы очистили да под присмотром дежурных ежек оставили. В компании богатырей-защитников, по совместительству теперь мужей.

Что-то мне подсказывало, что через девять месяцев каждая из них ежек возьмет академический отпуск длиной чуть ли не на всю жизнь. Науку ведовства и богатыристики они будут постигать в перерывах между кормежками и пеленаниями. Теперь эти парочки так и останутся жить в той деревне.

Уходя, я все оглядывалась с нескрываемой завистью, понимая, что хорошо это, когда в деревне Яга своя есть. Под присмотром все будет.

Так и хотелось остаться с ними, потому как я нутром чуяла: впереди меня ждало что-то страшное.

Из деревни мы ретировались с глубочайшим позором. Староста, женатый на печке, сунул нам в руки корзину с объедками вместо телеги еды и захлопнул за нами покосившиеся ворота. И мы, удрученные и опозоренные, поплелись обратно в академию.

Одно радовало: корова, отныне вечная пассия одного из бронированных рыцарей, плелась за нами следом, любовно мыча. Упакованного в жесть богатыря не спасли защита и рогатый шлем, он пал жертвой коровьей любви. Хоть молоко теперь на завтрак будет.

Каждый из зачарованных возвращался назад кто с чем, и каждый был в глубине души счастлив.

Из всех спасся только обожженный витязь, но ненадолго, он еще пожалеет, что его не окрутило какое-нибудь ведро или гуляющая по деревенской улице курочка, когда будут снимать с него прикипевшие доспехи. Хотя то, как он их на себе любовно поглаживал, наводило на определенные мысли.

Получалось, что только мы с богатырем избегли собачьих чар, хотя я так до конца и не была в этом уверена. Вдруг мы все же успели коснуться друг до друга, потому как с чего это я ему взялась помогать его потерянное найти, когда у самой проблем выше крыши? Пребываю в непонятно какой академии, разлучена с любимым, не инициирована, силы не имею, единственная моя родственница в заложниках, и мне грозит страшная опасность! Последнее я прямо всем своим бабаягским обострившимся нутром чуяла, и оттого еще кошмарнее было, потому как чуяла, а откуда беда придет — не ведала.

Богатырь же, единственный из всех плетущихся, скакал по пыльной дорожке, будто ему мешок леденцов обещан был. Тут я и поняла, что долго это не продлится, и как поймет мой защитник, что я не спешу ему помочь, так сызнова умирать начнет.

А мне такой богатырь позарез нужен был после того, как я догадалась, откуда ноги у всей этой истории растут. Я себя уже не чувствовала так спокойно в этой академии, даже наоборот, бежать мне надо было, спасать себя, но Бабы Яги не убегают, а бой принимают!

И тут я осознала, что искать вещицу богатыреву придется, да побыстрее: как только отойдет от меня защитничек, так злые силы и набросятся со всех сторон.

На меня не нападают только потому, что зверотырь рядом, такого кто угодно забоится. Он и сам, когда в зеркало и блестящие предметы смотрелся, в первые секунды от ужаса вздрагивал, да само зеркало от испуга лопалось и трещинами шло.

Я прибавила шагу, догоняя несущегося на всех парах богатыря.

— Это, погоди, а твоя вещица, что ты потерял, какая она?

Богатырь встал как вкопанный и лоб наморщил так, что он горами и долами пошел, будто рельеф местности, долго и натужно думал, а в конце выдал:

— Красивая!

— Та-а-ак. — Кажется, все-таки задело нашего самого сильного по касательной, боевая травма налицо. — Это, случайно, не скалка? — предположила я.

— Не-а, — поджал губы зверотырь.

— Сковородка?

— Не. — На меня уже смотрели как на пришибленную и корили взглядом за недогадливость.

— Так что же? — разозлилась я. Можно так вечно гадать, перебирая весь хлам, в который мог влюбиться и потерять богатырь.

— Не могу сказать, не получается. — Вот те раз! — Только оно мне больше жизни дорого! — пооткровенничал богатырь и уставился на меня тоскливым взглядом, будто опять помирать собрался. — Хочу! Но не могу! Чувствую, что не могу, тяжко мне! Давит, тянет, хочу сказать, а не могу!

Вот те два!

«Что за дрянь такая неназываемая!» — ругнулась я про себя, а потом до меня дошло! Заколдован богатырь! Морок налицо, а возможно, даже и порча, хотя не знаю, что еще может сильнее его страшный лик испортить, но кто-то знатно постарался, заколдовывая его. С того чародея, видно, семь потов сошло, ибо богатыри славятся своей невосприимчивостью к чарам. Чтобы в колдовство верить, надобно страх и фантазию иметь, да интеллект недюжинный, а у богатырей все в мышцы пошло. Попробуй-ка внушить что-либо трицепсу? То-то же! А здесь явные чары.

С чего бы ему попросту не сказать, что за вещь, найдем ее — и дело с концом! Ан нет, не может он!

Зубами скрипит, рожу корчит так, что я сейчас в обморок хлопнусь, а челюсть свою клыкастую разжать и слово молвить не в состоянии.

— Красивая она, дороже жизни она для меня! — выдал всю доступную информацию богатырь, чуть не подавившись воздухом и не лопнув от усилий. И вновь завыл, и когтями себя по груди, будто горит у него там.

— Спокойно! — предупредила я очередной приступ загробного уныния. — Мы ее найдем, обязательно найдем!

Зверотырь хлюпнул носом и пробасил:

— Ты уж сыщи, Яддушка, оно мне больше жизни дорого! Не жить мне без этого! Не жить!

Я только вздохнула, понимая, что помимо одной проблемы у меня еще и вторая образовалась.

«Нет, это не собачья страсть, — про себя размышляла я, топая в академию под трубное сморкание зверотыря, — это что-то другое, похлеще. Видать, его еще до встречи с древесной дрянью заколдовали. Неудивительно, что его так искорежило, почитай, еще с колыбели проклят несчастный был. А чтобы чары снять, нужно того, кто их наложил, найти».

Но проблему с поиском потерянной вещи, что больше жизни дорога, и снятием чар я решила оставить на потом. Мне сначала свое спасти и обезопасить надо, и богатырь с пернатыми засранцами мне в этом помогут. А там и вещь сыщется, и чары снимутся, и порядок в сказочном мире наведется.

В академии нас за провал по головке не погладили, каждый получил ночное коридорное дежурство вне очереди. По ходу именно так и обеспечивалась безопасность академии — силами провинившихся. Но нам это было только на руку, пара дерзких слов — и мы с удивленными Финистами и разозленным богатырем дежурим в первую очередь.

Пока все недоумевали, зачем я нарываюсь, я направилась в свою светелку, на ходу вытаскивая из-за пазухи то, чем успела поживиться в деревне.

Улов был так себе, но на первое время хватит. Из узкого ворота платья был извлечен килограмм яблок, неспелых и местами червивых, что во все время нашего исхода из деревни обретались в районе груди и норовили сползти на талию. С шеи снято кольцо колбасы, а с пояса — вязанка чеснока. И главное, никто и не подумал, что этот выстраданный неимоверными усилиями стратегический запас был призван не отгонять нечисть, вампиров там и домовых (кстати, колбаса тоже была чесночная), а должен был поддержать хрупкие бабаягские силы в борьбе со злом.

Но по студенческому голодному времени запах чесночной колбасы не только никого не отгонял, но и привлекал, не хуже духов с феромонами, особо голодных адептов из числа богатырей, чьи накачанные мускулы ежесекундно требовали калорий — и немалых.

Поняв, что сейчас не кормленные богатыри начнут есть прямо с меня и я останусь без продовольственного запаса, я быстро задрала юбку и вытащила из панталон каравай хлеба, что всю дорогу натирал мне зад, и заметалась в поисках бабаягской избушки. Спрятать за бревенчатыми стенами еду — и дело с концом, из ежкиного домика никто ничего не возьмет без хозяйского разрешения, даже дверь открыть не сможет, а сможет — так не войдет: его либо чары, либо сам дом не впустят.

Избушонок, которому окончательно полегчало силами ежа и чисти, скакал за мной следом, выпрашивая кусок съестного. У него в последнее время появилась крайне дурная привычка глотать что ни попадя. Нет, все съеденное оказывалось внутри домика в целости и сохранности, только маниакальное обжорство приобретало поистине громадные размеры и уже отчетливо смердело клептоманством и фетишизмом. В основном домик привлекала домашняя утварь, изредка мебель, а также, как и прежде, топливо. Короче, все лежавшие без пригляда вещи оказывались в моей избушке.

Частично я его понимала — дом растет, а внутри шаром покати. Только сейчас мне было ой как не до салфеточек и тарелочек, выжить бы в борьбе с притаившимся в сказке злом. И неизвестно, как еще наше противостояние повернется. Раньше со мной был Кощей да толпа друзей, а теперь я один на один со всем миром. Навьи эти еще непонятные…

Я открыла дверцу и чуть не закинула добытое аккурат в середину скатерти-саможранки. Эта негодная тряпка растянулась напротив двери на манер паутины, да так и висела, цепляясь за дверной косяк.

А если бы я туда шагнула, прямо в середину, вместо того, чтобы забросить еду? Но скатерть, получив желанную подачку, пару яблок я все-таки уронила, уже сложилась и зачавкала. Тут же набежали десятка два салфеток-саможранок (почкованием они, что ли, размножаются, как гремлины?) и принялись клянчить подачку, пришлось пожертвовать россыпью яблок, чтобы сохранить чеснок, колбасу и хлеб.

Домовая чисть благоразумно пряталась. Ежик одиноко сидел за столом и усердно скрипел пером, начисто переписывая мою домашку, лапки по локоть и пузико были в чернилах. Я краем глаза бросила взгляд в черновик и ужаснулась: помимо основного текста на полях была написана дополнительная информация. ВСЯ, какую знали домовые.

И пентаграммы, и формулы, более того — присутствовали приклеенные и прикрепленные образцы, начиная от пучков травы, каких-то корешков и очистков и кончая странной ящерицей, которая была привязана за лапку к пергаменту и тоскливо сидела на привязи, время от времени открывая пасть и поедая мух, в виде образца приклеенных к свитку.

Неудивительно, что ежик решил переписать работу на новый пергамент: вряд ли можно сдавать домашку, пропитанную зельями, над которой вьются мухи, да еще эта ящерица на веревочке. Где только ее домовые отловили?!

Настрогав себе бутербродов, я, согнувшись, вылезла из избушки. Мои домашние накормлены и заняты делом, пора и мне приступить к задуманному.

Я аккурат успела собирать все в дорогу, чтобы сподручнее было на ту сторону в реальность смываться, когда обернулась и увидела у двери всех девиц, что в моей горнице почивать изволили и по доброте моей душевной чисти домовой скормлены не были.

— Как можно быть такой эгоисткой?! — завопила одна из вошедших и вырвала у меня суму с дорожными припасами. — Опять ты правила нарушаешь?

— Разве я эгоистка? Что плохого, что я домой в реальность хочу?!

— А кто же ты тогда? Тебе в голову приходило, что мы здесь все домой хотим? И остаемся только из чувства долга, потому что нужны своим царствам и государствам. Тем более сейчас, когда навьи не дремлют? — Меня пребольно толкнули в плечи и выкрикнули обвинения прямо в лицо. — Они пока не добрались до твоей изнанки, но рано или поздно навьи и там будут! А ты… ты… ТЫ! Предательница!

— А ты не думала, что не только вы со злом сражаетесь, но и я тоже? — Во мне вскипела праведная ярость. Сражаются они, как же! Только на лекциях штаны протирают да дозором опасность вокруг обходят. — Кто вам помог в светелке этой остаться? Кто русалку на паштет пустил, кто собачью страсть пестицидами полил, чуть замуж за сковородку не выйдя?! И все это я, в одиночку! Пока вы со столбами да крынками миловались! А у меня, между прочим, суженый есть… был… наверное. Я все то время, что заперта здесь, связаться с ним не могу, уже все перепробовала! Я даже не знаю, жив он теперь или уже другую нашел! У-у-у! Может быть, мне тоже нелегко все это дается вдалеке от дома и родных!

Сказала это вслух, а у самой слезы чуть ли не по подбородку текут, и тоска такая, что волком завыть хочется. Смотрим друг на друга и понимаем: сидим в одной лодке — и деться некуда, кругом вода — и берега не видно. Либо нас эти навьи поодиночке перебьют, либо мы сплотимся и сами их задавим. В конце концов, все мы здесь Бабы Яги, ежки по-заграничному. Хоть и из разных царств-государств, а одно дело делать сказкой призваны.

Только никто вслух этого не сказал, одна я сопли размазывала. Но по лицам девиц видно было — пристыдила я их.

— Если уж тебе так хочется связаться со своим суженым, то на, бери. — И адептка сунула мне в ладонь круглый стеклянный шарик. Если получится, то оправишь ему сообщение. Только группу больше не подставляй. Ты же знаешь, что наказывают всех. — Я невольно кивнула. И вправду, бессовестно жестокие правила: виноват один, а отдуваются все.

— Откуда? — удивилась я, получив в руки гудящий от магии стеклянный шарик. — Вы же все зачарованные зеркала и магические тарелки сдали?

— Глупая, мисс Крюк забрала поддельные, неработающие магические шары, настоящие мы спрятали. — Я открыла было рот, чтобы бросить едкое замечание насчет честных и примерных адепток, не нарушающих правила и не подводящих своих, но захлопнула — вдруг шар отберут. — У меня таких два, связывайся с кем хочешь, только запомни: межгосударственная и межмировая связь ловит исключительно на крыше.

Я, хлюпая носом, прижала к груди волшебный шар.

— Спасибо! — прочувствованно сказала я и припрятала драгоценный подарок, на который расщедрились мои сокурсницы.

Может быть, мы с ними и не стали беззаветно преданными подругами и приязнь особая между нами не воспылала, но, по крайней мере, мы теперь стали чем-то вроде заговорщиков, объединенных одной тайной и целью.

Только девиц в моей светелке и в этом тайном ордене заговорщиков поубавилось. Это я после узнала, как из очередной вылазки в реальность вернулась.

Ежки с богатырями, что остались место силы сторожить, так и не возвратились, что странно было, ни через день, ни через неделю. А могли бы нас проведать, о здоровье нашем справиться, о своем рассказать. Я бы этого и не заметила, если бы одна из моих дортуарных приживалок, что мне веректрисса, видно, в соглядатаи навязала, не забеспокоилась и не подняла шум, да поздно уже было, ежки и витязи бесследно исчезли.

Это потом случилось, а сейчас я, не думая ни о чем и любовно поглаживая стеклянный шарик в кармане фартука, роняя туфли, бежала отбывать коридорное дежурство.