Баба-Яга в Ведовской Академии, или Кощеева Богатыристика

ГЛАВА 15

Долго ли, коротко я шла, а вышла на поляну, что посреди леса шумела.

Вышла и остолбенела. Вся поляна как лысая коленка: ни одного деревца, зато лес пеньков тянулся прямо до самой реки.

Из спиленных деревьев избушка выстроена, в два этажа, с широким крыльцом, возле которого шла оживленная торговля.

Зверей на поляне видимо-невидимо, и никто никого не жрал, ну почти… Каждый сидевший за пеньком активно двигал челюстями.

В целом на поляне все выглядело гармонично, ни грамма фальши или негатива, промеж пеньков были высажены молодые деревца, что давали посетителям терема тень. А вокруг молодых лесонасаждений разбросаны в хаотичном порядке клумбы с лесными цветами и кустики дикой земляники.

Из низенького терема вышла мама, и сердце мое замерло в надежде, что здесь я получу помощь. А она мне ой как требовалась! Потому что сердце мое было не на месте, разрывалось между любовью и долгом.

Мама легко слетела со ступенек в зеленом сарафане и камуфляжном передничке и такого же цвета бандане, повязанной уголками вверх, так что казалось, у нее выросли уши. Следом за ней со ступенек крыльца скатился зелененький Павлик. В зеленой повязке на лице и такого же цвета фартуке. И только после того, как я рассмотрела довольно узнаваемые костюмы черепашек ниндзя, я разглядела, что мои родственники несли в руках. Полные подносы лягушачьих лап и ушата икры.

Я подняла глаза выше и узрела. Посреди поляны гордым стягом, распятым между двух деревьев, высилась растяжка с ободряющей всякого путника надписью: «Лягушачьи ножки гриль!»

Челюсть отпала сама собой.

А неплохо тут мои родственнички устроились.

За родственников своих кровных и приобретенных я враз беспокоиться перестала, по всему видно было — у них здесь все просто замечательно. Более того — они процветают. А вот я со всей возможной скоростью лечу в бездну.

Не решаясь нарушить идиллию и ворваться в такую размеренно счастливую жизнь, я скромненько, как бедная родственница, присела с краю набивающей животы толпы на пенек и стала наблюдать.

И любовалась я чужим счастьем довольно долго, постепенно ощущая, как клубок зависти все туже и туже сжимается внутри меня, наливается тьмой, крепчает, становится гуще и концентрированнее.

В какой-то момент я осознала, что смотрю на чужое счастье ненавидяще-завистливым взглядом, а все потому, что у меня самой все очень плохо. Я смотрела до того момента, пока наши с мамой глаза не встретились, а мы обе не замерли.

Поднос с лягушачьими лапками гриль полетел вниз, но земли так и не коснулся, шлепнулся на пенек, полный костей, перед мордами двух радостных волков, которые тут же набросились на подачку. Но моя мама этого уже не видела, потому что летела, спешила ко мне со всех ног.

Мы встретились, как две волны, крепко друг друга обняли и смешались, будто вода, встретившая воду, стали единым целым.

Не сдержавшись, я навзрыд заревела от радости, моя мама меня узнала, а значит, морок рассеялся без следа и больше не повторится, словно это был только страшный сон и не более. Только я-то знала, что все происходит наяву и еще не закончено.

Мы сидели за пеньком и держались за руки. Мне нужна была эта поддержка, как воздух в легких, потому что я собиралась задавать вопросы и выслушивать ответы, какими бы они ни были.

Но до того, как я разрушу все своим вынужденным любопытством, мне хотелось побыть вот так, еще чуть-чуть один на один со своей мамой. Потому что наедине с ней мне казалось, что я не здесь, а там — все еще маленькая девочка, будто бы ничего этого и не было. Не было развода, не было двух годичных поездок к бабушке в деревню, когда длилось противостояние между моей матерью и моим отцом. Только сейчас я поняла, что мать два года билась не за квартиру и имущество, а за меня. Она сражалась за то, чтобы меня оставили с ней, а не с отцом. Раньше я и не задумывалась, а ведь все могло быть иначе. Судьи могли решить оставить меня с отцом и его новой женой. Тогда я об этом не думала.

Сейчас же задавалась вопросом: зачем мужу-изменнику такая обуза на шее в виде дочери от первого брака? Что он будет делать с докучливым ребенком? Зачем он ему нужен? Или не ему, кому-то другому? Кому была нужна неинициированная наследница двух Яг?

Мать смогла оттянуть мое становление как защитницы добра на долгие годы, а бабушка прикрыла собой, заняв мое место и взвалив все на себя.

Теперь все это стало очевидно. А значит, мама знает все и я услышу ответы на все мои вопросы. Только еще чуть-чуть побуду маленькой доченькой, перед тем как стать всесильной Ягой, ответственной за все — за сказку и за реальность.

— Ты знаешь что-нибудь о Василисе Премудрой? — наконец тихо спросила я, понимая, что дальше тянуть нельзя. Чем быстрее проглочу эту горькую пилюлю, тем быстрее вылечусь от оставшихся иллюзий. — Я хочу знать, на чьей она стороне. Еще на нашей?

Моя мать горько улыбнулась, услышав такой вопрос.

— Теперь она вновь на нашей. Но задолго до того, как она одумалась, верховная Яга шагнула на сторону зла. И не просто шагнула, встала обеими ногами. Была не готова к столь высокой должности и не выдержала тяжести. Дала слабину, теперь исправиться хочет.

Что-то подобное я и предполагала. Уж слишком грязные приемчики использует веректрисса. Ворует девушек, насильно замуж их прочит.

— Что же такого сотворила верховная Яга?

— Не смогла выбрать между личным и долгом.

Вечно встает подобный выбор. Ты знаешь, как правильно поступить, но для тебя это будет означать смерть. Осознание того, что необходимо сделать выбор, было столь неприятным, что я решила подумать об этом после. Существовали и другие насущные темы для раздумий.

— Кто такие навьи?

— Несчастные девицы, которых сгубила верховная. Думаю, ты уже в курсе, что она с главным злодеем повенчана была?

— Как такое могло случиться?

— Все дело в упорстве Василисы, никогда она советов не слушала, сама все решала. Гордая была. Все говорили, что подобная связь до добра не доведет, негоже светлой с темным связываться. Зло с добром не мешается, как масло с водой, только кто слушал мудрые советы? — Я старалась не думать о собственном избраннике и о том, что из этих отношений вышло. Еще один гвоздь в гроб моей мечты. Не быть мне с любимым злодеем вместе: мало того, что он не пришел, так подобные отношения еще и осуждаются.

— А девицы чем ей не угодили? — переспросила я, еще не постигая всю суть.

— Приревновала она к темному своему. Тогда времена другие были, к тому же злодеи всегда злодеи, у них свои порядки, свои представления о том, что хорошо, а что плохо.

— Но как же…

— Девицы, на которых положил глаз злодей? — Я кивнула. — Она не просто их губила, делала несчастными так, чтобы их любимые предавали и продавали их. Разрушала любовь и все то доброе, что было в них. Она не брала их за руку и не тянула на темную сторону, они сами шагали во тьму, наполненные ненавистью и желанием мести. Испытав подобное и уничтожив свою любовь, а вместе с ней и все светлое, что у них оставалось, девицы превращались в неупокоенных духов, отвратительных в своей мстительности и любви к тьме. Большая часть из этих девиц была Ягами, что усугубило все дело и нарушило баланс. Вот так Василиса сначала губила ежек, а теперь вынуждена их сама растить, воспитывать, холить и лелеять, чтобы сказку от навьих спасти.

— Зачем ей это? Неужели она надеется, что ее воспитанницы избавят мир от навьих? Мало кто может с ними справиться.

— Василиса хочет воспитать преемницу, потому что сама не справилась. — Ну это мне было и без того известно. Непонятно было другое.

— Как она стала такой бездушной, использует девиц-ежек, совершенно не задумываясь о последствиях? Она ведь хочет исправить содеянное.

— Василиса стала такой, потому что во искупление своих грехов заточила в цепи и лед собственную любовь. С этого момента ей плевать на чужие мнения. Значение имеет только цель, а средство получения желаемого не важно.

— Неужели она думает, что так можно все исправить?

— Подобие баланса она пока держит.

— Пока. Ежки не справляются, как бы она их ни обучала. Зачем ей я, ничем не отличающаяся от ежек? Если Василиса не справилась, как я смогу, если сильнейшие и лучшие потерпели поражение?

Моя мать только грустно улыбнулась, по-прежнему сжимая мои руки.

— Она хочет подготовить преемницу, обтесать ее на свой манер.

Теперь-то мне все стало понятно, что и зачем делает веректрисса.

— А ты? Она и тебя хотела… обтесать?

— Пыталась, но не смогла, я была уже обучена твоей бабкой. А ей нужен был чистый лист.

Очередное озарение внезапно поразило меня. В том, что случилось с моей семьей и со мной, тоже виновата веректрисса. Она не смогла меня получить одним способом, но получила другим. Я не понимала только одно.

— Как же она смогла вас с отцом разлучить?

— Так же как и всех… Хитростью, подлостью, ложью.

Скрипнув зубами, я приготовилась слушать, у меня уже был длинный список претензий к Премудрой. Отчего-то мне казалось, этот пункт будет решающим. Именно он и покажет, как мне поступить с веректриссой.

— Я тоже стала жертвой подлости Василисы. Показать она мне хотела, что не истинная моя любовь, и доказать, что долг важнее любви и семьи. Подослала она ко мне одну кикимору, которую я подругой своей считала, зелье та у меня попросила. Я тогда только обучение свое начала, жалко мне ее было, не смогла отказать, а она зелье это любовное на мужа моего, отца твоего, применила, да о том, что отвар этот я сварила, ему и рассказала. Отец твой обычным человеком был, про сказку, навь и явь слыхом не слыхивал. Решил, что ведовством и зельями я его приворожила и истиной любви между нами нет, даже общий ребенок его не остановил. Хорошие зелья я тогда варила, безотказные, так он с этой кикиморой и остался, в придачу и тебя отобрать хотел.

Слушала я рассказ и понимала, что не хочу закончить так же, как мама, ведь предательство моего отца ее просто убило. Как выжила — непонятно, без усилий моей бабушки тут не обошлось. Многое она сделала, чтобы меня и маму спасти, себя не пожалела, жизнь отдала, долг перед семьей превыше всего поставив.

С моей матерью у Премудрой не получилось, не единственной любовь к мужу была, существовала и другая. Любовь к дочери. И когда она между ними выбирать стала, выбор оказался не в пользу Василисы и долга. Моя мать без зазрений совести отпустила мужа к любовнице, простив его и пожелав счастья на дорожку. А вот дочь отдать не смогла, наплевав на долг и общественное счастье.

Так и получилось, что у Василисы теперь только одна надежда на меня. Почему именно на меня? Да потому что, если Яга, будучи необученной и неинициированной, такие зелья варит, что истинную любовь перебить может (а я не сомневалась, что родители мои друг друга искренне любили, пока Василиса не встряла), сила в такой Яге немереная содержится. А я ее дочь, значит, мощь от всего бабаягского рода перенимаю.

Дальнейший путь для меня совершенно был ясен. Мне так же, как и моей матери, совершенно не оставили выбора, потому я и должна буду сразиться за свободу любить кого хочу и выбирать, как быть дальше.

Посидев еще немного, я собралась в дорогу, что тянуть? Пусть быстрее все решится. За своих я совершенно была спокойна, в безопасности они, процветают. А там ежки-подружки мои, которые так отчаянно пытались выгнать меня из академии и тем самым спасти, в тени веректриссы и в смертельной опасности пребывают. Спасать надо ежек и их богатырей, а заодно и всю сказку.

Расцеловав всех на прощание, даже зеленую половину моей семьи, я, как генерал, поспешила обратно в Черно Быль к своей маленькой армии.

Леший так и не показался, но березки склоняли ко мне свои ветви, а травы стелились под ногами как ковер. Все-таки правильный выбор я сделала, выбирать только сердцем и не оплошаю.

Богатыри дрались. Прямо посреди башни каталась куча-мала. Витязи никак не могли поделить подарки деда Горыныча, последний стоял на лавке и азартно болел то за одну сторону, то за другую.

Гаркнув по-генеральски на своих защитников, я заставила всех присутствующих вытянуться по струнке. Даже Горыныч, подавившись дымом, отдал мне честь — сначала одной рукой, потом другой и обеими руками разом, приложив два вытянутых пальца к виску средней головы.

— Хватит рассиживаться, чую, наши там в опасности, возвращаемся в академию, спешить надо, недолго она простоит. — Я постаралась не упоминать о том, что сама мечтаю сровнять с землей этот вертеп. Только мысль у меня одна была насчет этой академии, ее-то я и летела проверить, а заодно Василисе в глаза посмотреть да послушать, что та в свое оправдание скажет.

Произошла тихая бескровная драка, в процессе которой каждый из защитников схватил себе по дареной магической вещи, и мы спешно вылетели обратно в академию.

Я сознательно остановила швабру, не долетев до цели. Приземлившись на краю Черно Были, я, прищурив глаз, издалека оглядела академию ведовства и богатыристики и только еще раз подтвердила свои опасения. В опасности ежки, в смертельной опасности.

Тут уж совсем стало ясно, куда пропадают девицы. Например, те, которые остались сторожить в деревне после избавления от собачьей страсти. Остались, да так и не вернулись после, и тишина с их стороны, ни слуху ни духу. Проиграли они битву Василисину. В расход девок-ежек коварная пустила.

Только где она их держит? Тех, кто битву вместо нее проиграл?

Я придирчиво осматривала кое-как слепленные ярусы академии и не могла сообразить. Уж очень мне зверотырь мешал, дышал в затылок, всю дорогу за спиной топтался, на пятки наступая, и сейчас ни шагу от меня прочь не делал! Даже раздражать меня своей заботливостью стал. Особенно после того, как он мне больше Кощея любимого нравиться стал.

А еще сердечко мое тревожилось за злодея потерянного. Если Василиса щупальца свои на все миры распустила, так и до сказки добраться могла и злодея в оборот взять, доверчивый он у меня и до любви охоч.

Кощея искать надо милого, душа не на месте у меня, случилось с ним что-то, сердцем чую, случилось… Уж Василиса об этом позаботилась или девку ему какую, царевишну-королевишну на пути ко мне подложила, или еще иной капкан придумала, с нее, Премудрой, станется этакое изобрести, чтобы любого злодея сжить со свету.

Спасать надо было Кощеюшку и любовь нашу, если от нее после Василисиных козней что-нибудь осталось.

А меня, как назло, к зверотырю тянет, словно он медом намазанный! Ни сопения его, ни рожи волосатой видеть не могу, чтобы сердечко мое пары ударов не пропустило. Или это со страху? От рожи его нечеловеческой?

Стыд-то, стыд мне какой! Так позорно в Черно Были оплошать! Фальшивого Кощея за своего принять! Я же его больше жизни люблю, а теперь чувствую, что променяла на обычного, не пойми какой породы зверотыря. По одной его клочковатой шерсти и бугристой, в шрамах морде видно, что он тот еще двортерьер, бездомный и безродный. Не чета потомственному злодею, у которого одно злодейское рыло породистее, чем у борзой.

Все то время, что до главных ворот академии шли, на все лады корила я себя за легкомыслие и ветреность, а главное — за неверность.

Только когда мы к воротам подошли, не до укоров совести стало. Академия ведовства и богатыристики гудела, как потревоженный улей.

Пропали ежки, что с богатырями в дозор ушли: как ушли, так и не вернулись. Да не какие-нибудь неинициированные Яги наподобие меня. Сгинула Команда, что с большой буквы, в полном составе. И девицы, и защитники их.

Наши ежки искали-искали, да так и не нашли, ни следа не оставив исчезли. Шептались: навьи их заломали. Только я одна, послушав разговоры, сообразила: опять происки Василисы. Если бы навьи одолели всесильную Команду инициированных ежек, так от последних хоть что-нибудь, да осталось. Ну, хотя бы хвостики от косичек или клочки платья, а так… Будто испарились.

Здесь все было кристально ясно. Передо мной стояла только одна задача — понять: где? Наверху или внизу?

По случаю такой трагедии лекции все отменили и разогнали учащихся по комнатам, от чего всем стало еще страшнее. Никто ничего не знал и строил догадки одна ужаснее другой. У многих в этот день ноги от страха подгибаться начнут только при одном упоминании навьих. Многие теперь ни за что в дозор не пойдут и тем самым себя погубят. Не потерпит такого Василиса. Бросит несчастных на съедение навьим, дыры в дозоре такими затыкать будет.

Мои перепуганные девицы сидели в светелке, прижимая к себе свои ежкины хижины, и испуганно шептались, делясь сплетнями и предположениями.

Одна я стояла у окна, держа в руке стеклянный шар, и размышляла, где искать пропавших.

Как ни хотелось мне отодвинуть момент истины или даже задвинуть его куда подальше, больше тянуть нельзя. Надо было выбрать: что для меня важнее — связаться с Кощеем и прийти злодею на помощь, если тот в беде, или сказку от навьих спасти. Больше всего я боялась, что Кощей мне не ответит или просто отбросит связь, так и не приняв вызов, а это будет обозначать, что он с другой, а про меня давно позабыл. Зря здесь его ждала и страдала.

Страх узнать, что потомственный злодей разлюбил меня, был настолько силен, что я медленно повернула раскрытую ладонь, и магический шар, единственная моя возможность связаться со злодеем, полетел вниз в пустоту и скрылся из виду. Спасу милого — остальных погублю, вот он — выбор страшный. Вот от чего любовь умирает. От предательства. Когда любовь свою ради других предаешь.

Развернувшись, я пошла вон из горницы в коридоры, кишащие домовой чистью и всяким разным, девицы меня даже не остановили, до того напуганы были.

Я же сама не своя, потерянная и растерянная, с закрытыми глазами, словно лунатик, шагала по коридорам в направлении всей той неправильности, что ощущала с того момента, как попала в эту лживую академию.

Одной рукой я держалась за стену, уверенно шагая вперед, ощущая под пальцами разные поверхности, совершенно не сочетающиеся друг с другом материалы — камень и бумага, металл и дерево. Стены академии были сделаны из настолько разных материалов, что не было сомнения — они чужды друг другу.

Я сразу и не догадалась, из чего создана академия ведовства и богатыристики, потому что это было слишком дико, слишком невероятно, но стоило закрыть глаза и дотронуться рукой до стонущих камней и шепчущих бревен, как все становилось ясно. Академия сделана из бабаягских домиков. Хищная, она жрет их, поглощает и растет за их счет, выстраивая этаж за этажом. На строительство идут хижины тех ежек, которые не смогли победить навьих. Я подозревала, что веректрисса адептами место силы укрепляет, чтобы стояло не шатаясь, только не знала такого волшебства, которое подобное могло сделать, темное это колдовство лукавое.

Нет, девиц-ежек она не убивает, руку на живое поднимет — навеки испачкается и потемнеет, обеими ногами на темную сторону встанет, не вернуться ей тогда к свету никогда, но тогда как же?

Лестница, ведущая до самого днища академии, внезапно закончилась, явив мне крохотный сырой погребок. Я заметалась меж бревенчатых стен, не веря своим глазам. Неужели ошиблась и не внизу, а наверху? Как такое может быть? Я металась по крохотному пространству, пока не зацепилась ногой за кольцо, торчащее из пола, и не растянулась на земле. Отдышавшись, я наконец рассмотрела то, что заставило меня есть песок. Потайной люк? Я разгребла сор и труху, что покрывали днище академии, и, приподняв за кольцо дверцу, осторожно заглянула. И конечно же, нашла то, что и надеялась обнаружить.

Как есть карманный мирок, крохотный, не больше горной пещерки. А в центре дыра огромная, точь-в-точь язва на теле мира. Червоточина. Бьются внутри нее навьи, на стену меж мирами бросаются, попасть в наш мир не могут.

И гробы вокруг дыры этой стоят хрустальные, словно стражи. А в каждом…

Я метнулась и стерла изморозь с хрусталя. Как есть, в каждом девица Яга спит вечным сном. А в ногах у них богатыри разложены, в позах спящих рыцарей, при полном боевом облачении и с мечами на груди.

И вот чудо, каждая девица в своем гробу заперта, будто муха в янтаре — ни шва, ни замка, — а ежки словно друг дружку за руки держат, крепко так стоят, спинами к червоточине, круга не разрывая.

Меж гробами теми дремы и мары хороводы водят, девиц усыпляя.

Противно так скользят, покачиваясь, будто змеи подкрадываются, замрут, прислушиваясь к девичьим снам, да всю радость и надежду из их снов и выпьют, а потом дальше ползут, отяжелевшие, с полным осознанием чужой беды и неизбывным удовлетворением от оной.

Осмотрев представшую передо мной картину, я ужаснулась содеянному, и не думала, что все настолько отвратительно.

А осмотрев хрустальные гробы без замка и щели, я убедилась в том, что девицы Яги самостоятельно в гробы ложились, никто их не заставлял. Добровольно на страшные мучения шли ради сказочного мира и любимых своих, что, словно мертвые, около ног их лежали.

Если всех девок-ежек веректрисса обманом заманила в академию. То богатыри слетелись сами, как мухи на сладкое. И то верно, такой цветник. Сами пришли и остались добровольно, потому что бабники, а может быть, просто глупцы, а возможно, потому что даже героям любовь нужна: если ее нет, ради кого совершать подвиги? Только не любовь они здесь обрели, а смертный бой и предательство любимых.

Вот где и как Василиса пленных держит, живьем содержит, мучает, но не убивает. И девицы эти на все согласны, лишь бы выбора между любовью и миром не делать. И я должна буду согласиться. Или мир погубить, или любовь предать. Зачем выбирать, если можно собой пожертвовать, во сне ты и без обретения истинной любви и великой силы можешь вечно быть с любимым.

Только когда девицы в гробы ложились, не знали они, что их вечный сон дремы и мары сторожить будут, ежесекундно мучая и мечты о счастье отнимая, как Василиса отняла надежду на истинную любовь.

А я теперь была в курсе, что меня ждет впереди.

Как сомнамбула, я развернулась и пошла прочь. Помочь тем, кто добровольно собой пожертвовал, невозможно. Спасу ежек — мир угроблю. Пожертвую девицами — вечно им в хрустальных гробах мучиться.

Раздумывая над безвыходной ситуацией, я, не замеченная никем, поднялась наверх и смешалась с толпой.

Академия вновь стояла на ушах, и искали, кажется, меня. Потому что по коридорам бегали испуганные ежки из моей горницы и выкрикивали мое имя.

Завидев меня, они облегченно всплеснули руками и всей толпой бросились мне навстречу. А я подумала: какие же ежки по своей природе честные, добрые и заботливые! И из академии выгнать тебя для твоего же блага готовы, и на опасную операцию не брать, сами вместо тебя в пасть к злу полезут, вот какие самоотверженные. Лучшие подруги, честные и благородные. Потому-то их добротой все и пользуются. Сгинут ежки от своей честности и заботливости, боком эта доброта им выйдет, ведь только о других и думают, а не о себе. Вот и сейчас не побоялись в коридоры выйти и академию на уши поставить, как увидели, что меня нет.

Но вопреки всему, первой ко мне подбежала веректрисса, громко стуча каблуками и придерживая юбки. Как всегда, прямая, что твоя палка, и бросилась мне на шею. А вот этого я совершенно не ожидала.

— Лада! Живая! Я-то уж думала… — И фразу не закончила манипуляторша восьмидесятого уровня. — Ну, неважно, пойдем-пойдем со мной в мой кабинет поговорим. Сейчас, когда навьи совсем потеряли страх, нужно быть осторожней и не бродить по коридорам академии. — Сопротивляться не было возможности, веректрисса вцепилась в меня, как сова в мышь. Стоило двери Василисиного кабинета захлопнуться, как глава академии взяла быка за рога. — Ну как тебе в академии? Вижу, свыклась и осознала, что грозит всему сказочному миру? Я же говорила! — не преминула повредничать презанудная. — Теперь ты понимаешь, почему я так поступила, тебе необходимо было учиться. Где это видано, чтобы Яга не обучена была?!

Я молча слушала, надувшись, словно сыч. В чем-чем, а в том, что мне много надо учиться, веректрисса была права. Я бы, например, не смогла уболтать с два десятка девиц добровольно пожертвовать собой и в гробы на муки страшные лечь. Нет у меня таких навыков, нарабатывать надо. С Василисы Премудрой и начну.

А веректрисса, положив мне руку на плечо, продолжала задушевно:

— Я рада, что академия стала для тебя вторым домом. Говорят только, что ты больно ветреная девица, за последнее время стольким богатырям голову вскружила, пора бы и выбрать себе суженого.

— И не собираюсь! — с ужасом завопила я, разом осознав, что эта упорная не только в академии запереть может, но и замуж насильно выдать! Потом вспомнила легенду и выдала: — Я вообще-то выбрать не могу: все богатыри такие классные. Поэтому решила вообще замуж не выходить! — Вот пусть поломает голову, что с этим делать.

— Как так? — Василиса стала похожа на удивленную рыбу. Не она одна людьми вертеть как хочет может. — А как же обретение силы, продолжение рода? Как ты намереваешься противостоять навьим? — Кажется, только сейчас до Василисы дошло, что я не очень-то и стремлюсь замуж выходить да собой жертвовать. — Лада Калинина! Не подводи меня! Я на тебя ставку сделала, последняя Яга изнанки! Инициируешься, силу безграничную обретешь, навьих, что червоточинами миры прогрызают, прогонишь. Весь сказочный мир, изнанка твоя любимая, навь да явь спасены будут. А не поступишь как надо, эгоизм свой проявишь: быть твоей реальности навьей стороной! И ничего в ней живого шататься не будет, окромя мертвечины. Мары да дремы там жить будут, из людей всю радость пить станут. Присосутся, как вампиры, да вылакают все светлое, что есть, до донышка, так что мир в глазах этих людей будет гаснуть, покрываться пылью и плесенью, пока вовсе не станет черным и непроглядным, как уголек.

И конечно же, манипуляторша оказалась права, только она не знала, что я в курсе, каким образом мне этого достигнуть придется. А я уже видела на примере других, что ждет впереди и каким образом меня Премудрая за ручку к гробу хрустальному подводит.

— А ты по-своему поступить пытаешься! — продолжала совестить Василиса. — Эгоистка! Ни о людях, ни о матери своей не думаешь! — А вот это уже был удар ниже пояса. — Она-то навсегда в яви останется, кто из ежек не инициирован был, нет тому дороги в сказку! Навечно она там останется, видеть будет, как нечисть ее близких пожирать станет, а сделать ничего не сможет! — Ну допустим, не все ты, Премудрая, знаешь. Мать моя, хоть всесильной Ягой не стала, а счастье свое и равновесие обрела. И прекрасно теперь в изнанке живет-поживает, добра наживает. Только сказка тоже в опасности: не осталось ни одного мира, до которого твои навьи не добрались, а разбираться мне с этим.

Но от описанной картины у меня из глаз полились крупные слезы, превратившие мир в размытое пятно. Пусть веректрисса думает, что я по матери плачу, а вовсе не выбор трудный и себя оплакиваю.

Ноги подогнулись, и я сползла на пол. Не было сил терпеть такую боль, крошилось сердце мое на мелкие кусочки от каждого Василисиного слова, трещинами шло и умирало клеточка за клеточкой.

Недовольная моей сопливой слабостью, веректрисса, громко стуча каблуками, прошлась по кабинету, потом подошла ко мне и, схватив за предплечье, вздернула вверх, заставила стоять на ногах. Ох и сильные руки у Премудрой, а от этих пальцев у меня теперь синяки на коже будут.

— Вот что: не все потеряно, надо только за разум взяться и эгоизм свой бантиком завязать! Так что встань с пола, тряпка, иди и сделай, что велит тебе твой долг! А то не видать тебе твоей изнанки как своих ушей, так и будешь на нее через зеркало и воду любоваться, а попасть не сможешь. Силу обретать надо! Свадьба и замужество — это не конец света, а прекрасное начало инициации и обретения могущества, а как первого богатыря родишь, так и вовсе всесильной станешь! Так что гонор свой и характер не ладный да эгоизм при себе оставь, спрячь подальше, а после выходи замуж за Финистов, за обоих разом, чтоб уж наверняка!

Вот тут у меня не только челюсть до полу отпала, но и я сама в осадок выпала.

— Басурманка я, что ли, за двух разом выходить? — А потом подумала-подумала, ужаснулась и осознала: веректрисса уже все спланировала и деваться мне некуда.

— Парни они верные, правильные, хоть и сироты, — рассказывала веректрисса, — я хорошо их воспитала, они ни за что тебя в обиду не дадут, будешь за ними как за каменной стеной!

«Скорее — как в каземате!» — подумала я, но вслух не сказала. Конечно, картина, описываемая Василисой, была не столь замечательной, как ей хотелось показать, но и не такой уж страшной. Подумаешь, я всю жизнь с нелюбимыми промаюсь, ну подумаешь, сердечко мое иссохнется, тоскуя по любимому? Это ведь мелочи. А детей от нелюбимого рожать и делить их с ним, каково это? Пустяки!

Я только сейчас осознала — не просто всесильная Яга Премудрой нужна, а чтобы с запасом было, ну, с заменой. Если я не справлюсь, чтобы дети мои за меня постояли. Как бы все ни повернулось, я не сомневалась, не бросит моих деток веректрисса, к рукам обязательно приберет! Потому-то и хочет всесильная, чтобы замуж поскорее вышла и богатырей нарожала. Остальных в академии не пожалеет ради еще одного шанса в виде малолетних ежек и богатырчиков, что будут воском в ее руках.

Я уже начинала понимать образ мыслей и действий Премудрой, возникало подозрение: а не пустила ли она в расход родителей двух золотых молодцев, чтобы сирот, наделенных силушкой, получить? Как оно там у Финистов бывает? Одно поколение сгорает, трансформируясь в пепел, а другое из него выходит? Сложно-то у них как все, метаморфы ведь, блин-оладушек, только им подобное под силу. Так что не имело смысла Василисе щадить Финистовых родных, когда двух пешек можно получить, а дойдут до другого края доски — ферзями станут. И так с каждым богатырем и каждой ежкой в академии.

Расчет Василисы был абсолютно верен. В любом случае пострадаю только я одна, остальные спасены будут. Малая жертва, крохотное, незаметное зло на фоне всемирного навьего ужаса.

— …И воспитаны они на заграничный манер, — продолжала гнуть свою линию веректрисса, мне же от каждого ее слова тошно было. Сердце мое чернело, злом и ненавистью наливалось с каждой лживой фразой, обещающей недостижимое счастье, которого никогда не будет. Только глупые и доверчивые ежки могли повестись на подобное. — Финисты ясно-соколы — кавалеры галантные и приветливые, к дамам с особым пиететом обращаются, не то что сыромятные богатыри. Красивы как картинка, умны, веселы. Лучших спутников и придумать нельзя! Поспеши, Ладдушка, другие уведут, вижу я, как на Финистов девицы, что с тобой в комнате ночуют, смотрят. Уведут, ох уведут!

«Ах ты, тварь, — скрипнула я от досады зубами. — С верными врагинями-ягинями меня перессорить и развести хочешь? Чтобы я совсем одна на белом свете осталась, с нелюбимым мужем детьми связанная, да долгом с гробом хрустальным?»

— Замуж за Финистов скорее выходи, а то со зверотырем останешься. Вот еще одна чуда-юда упорная, слов русских не понимающая. И откуда только такие берутся настырные, — фыркнула носом веректрисса. — Ишь ты, в богатыри ему захотелось! А по морде лица располосованной — как есть разбойник. Из злодеев он, каждому это ясно, кто хоть раз взглянет. Исправляйся — не исправляйся, а происхождение не скроешь. Где это видано, чтобы злодей в богатырях ходил? Да делать нечего, пришлось брать, потому как все испытания Черно Быльские он прошел. Вредный, беспринципный, чуть всю Черно Быль не своротил на сторону. «Я исправиться хочу! Во мне кровь богатырская есть! Пусти меня в академию!» Орал на всю пустыню, нечисти аж дурно стало, и пепел перевернуло. Пришлось взять на обучение при одном условии, — шмыгнула носом обиженная веректрисса и губу так вперед выпятила, что сразу стало понятно: уел ее этот зверотырь и в печенках уже сидит, иначе с чего бы всесильной жаловаться? Ай да молодец богатырь!

— Наглость и хамство, присущее злодеям, не исправить нашей бабаягской кровью. Зло к злу тянет, как ни перевоспитывай его. Ты смотри, Ладдушка, со злодеем свяжешься — и дети такими же будут.

«То есть сильными, выносливыми, магии не подвластными, такими, которых никто не обидит, а они сами — кого хочешь?» — шепнуло мое почерневшее от ненависти сердце, а ненавидела я сейчас так, как никогда в жизни.

— Уж я-то знаю, как оно бывает, со злодеями только свяжись… — вздохнула веректрисса, и это была первая искренняя, за долгое время наболевшая эмоция, что я видела от этой жестокой высохшей женщины. — Ну, ступай, девонька, ступай, — помахала мне кистью, прогоняя прочь, сморкавшаяся в платочек веректрисса. А платочек не простой, черный с серебряной вышивкой в виде паутины и паучком в углу, знак злодейского клана, видать, не просто платочек: подарочек от милого. — Да прямо к ясно-соколам иди, пока ежки там твоих женихов не поделили. На тебя только надежда. Не поступишь как надобно — ничего после выбора твоего не будет, одна пустота да навьи с дремами и марами.

Уходя из веректриссиного кабинета, я все-таки оглянулась и увидела, как Премудрая к тому платочку щекой прижимается, а в глазах не единой слезинки!