Баба-Яга в Ведовской Академии, или Кощеева Богатыристика

ГЛАВА 9

Все жрали.

Никаким иным словом нельзя было объяснить то, что происходило в корчме. Вырвавшись из стен академии, словно из тюремных застенков, адепты обоих полов наверстывали упущенное, поедая все, до чего мог добраться их голодный взор.

Даже светловолосая эльфоподобная ежка, что питалась воздухом, наверстывала недоеденные калории.

Хозяина такая прожорливость адептов не смущала, он тащил все, что было в его закромах. Все принесенное им оседало в карманах, сумках и мешках адептов, ежки и богатыри, как хомяки, рассовывали снедь по всем щелям.

При мне один из бронированных рыцарей, не стесняясь, засовывал булочку в гульфик.

Ежки тайком распихивали сухари по запазухам, от чего женские фигуры приобретали особенно соблазнительные очертания.

Короче, они друг дуга нашли — еда и адепты.

Через неполную секунду я поняла: только деревня была единственным местом, где адепты могли подкормиться, в академии их ждало голодное вымирание. Оттого ежки с витязями так и рвались в дозор.

Когда продовольственный запас был сменен на все возможные магические услуги, обереги, декокты и прочую колдовскую дребедень, наш отряд, облегченно выдохнув, уселся за стол неспешно попивать чаек, лениво макая в него сушки.

Меня же поразил не полноводный поток деревенских, ломанувшихся в корчму после адептов и отвлекших тех от еды. Меня удивляло другое: а что, у них ни в деревне, ни в округе вообще нет ни Бабы Яги, ни мага, колдуна, волшебника или какого завалящего предсказателя (нужное подчеркнуть)? Отчего деревенские набрасываются на недообученных ежек, как голодный адепт на кашу, лишь бы получить у них магическую помощь?

Это было невероятно странно. В сказке в любом государстве, хоть и тридевятом, под каждым кустом или камнем найдешь по Яге, чародею или магу, а здесь… ну просто Черно Быль! Исчезли все маги, волшебники, ежки и чародеи.

«Да, видно, еще и дефицит героев!» — скрипнула я зубами, увидев, как вокруг чавкающего кашей зверотыря собираются, словно стая мелких хищниц, деревенские красавицы, все сплошь в новых платьях и с лентами в волосах. И как только успели? Ведь каждая, я готова поклясться, всего минуту назад доила корову или навоз убирала!

Впрочем, зверотырь больше обращал внимание на миску каши размером с тазик, чем на томно вздыхающих вокруг него девиц.

«И как их только его косая волосатая морда не пугает?» — подивилась я.

Немного смущало богатое застолье и ленивое безделье, которому уже не один час предавались мы, даже и не собираясь избавлять деревню от нечисти. Впрочем, ее и не наблюдалось, окромя домашнего огненного демона, что в камине корчмы обретался, вместо привычного всем в изнанке красного петуха.

Тогда зачем мы здесь? Не для того же, чтобы набивать желудки? Или строить глазки деревенским девицам!

Упакованные в броню витязи умудрялись стрелять томными взглядами по девицам сквозь узкие щели в шлемах, и то верно: прицел четче и призывные взгляды бьют точно в девичьи сердца, а не ложатся кучно.

Я ревниво зыркнула на зверотыря, но того больше занимала вареная бычья нога, чем висящие на нем девицы, к которым, я с тревогой заметила, присоединились зрелые и опытные деревенские бабы, видно, из вдов пооборотистее. Они гроздьями вешались на его мускулистые руки, вдесятером силясь оторвать от застолья и увести в более интересные постельные места. Но так и не могли отодвинуть богатыря от вожделенной трапезы, и убрать развращающие мужика тарелки тоже не сумели, зверотырь вцепился в них мертвой хваткой, только рубаха трещала на напряженных мускулах.

Зверотырь ел так, словно заедал какое-то горюшко-печаль. Неожиданно я порадовалась, что вместе с нами в кладовой была еще и еда, а то нашли бы только мои обглоданные кости.

От сытой лени всех отвлек ядовитый вопрос старосты деревни:

— Чего сидим? Кого ждем?

Начальственные нотки не смутили адептов, те дружно повернули головы в сторону громко чавкающего богатыря. Открывшийся вид вселенского голода заставил замолчать даже ехидного старосту.

Всем, даже требовательному старосте пришлось подождать, когда богатырь насытится, вытрет миску похлебки караваем хлеба и, облизав палец, соберет со стола последние крошки. Только после этого состоялось короткое совещание, из которого я поняла, что сегодня полнолуние и в деревне завелась «собачья страсть», что бы это ни было, и нас, адептов, взамен за снабжение академии вызвали избавить жителей магическими средствами от этой напасти.

О как! Может, и поедим, если справимся с заданием. Обещана была телега еды, если никто не пострадает, и все с энтузиазмом приняли эту весть.

Выйдя на улицу, я обнаружила, что вечереет, за набиванием животов мы провели полдня.

Люди вокруг усиленно стучали молотками, хлопали ставнями, с визгом запирали дверные задвижки и, судя по звукам, подпирали все входы и выходы в жилище, всем тем, что попадалось им под руку: бревнами, мебелью, дородными женами.

Только бравые парни, чтобы покрасоваться перед девками, вызвались патрулировать улицы деревни. Самих же девиц, преимущественно незамужних, брачного возраста, согнали со всей деревни в эквивалент местного клуба — сарай и усадили за пряжу и шитье. Впрочем, помещение было достаточно просторным и светлым.

Поиски загадочной «собачьей страсти» мы почему-то должны были начать за частоколом деревни.

— Приятной прогулки! Если что — кричите! — И ворота с громким хлопком и ясным намерением не открываться до рассвета закрылись за нашими спинами.

Неладное я заподозрила тогда, когда адепты из моей группы все как один достали из разных потайных мест учебники и зашуршали страницами.

Кажется, никто не знал, что такое «собачья страсть», оттого сразу стало еще страшнее. Я наклонилась над избушкой, дунула в трубу, прочищая, и заговорила шепотом, обращаясь к домовой чисти:

— Эй, там! Учебники читали?

— УГУ! — донеслось из трубы.

— Что за напасть такая?

— НЕ ВЕДАЕМ! — был ответ. Я цокнула языком. Ну совершенно бесполезная чисть! То они вместо хозяйки скатерть обедом кормят, то ответ на вопрос отыскать не могут, хотя натаскали полную избушку учебников — не дом, а библиотека на ножках.

Судя по тому, как один адепт за другим печально закрывал учебники, ни в одной из книг ответа не было. Что ж, придется самостоятельно выяснять, что за зараза такая, навьими насланная.

Дернув поводки избушки, я осмотрелась. Вокруг одно и то же: покосившийся частокол со щелями и лес, что огибал деревню с краю. Пожав плечами, я наугад выбрала сторону и направилась в дозор.

Постепенно все алкавшие знаний адепты долистали свои бесполезные книжульки и от нечего делать присоединились к бредшей в неизвестность мне. Где-то за частоколом горели факелы и хвастались своей смелостью деревенские парни, а здесь было темно, тихо и сыро, это туман неспешно наползал из леса. Рядом бряцали доспехами рыцари да бурчал животом зверотырь.

Под мерный звон и недовольное рычание богатыря я задумалась о своих проблемах.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто устроил мне такую веселенькую жизнь, перевернув все с ног на голову.

Меня только поражало, как все ловко проделано. Словно до меня еще было отработано сто раз.

Мать мою делом заняли. То есть родных моих устранили. Но с этим я еще разберусь. Вообще не проблема, была у меня на этот счет одна мыслишка. В академии ведовства и богатыристики лекции длинные, скучные, а самое важное из материала для меня чисть выбирает и в свитки переписывает, короче, было время все обдумать и придумать, как мать мою спасти.

Следующее — это то, как легко и быстро в академии для меня тепленькое местечко нашли и сразу необученную меня запихнули на второй курс. Видно, чтобы побыстрее учебу окончила.

Инициироваться мне не дали, то есть силу я пока не обрела, но все в академии было направлено на то, чтобы это произошло как можно скорее. Начиная от покупных свиданок по официальным справкам и кончая развратными спаррингами по отработке групповых поз для борьбы с нечистью.

И поверх всего этого вишенкой на торте: мое виртуозное похищение. Вроде бы случайное. Мол, нашли мы тебя случайно, красна девица, последняя Яга изнанки. Пакуй чемоданы, мы тебя из рук злодея спасать пришли! И не подкопаешься. Все чисто выполнено было, так что потом с кристальной совестью можно все чин чином в доказательства представить: мол, из лап самого Кощея-злодеича тебя вырвали, чтоб ему, предателю такому, нечисть печень выгрызла, а ты не рада своему избавлению, неблагодарная. Что братья-акробатья ловко и провернули.

Хотя я готова была поклясться: истинных планов веректриссы не знали даже Финисты ясно-соколы.

Только я обо всем докапывалась, чай, не дура полная, хоть и из реальности прибыла.

Верховную всесильную Ягу Премудрая делала. Все только для одного этого и было создано — и академия чудная эта, и царевичи-королевичи геройские, женихи на любой выбор для скорейшей инициации.

Меня возмущало лишь одно: почему девки-ежки такие дуры и не видят, что мы в этой академии словно в темнице сидим и на закланье нас готовят? И застенок этот академический такой, что просто так не вырвешься.

С одной стороны — Черно Быль не проходимая, с другой — нечисть, заряженная навьими, по деревням ползает, народ губит. Чем дальше от академии, тем толще и упитаннее зло.

И мы тут между нелюдями и витязями, словно между молотом и наковальней. Или твари темные тебя подерут, или сердце твое витязь украдет, а все одно: гибель неминуемая — неестественное скорое обретение силы, а дальше… что дальше? Вот это пугало меня больше всего, потому что непонятно было, для чего веректрисса все это делает. Не для того же, чтобы с нечистью сражаться? Мы и так ее активно давим!

Последнюю мою мысль прервал тонкий заливистый визг. Там явно кого-то били, но точно не нелюдь. Ни одна нечистая сила так не орет, окромя баньши, а они здесь не водятся.

Если бы потом визг не перешел в мужские возгласы негодования и ругань, я бы подумала, что визжала девица.

А за частоколом и вправду вопили на разные голоса.

Мы ринулись на крики, однако в ту же секунду закричали на другом конце деревни. Мы заметались туда-сюда. До ворот далеко, а через частокол не перепрыгнешь.

Один Скел Черепов, отчего-то еще злее, чем прежде, сориентировался первым и ринулся напролом сквозь бревнышки, да действительно прошел на ту сторону, оставив после себя оседающее облако щепок и дыру в заборе, по очертаниям больше похожую на гору, чем на человека.

Выли, кричали и вопили уже по всей деревне. По улицам в страхе метались, визжа, как девицы, бравые деревенские парни.

И непонятно было, кто на кого нападает, потому как нечисти по-прежнему не видно.

Все беспорядочно метались туда-сюда, сталкиваясь и падая на землю, но тут же вскакивая и несясь куда глаза глядят.

Внезапно я поняла, что в панике и толчее я потеряла своих спутников. Где-то далеко рычал зверотырь, а рядом пищали витязи, но никого из них я не могла отыскать взглядом.

Прямо на моих глазах одна из ежек метнулась за угол избы и тут же с криками выбежала обратно и понеслась прочь. Противника по-прежнему не было видно, и от этого я начинала паниковать. Кого разить вынутой из ножен сковородкой?

Когда навстречу мне из-за угла вывернул ревущий во все горло зверотырь и понесся на меня, я и вовсе выронила оружие. Благо я давно свое чугунное средство усмирения нежити на перевязь повесила, так что до земли сковородка не долетела, но больно ударила меня по коленке, приводя в чувство. Завопив во все горло, я развернулась и дала деру от богатыря.

Я бежала со всех ног, а топот богатырских сапог нагонял меня. При всем желании я не могла бежать быстрее, чем Черепов с его перекачанной звериной мускулатурой. Поэтому в какой-то момент я, почувствовав, как меня хватают за ногу, споткнулась и покатилась по земле. Когда затормозила, увидела ползущего на четвереньках богатыря, с протянутыми руками, молча, одними глазами, молящего и просящего о помощи.

От этой картины я закричала во всю мощь легких.

Но завопить меня заставил не испуганный вид зверотыря, хотя и он тоже. Это что за страсть такая испугала этого детину, что он бежал за мной, а потом полз, чтобы выпросить помощи?

А страсть эта, поднимая пыль лаптями и кожаными черевичками, неслась за ним следом, и имя ей было ЛЕГИОН.

Легион незамужних свободных девиц, молодок и вдовушек, каждая при параде — нарумяненная, с венками и лентами в волосах. И вся эта толпа стремительно настигала нас.

— С-с-спаси! — прохрипел богатырь до того, как вся стая хищниц набросилась и облепила его.

— А ну разошлись! — завопив во все горло, бросилась я на помощь, все-таки это мой защитник погибал там под горой женских тел. Как бы я ни тянула за волосы и одежду распоясавшихся девиц, так и не смогла оторвать от богатыря. Намертво вцепились пиявки!

Нас спасли деревенские парни, что толпой с криками «ВА-А-А-А»! высыпали на улицу из-за ближайшего дома.

На секунду все застыли. А парни уставились на замерших девиц, потряхивая головами и лупая зенками, словно им что-то застилало глаза или они не верили им. Все выглядело так, будто они ни разу не видели такую толпу девиц, живущих в их собственной деревне, между прочим.

Атмосфера внезапно сгустилась, как и понимание в глазах парней. В их взгляде я видела прям-таки вспыхнувшую надежду. Только на что — непонятно.

Ощущение полного осознания накатило словно гроза. Когда сначала она накапливается и сгущается, а потом разрывает небеса с грохотом и вспышками молний. Так и парни, почуяв изменения в атмосфере, уже с иными, более оптимистичными криками «АГА-А-А!» понеслись на девиц, которые почему-то решили спасаться от друзей детства бегством, которых, между прочим, знали как облупленных.

Свернувшийся будто улитка богатырь распрямился и встряхнулся, сбрасывая со спины особенно упорных безмужних вдов, которые карабкались на кручу мышц зверотыря и пытались почему-то добраться до его лица.

Все то время, пока я его отважно защищала, витязь благополучно прятался под собственным пузом, а как с кряхтеньем распрямился, так взял с места в карьер, не забыв и меня прихватить с собой.

Рассыпанные вдовы поднимали с земли себя сами, а меня, подхватив за шкирку, понес богатырь.

И опять все понеслось, и я понеслась вместе со всеми, перебирая ногами в воздухе и убегая неизвестно от кого.

Что за чертовщина такая? Все орут, визжат, бегают кругами и опять ничего нечистого на горизонте не виднеется окромя запашка.

А как воняло-то в деревне! Коровы и то пукают более цветочно-травяным запахом. По всей округе нестерпимо смердело гнилым мясом и мертвечиной, будто в полуденный час на поле брани, где полегли все до последнего богатыря и лежали уже не одну неделю. Или в банный день, когда эти самые тридцать три богатыря поснимали сапоги со своих натруженных геройскими подвигами ног и развешивали портянки сушиться. В общем, тот еще запашок был: мухи, привыкшие к навозу, учуяв этот дурман, замертво падали в полете.

А самое главное — это зловоние как-то странно действовало на мозги.

Как только мы, сделав круг по деревне, вылетели на площадь, я решила вопрос быстро и безжалостно, потому как тяжкий дух, вонь и прочие манифестации были первым проявлением особо злющей нечисти. Задрав юбку, я стащила панталоны и повязала их себе на лицо наподобие намордника, крепко завязав штанины на затылке.

Сразу полегчало. И в нижних отделах тоже. Там теперь не только легко и свободно было, но и гулял прохладный ветерок. Но все это было не столь важно перед лицом грозящей нам опасности. Видать, здесь не просто нечисть шалит, а совершенно окаянная сила бедокурит, и сладить с ней никто не может, раз ни в одном учебнике средства избавления не написано.

Зверотырь растерянно крутился вокруг своей оси, не зная, что делать и куда бежать.

Я же, избавившись от нечистого наваждения, бросилась на подмогу остальным — и вовремя, половина наших уже, считай, погибла.

И вообще, не только наши, но и деревенские, что уже не носились кругами по деревне, вели себя как-то странно… тихо… и умиротворенно.

Последнее вселяло в сердце особенно противно-липкий страх.

Я подошла к сгорбившимся, сидящим прямо на земле нашим, и осторожно тронула за плечо одного из бронированных витязей. Ноль реакции. Потянула сильнее и…

Сердце ушло в пятки от стомегаваттного лучезарного счастья, написанного на рыле богатыря.

Витязь сидел на земле, скрестив ноги — шлем его валялся поодаль — и на манер «мы хотим ее, мы жаждем, моя прелес-сть, прелес-сть…» поглаживал бок крынки.

У меня волосы встали дыбом от этой картины. Совсем рядом одна из ежек с облегченным вздохом абсолютного и всепоглощающего женского счастья прислонялась к факельному столбу и с умилением поглядывала на пылающий огонь. Лицо ее и губы были частично обожжены. Видно, от особо жарких поцелуев.

И так обстояли дела с каждым, кто не бегал кругами по деревне.

Только объект всепоглощающей страсти, вожделения и любви у каждого был свой.

Здесь присутствовали куры, утки, гуси, швабры, котелки, башмаки, скалки, оружие ревнивых жен, изврат-то какой! Наблюдалась даже некая патологическая тяга к предметам, особо не любимым в обыденной жизни. Таким как кирка, лопата, плуг, серп и прочим орудиям тяжкого деревенского труда.

Что удивительно, животные и вещи отвечали занедужившим той же влюбленностью, словно разумные и живые.

Та еще собачья свадьба. Запредельная и необъяснимая чертовщина.

Поодаль обнаружился богатырь в пестром наморднике. Кто бы знал, что у зверотыря столь пошлые подштанники в крупное сердечко цвета пылающего сердца.

Витязь ходил среди влюбленных парочек и ничего не понимал, но, видно, чувство холостяцкого ежа у него было развито на ура, поскольку он, словно уж, намазанный маслом, избегал всех попыток связать себя этой заразной страстью.

Течение болезни было понятно, но вот причина и происхождение неизвестны. Болезные каким-то образом подхватывали любовную горячку и, судя по широкому, бессистемному разбросу предпочтений, влюблялись в первое попавшееся на глаза.

Кто насылал подобные болячки, что несчастных температурило так, что они готовы были лизаться и с огнем, и с острым лезвием — непонятно, но ясно только одно: плющило заболевших не по-детски.

Требовалось собрать полный анамнез и не заразиться самим. Стоило представить, как я милуюсь со сковородкой, так аж противно становилось, хотя у нее очень гладкая и обтекаемая ручка. Я тряхнула головой, прогоняя идиотские мысли.

От сбора сведений нас отвлекла толпа бегущих девиц, сделавших круг по деревне и ворвавшихся на площадь.

Мы с богатырем, не сговариваясь, подхватились и побежали прочь, но не тут-то было. Нам навстречу неслись деревенские красно-молодцы из тех, что еще остались без пары.

Две волны схлестнулись, взяв нас в кольцо.

И понеслось! Вот тут-то мы собрали анамнез по полной, а вместе с ним нам еще отсыпали тумаков с пинками.

Одно радовало — мы воочию увидели, как происходит заражение. Радостно было от одного того, что демонстрировали не на нас.

Маниакальная влюбленность закреплялась и подкреплялась поцелуем.

Парни и девки сливались, словно две половины одной монеты. Некоторым везло меньше.

Прямо на моих глазах деревенский олух споткнулся и промахнулся мимо девицы. Не удержав равновесие, пошел на посадку и впечатался лицом прямо в истоптанный песок деревенской улицы. Но тут же без промедления вскочил и пополз на четвереньках, попутно нацеловывая драгоценную пыль. Возился в ней, будто свин, сгребал ее кучкой для лучшего проявления своей преданности.

Меня еще раз передернуло от ужаса.

Половина дерущихся за брачное счастье выглядела и вела себя будто пьяные. Те же, кого уже накрыло, становились по-собачьи преданы объекту своего вожделения, тихи и безразличны ко всему.

А нас одолевали толпы деревенских.

Больше всего отравленные любовной горячкой реагировали на крупную добычу навроде богатыря. В тени его гигантского влияния меня практически не замечали.

А случайно елозившие по мне поцелуи, видно, не шли в счет. Вероятно, с живыми существами это работало по принципу из губ в губы. Правда, я уже лишилась фартука, воротника, носового платка и пояса. Счастливцы, урвавшие от моих щедрот драгоценные фетиши, теперь тихо сидели на песке, предаваясь своей страсти.

Мелькнула мысль быстренько переженить одну половину с другой, тем самым успокоив. Чего проще? Взял двоих, столкнул лобиками — и все, есть контакт и полное успокоение.

Но я тут же себя одернула: а ну как заклинание собачьей страсти снять не удастся? Что тогда?

Взгляд мой упал на зверотыря, я вздрогнула и вопреки своей воле бросилась к нему.

Ну уж нет! Ни одна бешеная девица не поцелует богатыря без моего ведома, пока он находится под моей защитой!

Я самоубийственно храбро метнулась наперерез оголтелым девам, что лезли на зверотыря и успела-таки в последний момент!

Стоило одной девице по головам своих товарок добраться до зверотыревой морды и сорвать с нее защиту, как я стремительно просунула между девицей и богатырем сковородку.

Пораженная в самое сердце искренней и чистой чугунной любовью, девица вцепилась в сковородку и отвалилась от богатыря, как насосавшаяся крови пиявка.

Спасенный витязь подхватил сорванную защиту и обмотал вокруг головы будто шлем, оставив только щель для глаз. Но на нем уже висли другие девицы и даже пара парней.

Толпа завизжала еще громче, увидев, что последняя приличная жертва ее любвеобильности становится недоступной, и набросилась на богатыря с небывалой яростью. От чего я совершенно растерялась: сковородок у меня больше не было.

За моей спиной, чуть не пробив мне голову, упало бревно, отрезвив меня и выведя из ступора. В последний момент зверотырь выбросил руку из кишащей незамужними девами каши-малы и, схватив меня за грудки, рванул на себя.

А позади приземистый деревянный терем, принадлежащий, видимо, старосте, трещал и крошился, осыпая все фонтанами щепы.

И в конце концов раскололся напополам, явив миру густой лес колючек за неимением листьев, переплетение веток и рой пестрых цветов.

Стоило терему рассыпаться на бревнышки, оттуда пахнуло и вовсе нестерпимым зловонием. Миазмы, вырвавшиеся из дома старосты, поползли по площади и распространились по всей деревне.

Слабый ветерок не спешил уносить приторный запах гниющей плоти, а стелившиеся по земле кольца пыльцы не давали унести прочь частокол, окружавший деревню.

Цветок растения, выползшего из преисподней, больше был похож на львиный зев, но по свисающей из зубастой пасти нитке слюны и шевелящемуся языку я бы назвала эти цветы собачьим зевом.

А дьявольское дерево, раскинув во все стороны колючие ветви, цвело и пахло прямо посреди деревни. Его непрерывно растущие тугие побеги стремились ввысь прямо из глубоких трещин в земле, которые, вероятно, вели в иные адские пенаты.

Гибкие плети-руки, разгоняя кольца ядовитой пыльцы, ползли по земле, хватались за все подряд и тащили к себе.

На моих глазах один из деревенских парней, обнимавшийся со шваброй, подхваченный лианой, будто влюбленный баран, ничего не замечая и не сопротивляясь, пополз к дереву.

Когда тень раскидистых ветвей накрыла несчастного, уже было поздно. Его лицом завладела пасть собачьего цветка и намертво присосалась.

Такой же смертельный поцелуй получила и швабра, я посочувствовала несчастной.

Цветок оторвался от стебленожки, засох и упал. Вместе с ним рухнул как подкошенный и деревенский парень. Бледный, истощенный, лишенный всех сил и счастья.

Одно радовало — несчастный, похоже, остался жив, но лишился всех положительных эмоций и теперь лежал, разлученный со своей возлюбленной шваброй, тихо поскуливал и лил слезы.

А на проклятом навьими растении уже раскрывались новые бутоны.

И эта лианоподобная, сучковатая (вовсе не от слова сук!) тварь уже протягивала свои гибкие ветки к зверотырю. Богатырь, прижатый к земле горой цепляющихся за него дев, рычал, скалил клыки и мотал головой, но так и не мог прогнать запах дурман-цветов из своих ноздрей.

От тысячи поцелуев голову и морду зверотыря закрывали подштанники в сердечко, чего нельзя было сказать об остальных частях тела, которые подвергались безудержным ласкам. Девицы ползали по богатырю, словно мухи по сладкому, облизывая и зацеловывая все доступные места зверотырева тела, стремясь запечатлеть на его губах сладострастный поцелуй и слиться в идиотско-счастливом экстазе.

Но богатырь не сдавался, ревел и полз прочь от женатой жизни, на нем уже трещала одежда. Не выдержав, лопнул на пузе ремень и разошлись по шву портки. Незамужние девицы рвали добычу в клочья. Каким жестоким извращениям подверглись оголенные тылы богатыря, я упоминать не буду. Важно было то, что, несмотря на обмотанный вокруг лица намордник, приторный запах собачьей преданности проникал в ноздри и мозг богатыря.

Да я и сама чувствовала, как меня начинает, вопреки надетым на лицо подштанникам, неумолимо тянуть к столбу, торчащему рядом. В голову приходили мысли, что это самый красивый столб на всем белом свете.

Ведро, валяющееся на земле, тоже было ничего, так и хотелось прикоснуться к нему губами, а вон там поодаль лежала кочерга, не в моем вкусе, но тоже вся из себя такая притягательная. К ней-то я и направилась.

Если и дальше так пойдет, то все мы здесь очень скоро переженимся на первых попавшихся вещах и сельскохозяйственных животных. Морок этот продлится целый год, пока цветет собачья страсть, до зимы и холодов, по крайней мере, точно. А если эта испоганенная влиянием навьих фитодрянь еще и холодоустойчивая… Я даже боялась думать, что тогда.

Схватив кочергу, я глубоко вздохнула и направилась к зверотырю. Надеюсь, мой спаситель меня поймет и не будет держать на меня зла.

Два мощных удара заставили богатыря ойкнуть и отпустить девицу, с которой зверотырь играл в игрульку «перетяни друг друга». Непонятно было, кто кого и к кому тянет, а кто кого к себе притягивает.

Вроде бы девица настырно тянулась к богатырю, вцепившись в него когтями и выпятив губки бантиком, богатырь изо всех сил старался оттолкнуть от себя хищницу, но губы тоже складывал бантиком, хоть и воротил морду в сторону, это было видно даже через намордник из подштанников. Подобное двуличие меня и выбесило.

Я на всякий случай заранее решила, что во всем виноват противоположный пол, то есть богатырь. Рожа страшнее, чем у гориллы, но даже на такого «красавца» девицы и без собачьего морока гроздьями вешаются, а я ревную, между прочим. Это мне его в защитники отрядили, а не кому-нибудь еще. Не по деревенским девкам ягодка зверотырская.

Вот защитит он меня от всего и вся, вернусь я с победой домой, в родную изнанку, тогда зверотырь может и остальных на свое здоровье защищать. А то ишь как бережно от девицы отбивается, чтобы вреда той не причинить. Поэтому я била витязя от всей души, не скупясь, все ему, бабнику, на пользу пойдет. Пусть знает — сначала долг, а потом вдовы и девки деревенские!

Отпущенная богатырем и отравленная влиянием чудо-деревца, девица плюхнулась на землю и приложилась пятой точкой о дорожную пыль. Теперь синяк будет, не иначе.

Однако прямо на моих глазах девица энергично вскочила и ну обниматься с дорогой под нашими ногами.

О боже! Не знала, что оно еще и через пятую точку действует! Теперь я боялась даже присесть на лавочку. Вот так сядешь да на всю жизнь с ней вместе и останешься.

Зверотырь же, шипя от боли, потирал отбитые культяпки, которыми лапал девицу. Я же со всей силой своей любви приложила ему кочергой между глаз. Кочерга погнулась.

В голове героя явно прояснилось. Прямо по глазам, в которых мелькнула искорка стыда, я видела, что морок спал. Правда, ненадолго, неполная минута — и взгляд богатыря стал затягиваться поволокой, а губы стали препротивно складываться в трубочку и тянуться ко мне.

Я ударила с новой силой — наичистейший взгляд, полный осознания и понимания. И снова наползающая пелена дурмана. Я тяжко вздохнула: чего только не сделаешь, чтобы спасти свою жизнь и шкуру своего защитника. Рука опустилась снова.

Богатырь полз на карачках, медленно, но верно подбираясь к корням дьявольского дерева с твердым намерением вцепиться в ствол и выдернуть растения с корнями, какими бы те длинными не были. И я не сомневалась, что это зверотырю удастся, если только не помешает цветочный дурман, желтыми спиралями струящийся по земле. Богатырь не сдавался, а вот у меня было меньше решимости.

Я, как никто, понимала, что надолго ни меня, ни кочерги не хватит. По дороге я подхватила еще и деревянную скалку: для усиления эффекта прочищения мозга и обрабатывала ей зверотыря что есть силы, пока тот целеустремленно полз к дереву. Только силы эти меня покидали.

Вещей тоже хватило ненадолго, первой сдалась скалка, за ней — изогнутая восьмеркой кочерга.

Мы продолжали целеустремленно ползти на карачках, потом по-пластунски. Но приблизились только на половину расстояния, когда резко осознали, что нас непреодолимо тянет ко всей окружающей среде, вместе взятой. И неважно, что это — пыль под ногами, камень или коровья лепешка. От открывавшихся впереди перспектив меня передернуло, и я, вскочив, в страхе прижалась к зверотырю.

Богатырь, кажется, тоже осознал, что это конец.

А вокруг нас все любились — кто с чем и кто как. Наши намордники пропитались отравленными парами, и я больше не ощущала в себе сил сопротивляться.

Мы так и стояли, прижимаясь друг к другу.

А когда накрыло окончательно, я схватила зверотыря за волосатую морду. Погибать — так вместе!

На балде у заботливого монстра медленно, но верно росла россыпь шишек — моя отважная, но неудавшаяся попытка спасти его и себя.

Мы посмотрели друг другу в глаза с полным пониманием проигранной битвы, а значит, и нашего конца.

Пока не стало окончательно поздно, я решительно сложила губы трубочкой и приблизилась к богатырю.

Все лучше, чем сковородка или кочерга. Этот хоть защитить сможет, не красавец, конечно, Кощею и в подметки не годится (чтобы последнему дырку от бублика полюбить!), но зато очень заботливый и преданный, а с лица воду не пить.

Мы стояли на коленях друг напротив друга — последняя пара, не влюбленная друг в друга беззаветной собачьей влюбленностью, и дружно прощались с холостой жизнью.

Как вдруг, ломая весь прочувствованный момент нашей гибели, на площадь влетел домик. С несчастным явно было что-то не так. Это неожиданное появление отвлекло нас от прощания с жизнью, миром, холостяцким статусом и вредным спутником. Мы замерли в миллиметре друг от друга, выпятив губы трубочкой и скосив глаза на бешеное жилище.

Домик скакал на одной ножке, как ненормальный, то и дело поджимая коленки, метался по площади и никак не мог найти искомое.

Ощущение было, что еще чуть-чуть — и избушка не выдержит, лопнет и забрызгает всех бревнами.

На наших со зверотырем лицах отразился ужас: и бабаягское жилище проняло!

А домик в нетерпении наворачивал круги и зигзаги по площади, пока не увидел торчащий посреди ствол дьявольского дерева, и метнулся к нему. В единый миг облегченно задрал две из четырех куриных лап и…

Снизу открылся люк, оттуда вылезли вполне себе знакомые ежиные лапы и вылили полную лохань кислотного зелья под кошмарное дерево. К небу взметнулся сизый дымок. Избушонок явно почувствовал себя легче. А вот дерево вздрогнуло и застонало, вырвало из земли корни и брезгливо попыталось отряхнуть, но было уже поздно.

Неудержимый поток ядовитого зелья в сто домовых рук и две ежиных лапы лился и лился из подвального люка избушонка, заплескивая все вокруг и портя потустороннюю экологию.

Домику прямо на глазах явно легчало, а вот собачьей страсти — не очень.

У дерева начался неудержимый листопад. Вероятно, древесный эквивалент тошноты.

— О боги! Весь запас прокисших беличьих зелий! — в ужасе выдохнула я, давно запланировавшая выбросить вон отраву, но не находящая удобного случая.

Домик больше не мог держать в себе стопроцентный яд. Это нездорово, когда в избушке Бабы Яги что-то гниет или прокисает, а у многочисленных запасов колдовских зелий, что заныкали по разным углам белки, вышел весь срок годности, и теперь они отравляли бабаягское жилище. Поправочка: они отравляли дьявольское дерево, что лысело на глазах, теряя свои листья-иголки и хищные цветы.

Ежик на секунду выглянул в окно, округлил глаза от дела лап своих и…

Люк под домиком в момент захлопнулся, и избушонок, удовлетворенно потрясая лапами да резко, но дерзко царапая землю когтями, закопал нечистое дело куролап своих и потрусил по избушечьим делам.

А отравленное дерево чахло не по дням, а по минутам и секундам: серело, бурело и клонилось к земле увядшими ветвями, пока и вовсе не легло наземь и не подохло.

Мы со Скелом Череповым так и замерли в шокированно-коленопреклоненной позе, пока пришедший в себя зверотырь не начал заваливаться на бок. Только после того, как богатырь обессиленно рухнул в пыль, я поняла, что он держался из последних сил.

Я со всех ног и рук на четвереньках бросилась к зверотырю, вскарабкалась на кручу и взглянула в героическое лицо.

— Ты меня не узнаешь? — Я вздрогнула. Рожа у зверотыря была — что у китайского пчеловода, бугрилась от древесного яда и местами кровоточила, являя миру кровавые залысины. Это деревенские девицы постарались урвать кусок героя. Морда витязя силилась обрасти шерстью, да куда там, богатырь и без того по-медвежьи был волосат, и поэтому зверотырские силы регенерации пасовали перед и без того неприглядной звериной личиной. На лбу росли многочисленные шишки, и вообще, весь богатырь был как один сплошной синяк.

И да, наш герой не по-детски глючил. Я же пыталась понять, чем это я его так, скалкой или кочергой? Что лучше в будущем применять для усмирения вот таких вот богатырей? Один удар — и все, он вне игры.

За жизнь зверотыря я не боялась, если сразу после такого не умер — выживет. Немножко только отдохнет.

А вот за разум я беспокоилась, наш герой, не единожды получивший по черепку, как-то странно себя вел.

Богатырь не собирался прекращать свой бред.

— Я-то думал, ты меня сразу узнаешь… — горестно прорычал своим хриплым грубым голосом зверотырь. — Ну на крайний случай спустя недолгое время.

— Я тебя узнаю, — погладила по бугристым шишкам героя, успокаивая. — Ты наш богатырь, самый сильный в академии и во всех сказочных королевствах-государствах.

— У-у-у-у… — выл пострадавший за праведное дело. — Не та-а-ак… — Я тут же стала гладить против шерсти.

— Нет, не так ты меня узнаешь! — завывал богатырь, сокрушаясь неизвестно о чем и царапая грудь, словно у него отняли самое дорогое — типа жизнь или еще что.

Я еле-еле смогла оторвать его когтистую лапу от груди, боясь, что если и дальше так пойдет, то он доковыряет до сердца.

Ощупала несчастного: вроде существует, сердце бьется, тело кровоточит, богатырь голосит во всю мощь своих легких, аж стекла в домах трясутся, такие здоровые и полные сил герои внезапно не умирают. И что на него нашло? Побочное действие собачьей страсти? Неужели мы все-таки успели… ну, это самое, и богатыря накрыло, а меня пронесло?

Я посмотрела на зверотыря как на смертельно раненого.

— Да узнаю я тебя, узнаю! Главное — успокойся, а то не дай бог обострение случится! — увещевала я мечущегося, словно в бреду, зверотыря, а тот ревел во всю глотку и извивался. Несчастный успокоился только тогда, когда я легла на него всем телом и прижала к земле, будто закрывая от всех опасностей разом.

— Ты не один, я тебя не брошу, что бы ни случилось! — поглаживала я раненого на всю голову в борьбе за спасение сказочного мира. — Мы же команда, супротивники зла! Нам ведь нельзя сдаваться! Витязи и ежки своих не бросают! И я тебя не оставлю.

При этих словах богатырь стал успокаиваться и только тихо подвывал, затапливая поляну особо неудержимым потоком влаги, ибо богатыри не плачут, это ему пыльца от чудо-деревца в глаз попала, жжется небось.

— Ты даже не знаешь, что я потерял! — богатырь, хлюпая носом, винил почему-то именно меня.

— Коли ты потерял что, то найдем утерянное. Не ной, ты же мужик! — Я уже не знала, какие еще доводы привести, чтобы зверотырь так не убивался, не дай бог начнет в исступлении лобиком о землю биться, последняя и треснуть может. — Я тебе, так уж и быть, помогу найти потерянное.

Зверотырь словно ожил и тут же вскочил, попутно смачным сморком носа подбирая сопли.

— Обещаешь? — Видя, как витязь рукавом слезы по лицу и ушам размазывает да на меня с надеждой в глазах смотрит, я поняла, что зверотырь передумал умирать. Видно, очень дорого потерянное ему было. Вещь приметная, наверно, меч-кладенец или еще какая штука, особо любая мужскому сердцу, типа сапог-срамоходов, чтобы по бабам легче и быстрее ходилось. Этот ведь только нам, ежкам, всякие скатерти-саможранки и чугунные сковороды достаются, а мужики за то, что покруче хватаются.

И тут я засомневалась: если это артефакт такой приметный — чистый самородок, что из-за него и убиться можно или магвещь невероятной силы, то ее уже и прибрать к рукам могли. Как такую драгоценность найдешь?! Но чтобы мне, уставшей после боев праведных, не пришлось рыть могилу размером с Суэцкий канал, я готова была пообещать богатырю все что угодно.

— Обещаю! — взваливая на себя богатыря, крякнула я. — Мы же команда, хоть и с маленькой буквы!

А в следующий момент я, зажатая под мышкой умирающего, неслась, перебирая ножками в воздухе, спасать остальных. И откуда в этом пять минут назад почти покойнике силы взялись?