Безумная Ведьма

14

«Какая же ты красивая…»

Это единственная мысль, что разъедает его мозг, окисляя нейронные связи. Облегающее чёрное платье – убивало Видара своей простотой и отсутствием места для фантазий. Оно, словно вторая кожа, струилось по изгибам Эсфирь, слабо мерцая россыпью камней в искусственном свете Замка Льда.

Стоило ведьме войти в гостиную залу, Видар сразу забыл, что за книгу держал в руках и что там хотел так скрупулёзно отыскать. Пергамент обжёг подушечки пальцев, заставив взгляд спрятаться за густыми ресницами. Как хорошо, что она по большей части его не замечала. Вернее сказать, она старалась никого не замечать.

На протяжении недели он наблюдал за ней издалека, боясь быть пойманным самым унизительным способом. Со всей сосредоточенностью смотрел, как она заново привыкает к тому месту, что когда-то очень давно являлось отчим домом; как медленными шажками, словно наощупь в темноте, пытается вернуть собственную магию в стабильное состояние; как она искренне старается почувствовать хотя бы каплю из того, что чувствовала раньше.

— Я не помешаю тебе?

От невинного вопроса у Видара перехватывает дыхание.

— Всем надоело с тобой возиться? — он самодовольно дёргает бровью, отвешивая себе мысленный подзатыльник.

— Пришла твоя очередь, — раздражённо закатывает глаза Эсфирь.

Она проходит в гостиную, грациозно занимает кресло напротив него и демонстративно вытаскивает из огромного шкафа первую попавшуюся книгу. Обложка детской сказки иронично переливается под её пальцами, отчего Видар усмехается.

Пусть они по большей части грубили и подначивали друг друга, но их общение всегда доставляло ведьме необъяснимое удовольствие. Эффи понимала, что колкими словами и напускным безразличием Видар защищает себя. Ей было трудно представить, что он пережил, но даже круглая идиотка поняла бы: ему физически больно чуть ли не каждый момент существования. Находиться поодаль от него ведьма не могла. Она хотела прочувствовать каждое воспоминание, связанное с ним, искренне желала помнить чувства от их первой встречи, при первом ударе плети, когда она осознала родство душ и… когда поняла, что намеренна поддерживать каждое решение короля.

Эмоции не отзывались. Сухие фрагменты памяти заставляли чувствовать стыд. Эсфирь не знала, что хуже: не помнить совсем или знать обо всём, но не чувствовать ничего.

— Надеюсь, это не энциклопедический словарь колких слов и острот? — от её едкости стены гостиной начинают дрожать.

Видар дёргает уголками губ, скрывая улыбку.

— Стараюсь держать марку, — отвечает в тон ей. — Ты, например, знала, что можно сказать «отвали» сто двадцатью разными способами?

— Серьёзно?

— Конечно, вот тебе один из них: беседа с тобой у меня не значится в расписании.

— Какая жалость! — Эсфирь театрально переворачивает страничку книги.

Тишина падает на плечи тяжёлым грузом. Видар украдкой поглядывает в сторону ведьмы: она делает вид, что поглощена сказкой о сиренах и, кажется, так сильно, что не собирается уходить. Хочется закрыться чернотой душ от неё, сбежать, спрятаться, как последний трус. Но он терпеливо, как верный пёс, ждёт. Ждёт взгляда, ждёт поворота головы, мимолётной улыбки, ждёт, когда она всё-таки вспомнит.

Пустое ожидание убивает его. Раскурочивает сердце, выворачивает изрезанной мякотью наизнанку. Если бы она только знала, насколько он принадлежит ей. Целиком и полностью.

— Ты всё ещё здесь, — Видар переворачивает страничку, не опустив на неё взгляда.

По коже Эсфирь бегут мурашки. Фрагмент из прошлого делает безжалостный надрез в области отсутствующего сердца. Король уже вёл себя так. Немыслимо давно.

— Должно быть, мешаю тебе читать?

Эсфирь до жжения под веками хочется показать ему: она знает о том дне в библиотеке, знает, что они говорили друг другу и знает, что она одарила его Ведьминой защитой.

Только Видар в могиле видел её знание.

— Ты хотела что-то спросить? Или, может, о чём-то узнать?

Эсфирь расслабляется в кресле, не ощущая и толики враждебности от короля.

— Я просто... Все они чего-то ждут от меня, но не ты... Ты... — Эсфирь не удаётся до конца сформулировать мысль, она отвлекается на безразличную усмешку и то, как васильковый взгляд лениво возвращается к книге.

Какая-то из существенных деталей утекала сквозь пальцы. Какая – Эффи не могла постичь. Это раздражало. Но, что сильнее – она знала об их родстве душ, о том, что он действительно любит её, но... Как он мог любить и при этом быть таким ледяным, под стать фигурам из Ледяного Сада? Как она могла полюбить такой холод?

— А я читаю. Тебе лучше донимать своими желаниями других, — удивительно, но голос не звучит грубо или обозлённо.

Он безразличен. Видар не хочет видеть её, касаться и, быть может, вспоминать. Эсфирь не нужна ему. Такой вывод она сделала спустя несколько дней нахождения здесь, и к такому выводу пришла сейчас. Все, абсолютно каждый, всегда мельтешили на горизонте, надоедали бесконечными разговорами, но Видар... Он не жил их прошлым. И в минуты, как сейчас, казалось, что вообще не жил.

Эсфирь ощущала, что он всегда нависает едва уловимой тенью позади её плеч и… на этом всё. Он не искал встреч с ней, не пытался доказать их отношения, не рассказывал о прошлом, просто был. Просто существовал в новой реальности, которая безусловно не нравилась ему.

— Ты будешь говорить со мной!

Эсфирь зло проворачивает кисть, и книга, спокойной покоящаяся в руках короля, оказывается у неё.

Видар поднимает взгляд. В нём, где-то глубоко внутри, плещется неподдельное удивление. Признаться, сама Эсфирь тоже не могла и подумать, что у неё получится хоть какое-то заклинание.

— К тебе вернулась магия? — Видар в одно мгновение отталкивается от подлокотников, а во второе – нависает над ведьмой в опасной близости.

Эффи ловко прячет книгу за спиной, гордо приподнимая подбородок.

— Как видишь.

Конечно, это ложь. Она изо всех пыталась колдовать, без конца упражнялась, вспоминала все заклинания – только магия сбоила, как тогда с подушкой, что по какому-то странному завету превратилась в вазу, а не в верёвки, как того хотела Эффи.

— Не смей лгать мне, инсанис, — горячие дыхание обжигает щёку.

Приятное тепло разливается по телу Эсфирь, бурлит в венах, разжигает пламя в грудной клетке. Несчастные остатки от нитей родственных связей натягиваются, чуть ли не трещат, стремясь ближе к нему.

— Ты слышала мой вопрос? — его голос приглушённо звучит фоном.

Вероятно, Видар спросил что-то в своей воинственной манере и вероятно – не раз, но Эсфирь, как зачарованная смотрела на контур его губ, гадая насколько они мягкие – разочарованно поняв, что не знает (и не помнит) об этом.

Он был так до одури близко, словно дразня, и... так до одури красив. Она видела картинку из собственного сознания – знала, что он опасен в своей красоте, но то, что она видела сейчас — невозможно объяснить. Все произошедшие события только украсили его: в лице стало больше чётких, острых линий — коснись пальцем, и сию секунду пойдёт кровь; угольные брови на фоне белых прядей стали в разы чернее — и почему-то от осознания ситуации захотелось смеяться: он всегда ненавидел чёрный, но был вынужден жить с таким цветом волос.

Она медленно поднимает взгляд, аккуратно заглядывая в глаза. Дыхание перехватывает. Цвет его радужек снова изменился — теперь в ярко-синих, практически морских, сапфирах застряли осколки холодного василька. Чернота по краю радужки, разрослась на несколько тэррлий. И в этой тьме скрывалось животное, древнее желание.

Красивые. Какие же у него красивые глаза.

— Я в курсе, — она слышит в ответ самодовольную усмешку, тут же понимая, что каким-то образом сказала ему комплимент. — Но всё же — предупреждаю в третий раз – верни книгу.

— Ты и сам в состоянии её отобрать.

Эффи готова поклясться, она не хотела звучать так вызывающе, но... прозвучала. В глазах напротив вспыхнуло что-то опасное, настолько древнее, что этим захотелось незамедлительно овладеть.

— Боюсь, что нет.

Пальцы Видара с силой вжались в подлокотники кресла. Что творит эта ведьма? Какие планы преследует? Чего в ней больше: её или связи? И самый главный вопрос – не этого ли он хотел? Чтобы она, ведомая остатками связи, сама потянулась к нему, чтобы сама осознала: их связь — больше, чем какое-либо предназначение. Он был готов ждать её веками, только бы она приняла его.

Сейчас он старался держаться, даже несмотря на то, что её неокрепшие нити требовали слияния. Прошло слишком мало времени. Ей нужно вспомнить, не узнать. Нужно разобраться самой, а он клянётся быть всегда позади, чтобы поймать в случае падения, чтобы защитить.

Но, демон, все эти уговоры ничтожны, малы, не нужны, когда он слышит её напряжённое дыхание, когда видит, с каким восхищением она смотрит на того, кто никогда не заслуживал.

— Почему нет? — тихий вопрос слетает с её губ, но Видар считывает мольбу. Осознавая, что хочет того же.

— У меня не на столько идеальная выдержка.

И в подтверждении слов, Видар практически невесомо проводит носом по скуле Эффи. Ощущения сносят с ног, отчего он ещё сильнее впивается в несчастные подлокотники.

— Я хочу попросить тебя кое о чем.

— Я не собираюсь умирать по твоей просьбе.

— Ты несносен, знаешь?

— Ты упоминала.

Эсфирь подаётся вперёд, чтобы невесомое касание превратилось в ощутимое.

— Чего ты хочешь? — его скулы напрягаются.

— Поцелуй меня.

Два несчастных слова впитываются в кровь, разносясь по всему организму. Дважды просить не приходится. Никогда. В этом весь Кровавый Король, и Эсфирь знает об этом как никто другой.

Видар отталкивается руками от кресла только для того, чтобы уложить их под скулы ведьмы. Родственные узы берут верх. К демону все эмоции, всё, что произойдет потом. Сейчас есть только он, его родственная душа, по которой он изголодался и их связь. Связь, что застилает разум, что должна напитать их любовью, что должна оказаться признанной, для полного излечения.

Жар окатывает её тело, будто оно единственное, кто помнит прикосновения, события, всё, что было есть и будет. Видар становится центром мироздания, её сердцем, тем, кто безоговорочно сложит за неё голову. Нет. Тем, кто убьёт каждого позарившегося на их благополучие.

Чувство стыда за память отходит на второй план, когда его поцелуи становятся жарче, страстнее, когда он буквально пьёт с её губ, без возможности насытиться.

Эсфирь несмело укладывает ледяные руки на торс, запоздало осознавая, что он склонился в три погибели и, вероятно, с его ростом стоять так совершенно не удобно. Но он стоит, потеряв в этой жизни всё и найдя целую Вселенную в губах той, кто беспощадно забыла его.

— Поэтому ты держался вдалеке от меня? — рвано шепчет Эсфирь, чувствуя, как он, в одно сильное движение, отрывает её от кресла. А в следующее – прижимает к огромному книжному шкафу.

Книга с кричащим названием: «Омут памяти душ» и сказка о безответной любви сирены «Полночное сердце» остаются валяться ненужными и забытыми.

Видар чуть приподнимает её голову, очерчивая большим пальцем контур губ, а затем снова припадает к ним, запуская дрожащую руку в волосы. Кудряшки привычно заманивают пальцы в ловушку, обвивая каждый, словно облизывая татуировки, становясь второй кожей. С губ Эсфирь срывается полустон, и Видар ловит его, с особым наслаждением сминая губы. Левая рука медленно, невероятно нежно скользит по талии, поглаживая кончиками пальцев каждую выемку, ощущая жар кожи под немыслимо тонким платьем.

— Да.

Это единственное, что разбирает Эсфирь. Запоздало понимает, что единственное слово из двух букв служит ответом на ранее заданный вопрос. Она чуть отодвигает его от себя, замечая, что ядрёная чёрная кайма, живущая вокруг радужки, будто лопнула и начала окрашивать собой глаз. Но несмотря на то, что происходило с глазами — его взгляд купал каждый участок кожи в умопомрачительной нежности, ловил каждый её вздох.

Градус в комнате понизился. Вокруг Видара начали слабо мерцать чёрные души, и Эсфирь казалось, что она любит каждую из них в отдельности и вместе — только потому, что они принадлежат ему. Он был самым настоящим монстром из страшной сказки, он был её монстром, он был верен ей каждую секунду существования и ждал. Бесконечно долго ждал её. Это открытие так поражает Эсфирь, так тешит эгоистичную внутреннюю ведьму, что она сама притягивает его за лацканы камзола.

От её поцелуя он мешкает. Значит ли это, что она принимает его? Что она согласится на его предложение, которое зреет в больном мозгу уже много дней? Значит ли это, что она согласится пройти ритуал связи Родственных Душ? Сейчас не время думать об этом, но Видар считал, что после восстановления связующих нитей – они излечат память ведьмы.

Он поддевает лямки её платья, а затем припадает губами к выемке на шее, снова нагло воруя стон. Эффи сжимает в пальцах чёрную рубашку, в тайне мечтая сорвать её ко всем демонам. Видар оставляет россыпь горячих поцелуев на шее, поднимается к скуле и снова целует в губы, не давая ни малейшей возможности на вздох, заставляя все звуки впитаться в его кровь.

Видар нащупывает молнию на платье, и Эсфирь думает, что если он потянет вниз, то она просто растечётся в его руках. Стоит горячим пальцам коснуться глубокого выреза на спине и очертить линию по ткани, как шум собственной крови окончательно отключает сознание.

Только он. Всегда он. Где бы она не оказалась, что бы с ней не случилось – только он. Никто больше не посмеет отобрать его, даже если он сам вновь возведёт высокие глухие стены – она разрушит их. Лишь бы чувствовать его рядом, близко, своим.

Какой-то шум заставляет Эффи стушеваться, а в следующую секунду — Видар исчезает. Она не успевает ничего понять, будучи отпихнутой обратно в кресло.

— Брат, ты…

— Эффи-Лу…

И это последние слова, которые слышит Эффи. В комнате раздаётся рык. Страшный, утробный, похожий больше на раскатистый гром. Звук дверей, срывающихся с петель и звон битого стекла. Кромешная темнота заволакивает комнату, и Эсфирь понимает – виновник всему Видар.

Внутри грудины разгорается дикий огонь, словно собственную душу облили горючим маслом, распяли и подожгли. Она оступается, хватаясь пальцами за ключицу, попутно пытаясь вдохнуть. Голоса нет. Связки отказываются работать.

— Видар, какого хрена? — в темноте она слышит перепуганный голос Паскаля.

В ответ – предупреждающий рык. Такой, будто вожак стаи защищает своё.

— Брат, успокойся, это мы, — второй голос принадлежит Себастьяну.

Судя по звукам, он делает шаг, но затем — два назад. Боль Эсфирь усиливается.

— Они так покалечат либо других, либо друг друга, — от третьего голоса веет старостью, и Эсфирь не узнаёт обладателя.

— Сделайте что-нибудь! — паника Изекиль врывается под кожу Эффи.

Она едва слышно шипит, хотя в пору орать, срывая голосовые связки. Тьма мигом развеивается, являя страшную картину: Видар стоит в шаге от неё, волосы на макушке полностью побелели, оставив черноту лишь на затылке и мелькая ею среди белизны. Он со всей самоотверженностью закрывал её широкой спиной, а спереди – к стене, на высоту человеческого роста, прижаты руками-душами Паскаль и Себастьян. Перепуганная Изекиль держится за клинки, а рядом с ней стоит новое лицо. Приходится покопаться в знаниях, чтобы понять кто это. Всадник Войны. Он медленно поправляет чёрные одежды, а затем приподнимает руки в сдающемся жесте.

— Мы не представляем Вам и Вашей паре угрозы, господин Видар, — заискивающе говорит он.

Видар медленно склоняет голову к правому плечу, словно раздумывая, кого убить первым.

— А вот Вы делаете ей больно, — продолжает Всадник, отчего Эффи вспоминает страшное жжение, чувствуя сейчас лишь его остатки.

— Ви...дар, — ей едва удаётся сказать слово, как он резко разворачивается.

Она едва ли может уследить за калейдоскопом эмоций на жестоком лице. Глаза, полностью почерневшие, боролись с голодом, страстью, нежностью, ненавистью, желанием, любовью. Тело короля будто одеревенело, он с трудом делает несколько шагов, а потом падает на колени перед ней.

В звук ему – со стены падают Паскаль и Себастьян.

Боль Эсфирь окончательно уходит, пока она смотрит на Короля Первой Тэрры, склонившего голову, словно просящего – «Обезглавь… сделай, то, что я заслуживаю».

Эсфирь до одури хочется обнять его, успокоить. Только она опускается к нему, смело протягивая руки для объятий, как он безвольно падает в них. Дыхание Видара сановитая едва ощутимым, но ровным. Сердце медленно бьётся, а само тело кажется настолько обмякшим, будто сделанным из пластилина.

— Что Вы сделали с ним? — злость обжигает вены Эсфирь.

Она чувствует огонь. Чувствует, как пламя прокатывается по коже. Слышит, потрескивание языков в собственных волосах.

Все замирают. Только тогда ведьма понимает – огонь не кажется ей.

Паскаль ошалело пялится на сестру, отмечая, насколько заострились её черты лица. Но больше всего испугали глаза – стремительно чернеющие, один в один как у Видара. Паскаль лишь моргнул, как комнату затопили лучи огня, исходящие от его сестры – служащие защитой еле дышащему королю и погибелью каждому, кто осмелится подойти.

— Ничего, Эффи. Это сделала ты, — тихо протягивает Война. — Мы здесь не для того, чтобы отбирать вас друг у друга, Король Первой Тэрры не правильно расценил наш визит и только. Я здесь, потому что давно не видел тебя дома. Ты помнишь меня?

Право слово, абсолютно тупой и идиотский вопрос, от которого хочется гортанно рассмеяться, но Эсфирь отвечает:

— Помню. Я помню всё.

Ложь так легко слетает с губ, что Изекиль верит, а вместе с ней и Паскаль. Только Себастьян недоверчиво щурится. Истинная пара защищала друг друга. Он знал это так же хорошо, как и то, что Эффи ничего не помнила так, как следует помнить.

— Это хорошо, — удовлетворённо кивает Всадник. — Ты позволишь забрать Видара? Ему нужен отдых. И тебе. А нам не хотелось бы умереть по Вашей глупости.

Эсфирь не отвечает, но чернота испаряется, являя всем привычный разноцветный цвет зрачков. Огонь вокруг утихает. Она ошарашенно смотрит по сторонам, затем на побелевшие волосы Видара, голова которого покоится на её плече, а следом – на свои руки, почерневшие от копоти.

Себастьян и Изекиль сразу подрываются к своему королю. Эсфирь не успевает моргнуть, как Видар оказывается в руках генерала, что бурчит что-то отдалённо похожее на: «Давай, герой-любовник», хотя, может Эффи это могло послышаться...

Спустя время Эсфирь сидит на том же кресле, на котором нашла днём Видара. Сознание, наконец, прояснилось, но чёткости в жизнь это не принесло. Более того, теперь приходилось делать вид, что она вспомнила всю свою жизнь и подделывать обычно ледяной взгляд на невероятно тёплый и семейный. Напротив сидели Всадник Войны и брат. Сущность, воспитавшая её и нежить, что готова была защищать. Оба ждали, пока принесут чай. Оба задумчиво вглядывались в лицо ведьмы.

— Предвосхищая ваши вопросы, я в порядке, — Эсфирь расправляет плечи, являя им по истине королевскую осанку. Она аккуратно поглаживает кисти рук, кожа на которых вернулась в было состояние. — Но не понимаю, что происходит.

Всадник медленно усмехается.

— Я скучал по тебе, маленькая ведьма, — старческий голос заползает глубоко в подкорки мозга Эсфирь.

Ускользающие моменты памяти превращаются в целые фрагменты с участием Всадника Войны.

— И я, — быстро отвечает Эсфирь. — Но это не отменяет моих вопросов.

— Господин Всадник нашёл нас, как только смог почувствовать наше присутствие, — торопится объяснить Кас.

— Потребовалось много времени, чтобы вы, наконец, вернулись во владения к Хаосу. Я рад, что вы вернулись живыми, — кивает Война.

— Где остальные Всадники? — Эсфирь переводит задумчивый взгляд на окно.

В Малварме темнело рано, поэтому за ледяным стеклом уже клубилась ночь. Где-то совсем далеко, рассыпавшимся салютом, горели разноцветные городские огни, а высоко в небе властвовало Полярное Сияние. Эффи знала, что любит это место. Теперь хотелось почувствовать. Каждой клеточкой тела. Так же, как и почувствовать дружбу ребят, любовь мужа, обязанность перед страной, ради которой сделала невообразимое по сегодняшним меркам – собственноручно вручила сердце Кровавому Королю.

— Ушли, — невесело хмыкает Война.

— То есть? — Эффи переводит на него холодный взгляд, удивляясь собственной резкости.

— У них есть на то причины, — уклончиво отвечает Война, внимательно рассматривая Ведьму, словно пытаясь отыскать что-то на дне чёрных зрачков.

Только это заведомо обречено на провал. Ведьма кажется ему собой и не собой одновременно: осанка, поворот головы, надменный изгиб губ, высокомерное поведение – всё это несомненно принадлежало Верховной Тринадцати Воронов, но мимолётные усмешки, напускная отстранённость, безмерное самодовольство – Королеве Первой Тэрры, которая вобрала в себя линию поведения своего короля.

— Что Вы хотите, господин Всадник?

Эсфирь не знает, как долго сможет выдержать и не расколоться перед могущественной сущностью. Отчаянно хочется, чтобы пришёл тот, кто с такой страстью, болью и отчаянием целовал её около получаса назад. Лишь бы пришёл.

Совестливый укол бьёт точно в солнечное сплетение. Ведь, случись что-то подобное с ней, Видар оказался бы рядом, не отошёл ни на шаг. А она? И хочется резко подорваться с места, хочется сделать для него тоже, что всегда делал он – быть рядом. Серьёзный взгляд Всадника разгоняет последние мысли ведьмы.

— Мне нравится этот мир, хотя я и не должен вмешиваться в ход его жизни, — Всадник устало подпирает щёку. — Ты для меня не последняя нежить. Признаю, здесь всегда была моя вина – я слишком привязался к тебе, маленькая ведьма. Парадокс, но мне нравится считать, что на то была воля Хаоса.

Паскаль, всё это время тихо сидевший в своём углу, ревниво дёргает бровью, чудом удерживаясь от едкой фразы.

— Я полностью разделяю Ваши чувства, господин Всадник, но Вы должны понимать моё недоверие.

— Я и не только понимаю, а ещё и принимаю его. Видишь ли, остальным Всадникам чуждо всё, что связано с жизнью людской и жизнью нежити. Более того, они в обиде. Ещё бы! Ведь значение Всадников со временем уменьшилось. А кому понравится лишиться былой власти? Нам действительно нечего делать в этом мире, свое предназначение мы выполнили – сохранили его для Истинного Короля.

— Но? — Эффи выгибает бровь, смотря на то, как уголки губ Всадника дёргаются в намёке на отеческую улыбку.

— В Истинном Короле не должно быть бреши...

— В нём её и нет, — неосознанный гнев снова облизывает затылок.

— Не перебивай меня, Эсфирь. Брешь есть в Вас обоих. Я знаю, что ты «помнишь», — Всадник показывает кавычки в воздухе. — Но также знаю, что твой мозг повреждён. И ты это знаешь. А, тем временем, над тобой и Кровавым Королём всё острее встаёт проблема не признанности родственных душ. Ваша злость, гнев и ярость, когда кто-то говорит о вас, инстинкт сохранения пары – всё обострено. Более того, вы порядка пятидесяти лет живёте с незавершённым соединением. На моей памяти, такие пары не держались больше семи лет.

У Эсфирь перехватывает дыхание. Ведьма замирает, пока смысл фразы доходит до неё. Пятьдесят лет. До этого момента её особо не заботило, как именно течёт время этого мира, в конце концов, она знала. И, демон подери, она знала так много! Стоит лишь приложить усилие и нужный шкафчик с нужным знанием откроется ей, а что она делала эти недели? Должно быть, вся нежить искренне ненавидит её.

Пятьдесят лет. И вдруг почти физическая боль Видара обрушается на плечи. То, что он всегда находился в стороне — вовсе не говорило о незаинтересованности, скуке или, храни Хаос, об отсутствии чувств. По её вине он буквально захлёбывался в них. Один, на расстоянии, словно наказывая самого себя. Давал ей выбор, свободу, всё, о чём ведьма когда-то мечтала.

Эсфирь глупо моргает, пытаясь сосредоточиться на речи Всадника:

— Признание связи, принятие Уз Любви – позволит Вам восполнить брешь. И, быть может, чувственная привязанность, что пробудится в тебе – сможет помочь вернуть всё, что делает тебя тобой.

Когда-то она бежала от этого, желала разорвать связь, но сама же отдала своё сердце тому, кто постоянно настигал её. Прежняя она мечтала избавиться от Кровавого Короля до тех пор, пока ему не стала угрожать опасность. До тех пор, пока не поняла, что родственные узы появляются только между теми, кто действительно абсолютно и полностью подходят друг другу, созданы друг для друга.

Но готова ли она сейчас пойти на такой шаг? Что если принятие Уз не поспособствует памяти чувств? Она не готова причинять ему ещё большую боль.

— Это наилучший вариант для вас, — Всадник Войны более не решается продолжить фразу.

— Она сама способна выбрать то, что для неё будет лучше, — голос Видара раскатистым громом прокатывается по гостиной.

Эсфирь затылком чувствует: он стоит за её спиной. Мурашки бегут по позвоночнику. Не от страха. От осознания близости, защиты. Ведьма резко поднимает глаза на брата, которой всё так же безмолвно сидит с задумчивым видом, пытаясь что-то отчаянно найти в лице Видара.

— Сейчас она даже колдовать нормально не способна! — Всадник лениво закидывает ногу на ногу, склоняя голову к плечу. — Глупо было утаивать от меня такое, тем более, когда её обучал я.

Скользкая улыбка адресована Видару будто в укор. И Эсфирь понимает, что Всадник не доволен им, его правлением, что вина всего произошедшего лишь на альвийских плечах. К своему ужасу, Эсфирь открывает, что Видар считает так же! Но ведь она... Она тоже сыграла не последнюю роль, если бы она подчинилась судьбе, если бы...

Из размышлений выдёргивает его прикосновение к оголённому плечу. Кожа под горячей ладонью словно плавится, пока очередной табун мурашек продолжает исследовать новые места на теле.

— Сама напомнишь дражайшему Всаднику, что ты находишься в комнате и говорить о тебе в третьем лице не стоит или это сделать мне?

Выбор. Даже сейчас. Он давал ей выбор. В памяти слабым огнём мигнули слова, когда он освобождал её из клиники: «В прошлом, настоящем и будущем. Нравится тебе это или нет». Тогда она подумала, что её «муж» деспотичный тиран, но сейчас – его разъедала боль от одной лишь мысли: если она захочет уйти — он отпустит, но до того момента — не отступится, сделает всё, лишь бы их ожидало совместное будущее. Это открытие так поражает Эсфирь, что она говорит быстрее, чем все присутствующие успевают осознать происходящее:

— В ближайшее время мы свяжем себя. Во имя Хаоса, Пандемония и Пандемониума, — и пока все слушают тишину, Эсфирь повергает их в ещё больший шок — касаясь кончиками указательного и среднего пальцев сначала к левой ключице, затем к правой, а после – к губам. Безумная ведьма отдавала дань заботы, уважения и любви Кровавому Королю.

Рука Видара дёргается, но она укладывает поверх его кисти свою. Эффи, наконец, поднимает па него голову, да с таким высокомерием, что у Видара перехватывает дыхание. Самодовольная улыбка касается его губ, пытаясь спрятать истинные эмоции, но Эффи успевает рассмотреть самые нежные чувства на дне его зрачков. И гордость. Всеобъемлющую. Накрывающую с головой.

Видар склоняется, невесомо целует кисть своей королевы. Она слегка поворачивает на него голову, говоря так тихо, что едва ли это мог услышать и сам Видар:

— Ты пришёл, — два слова, которые служат безмерной благодарностью.

— Ты позвала, — его губы едва шевелятся на коже, а затем, оставив ещё один невесомый поцелуй, он всё-таки убирает руку.

На ладонь смотреть не решается — боится увидеть ожог четвертой степени. В следующую секунду Видар со всей королевской грациозностью садится на подлокотник её кресла и расслабленно вытягивает ноги, скрещивая лодыжки.

— Чудесно! — Всадник восторженно хлопает в ладоши. — Послезавтра... Вам же хватит столько на подготовку? — Война обращается к Касу, который в ответ утвердительно кивает, Эффи замечает, как его рука сжимается в кулак. — Отлично. Послезавтра мы устроим бал для нежити, чтобы они своими глазами увидели, что Истинный Король и Королева Истинного Гнева не бросали свои земли, а в полночь направимся к Альвийскому Каньону к Одному из Посланников Хаоса, чтобы он скрепил Узы.

— Это же Первая Тэрра...

— Послезавтра?

Видар и Эсфирь говорят одновременно, отчего Эсфирь не улавливает странной хрипоты в голосе короля, только помрачневший взгляд Паскаля.

— Ответ на всё — да. Послезавтра идеальный день, чтобы заявить о вас. Бал послужит отводом для глаз.

— Бал? Скорее пир во время чумы, — фыркает Эсфирь.

— Именно, — самодовольству Всадника нет предела. — Нам нужно запутать Тьму, чтобы беспрепятственно попасть на земли Первой Тэрры. Только послезавтра Вы сможете оказаться там вдвоём, не привлекая внимания природы.

— Почему? — и Эсфирь кажется, что Видар задержал дыхание. Необъяснимый стыд накрыл её с головой.

— Послезавтра – канун Шабаша Безлунной Ночи, моя дорогая!

Война отвечает с таким видом, будто это способно развеять все вопросы. Только ведьма всё ещё не может постичь, как её ведьмы связаны с балом.

Напряжение Видара достигает Эсфирь, она расправляет плечи и слегка поднимает подбородок, чтобы не показать Войне растерянность, опасно догадываясь, что уже раз двадцать провалилась. Смотрит на Паскаля, тот и вовсе отвернулся к окну, задумчиво наблюдая за мерцанием огней собственной страны. Эсфирь в первый раз показалось, что Кас сдерживает боль. Он крепко сжимал руки в замок, подкусывая левую щёку.

Всадник Войны поднимается с места, делая шаг к Эсфирь. Видар лениво переводит на него взгляд, чуть подаваясь вперёд.

— Не переживайте, господин Видар, я не представляю угрозы Эсфирь. И никогда не буду, — он смиренно улыбается. — Могу я...

Всадник протягивает раскрытую ладонь, а она машинально – в ответ. Война со всей неприсущей ему нежностью касается кисти сухими губами, а затем прикладывает руку ко лбу и отпускает.

— Я верен тебе, моя юная Эффи. Клянусь, — с этими словами Всадник исчезает, оставляя Паскаля, Видара и Эсфирь.

Тишина с тяжестью якоря, падающего на морское дно, звенит в пространстве. Эсфирь чувствует, как Видар поднимается с места. Смотреть на него страшно, липкая боязнь увидеть васильковый взгляд, зудит под ногтями. Страшнее осознавать, что у него есть тёплый сапфировый взгляд и... голодно-чёрный. Эффи не знает, какой из них причинит большую боль. Вероятно, все три.

— Кас, родной, скажи, что ты потерял голос, иначе я не понимаю, почему самый болтливый король на моей памяти – молчит?

По колкому, а вместе с тем и отсутствующему, голосу Видара, Эсфирь понимает: цвет глаз – васильковый. Оставшиеся нити родства душ перекручиваются и натягиваются.

— Не мешай. Я охреневаю.

Уголки губ Эсфирь дёргаются в подобие на улыбку. Остаётся лишь закатить глаза и принять новый бой, как старого доброго заклятого врага.