Безумная Ведьма

28

«Я ненавижу тебя!»

Она ненавидит его. Как же она ненавидит его! Самой сжирающей ненавистью. Демон, да пусть её лишат всей магии, снова вышвырнут в людской мир, пусть она снова пройдёт все ужасы боли и пыток, она никогда не сможет… не сможет чего? Простить?

Эсфирь упрямо качает головой, безрадостно усмехаясь. Она уже простила. Признаться, всегда прощала. Сквозь время, миллиарды попыток ненависти, крошащиеся рёбра. И сейчас простила. Долбанная святая, мать Тереза.

Ведьма резко взмахивает руками – несколько колонн в тронном зале взрываются, разлетаются огромными кусками, падают на мраморный пол, оставляя уродливые сколы прямо как те, что он оставил в её душе.

Хаос, что с ней стало? Крушит собственный тронный зал, пугает внешним видом подданных и пытается, честно из последних сил пытается, всё вернуть. Вернуть его.

— Ненавижу тебя, слышишь? Я ненавижу тебя, Кровавый Король! — крика нет, лишь обессиливший шёпот. На самом деле, ненависти к нему нет. Только к себе. Но ненавидеть другого легче, правда?

Ненависть — самое лёгкое из чувств, всё равно, что обыденность – такая сухая, приевшаяся и в то же время – токсичная, отравляющая само существование. В ослеплении разъедающим чувством нет времени анализировать себя, копаться в собственных поступках, зато можно запросто направить чувства на другого, не заботясь о нём, не усложняя жизни собственным спектром чувств, помимо ненависти.

— Видишь, что ты со мной сотворил? Такой ты хотел меня видеть? Такой?! —изломанные звуки застревают в переплетениях ветвей его трона. — Ты доволен, Видар Гидеон Тейт Рихард?

Но ответа нет, как и короля, что раньше самодовольно и надменно восседал на троне. Леденящая пустота, что когда-то жила в синеве его глаз, растворилась, а трон, который он холил и лелеял, теперь принадлежал ей. Как и корона. Как и долбанная Первая Тэрра. Как и всё, что когда-то он охранял с остервенелостью коршуна. А теперь разрушал. С таким же рвением. И когда придёт черёд склониться для Первой Тэрры – никто не знал.

Все понимали – король доверяет ведьме настолько, что собственноручно вручил ей бразды правления. Ей — ведьме, что отдала за него жизнь. Поданные знали, что они находятся под сильной защитой, что никто не посмеет снова прибрать к рукам их землю. Даже сам Видар Гидеон Тейт Рихард. Или теперь его не существует?

Эсфирь падает на колени перед первой ступенью, ведущий к трону, безучастно смотря перед собой. Зажившие тонкие белые полоски шрамов под тугим корсетом снова тянут и нарывают.

— Должно быть ты очень доволен, своей местью? — цепляется пальцами за мрамор, будто тот способен призвать жестокого короля, что истерзал её душу в кровавое месиво. — Наверняка, ты чувствуешь мою боль. Я желаю, чтобы твоё сердце разрывалось так же, как и моя душа!

Лоб касается мрамора, пока в уголках глаз скапливается солёная горькая ненависть. Эсфирь не слышит звука открывающихся дверей, не чувствует, как рядом появляются два альва, не видит их лиц, уже привыкших ко всему происходящему.

— Снова приступ, — красивый мягкий баритон буквально бьёт наотмашь.

Долбанный Кровавый Король стал её приступом, болезнью от которой нет лечения ни здесь, ни где-либо ещё. И, демон её раздери, эта боль прекрасна в своём проявлении, напоминая о жизни, королевстве, покинувшей любви.

— Поднимайся! Ты – Королева, а не какая-то там размазня, твой удел – править и... — второй голос грубый, с напускным презрением, но Эсфирь не слышит завершения продолжения, как и причины, по которой говорящий замолкает.

— Прекрати, Фай, ты не видишь? Ей плохо! – шепчет первый, сталкиваясь с разозлённым голосом друга.

— Именно! И я пытаюсь не акцентировать на этом внимание!

Кто-то аккуратно обхватывает тонкое предплечье, но при этом с силой дёргает на себя.

— Ну-же, моя маленькая пикси, нужно подняться, — второй голос по-прежнему яростен и язвителен, но в нём проскальзывает такое сосредоточие тепла, что в пору удавиться.

Она не заслуживает такого отношения. Раз уж на то пошло, то и жизни она не заслуживает – всё, что произошло с ним только на её совести. Из-за неё он стал… демон, во всём виновата она! Только она… Всегда.

Ароматы можжевельника и миндальной амброзии окутывают её, пряча от учинённой разрухи. Только по запахам ведьма понимает, кто снова с ней возится – генерал альвийской армии Себастьян Морган и капитан Теневого отряда Файялл Лунарис. Всегда они.

Эсфирь не нужно смотреть, чтобы увидеть растерянность и сожаление, сочащееся из их глаз. И та внутренняя маленькая Эффи-Лу позволяет себе принять помощь, утыкается носом в плечо огромного великана-альва, чувствует его поддержку, пока второй отдаёт приказ привести тронный зал в порядок и распоряжается накрыть ужин на маленькой кухоньке тётушки До, зная, что его королева наотрез отказывается от обеденных залов, как и от многих частей замка, что были насквозь пропитаны Видаром.

— Пойдём, Эффи, тебе нужно отдохнуть, — Себастьян пытается незаметно коснуться её плеча, но натыкается на ошалевший взгляд прислуги. — Я не ясно выразился? За работу! Не заставляйте Королеву выходить из себя.

Эсфирь глупо хмыкает в плечо Файялла. Она в себя и не приходила.

Отнимает голову, фокусируя взгляд на мужчинах. Так странно – рядом с ней шли два грозных воина, способных лишить жизни кого угодно по её приказу, даже не задумываясь. Но при этом, по отношении к ней, они оказывались нежнейшими существами на планете, словно два альва, которых она ненавидела, презирала всем сердцем в далёком начале пути, обернулись братьями – заботливыми, нежными, как в детстве. Эсфирь хмурится. Мимолётное воспоминание о детстве снова причинило тупую режущую боль, оставив надрез в солнечном сплетении, но эта боль привычна, в отличие от новой – воющей, сметающей вихрями агонии всё на своём пути.

— Да что б тебя, бестолковая ты пикси!... — Фай ловко и аккуратно подхватывает королеву под локоть, когда та спотыкается о порожек.

Разноцветные глаза застывают на зеркальной отделке арки. И Эсфирь кажется, что там, мимолётной вспышкой, сверкнули два ярких пятна – насыщенно-синих. Цвет, который Эсфирь возненавидела всем естеством.

«Я выпотрошу все внутренности того, кто причинит тебе боль. Клянусь!»

Хриплый шёпот оглушает её, да так, что Эсфирь кажется: ярче галлюцинаций никогда не было. Он клялся. Клялся ей! И что же в сухом остатке? Она осталась глотать раскалённый воздух в одиночестве.

— Ты. Ты причиняешь мне боль...— едва различимый шёпот слетает с пухлых губ.

Она старается сильнее вглядеться в отражение, найти по другую сторону стекла его – того, кто всегда приходил за ней. Натыкается лишь на собственное изломанное отражение и двух мужчин, горечи, в глазах которых, хватило бы на то, чтобы растопить все ледники в Малварме.

Себастьян и Файялл лишь отводят глаза в разные стороны, едва заметно сокрушённо покачивая головами. Сердца обоих тянет. Но оба знают: она любит его. Как же она любит его! Самой сильной любовью. И только поэтому стерпит всё. Пойдёт за ним самым тёмным путём. Тем, который избрал он.

Голос Равелии что-то пытается донести, но Эсфирь не в силах понять, что именно. Все мысли, тело, всю её занимает только боль - исключительная, разрывающая. Эсфирь не может понять, где заканчивается она и начинается боль. На несколько мимолётных мгновений даже кажется, что это не только её боль выворачивает рёбра наизнанку, но и отголоски боли Видара.

Стоит сознанию допустить его имя, ярость снова обугливает кончики кучерявых волос. Какого демона он творит? Что и кому пытается доказать? Если Тьма его, то остались на очереди только Всадники и тогда...

— Он Видар только наполовину, — тихий, даже отрешённый голос срывается с губ ведьмы.

Она моргает, оглядывая место, где она находится и тех, кто рядом. Кухоньку тётушки До Эффи узнаёт мгновенно. Приглушённый ламповый свет не отслаивает сетчатку глаз, вокруг витает аромат яблочного пирога. На кухонном острове сидит уставший (наверняка, от её выходок) Файялл. Себастьян крутится около чайника и кружек, намереваясь заварить чай и дать всем хотя бы немного успокоения. Не хватает только брата и Изекиль. Кажется, Равелия говорила о том, что один отсыпался после визита в Малварму, где он провёл сутки на заседании своего Совета, а вторая – следила за перемещениями Всадников, чтобы к тому моменту, как королева отдаст приказ, быть готовой.

Эсфирь снова скользит растерянным взглядом по друзьям, а затем резко жмурится.

Хватит. Довольно. Нужно взять себя в руки. Нервные срывы-приступы – совершенно не то, что ждёт от неё целое королевство. Больно и тяжело? А когда было легко? Нужно собрать каждый осколок себя, очистить сознание от мешающих мыслей, которые стремятся превратить Видара в настоящего монстра-манипулятора. Он всегда боролся за неё. Это всё, что требуется знать сейчас. Если ему так хочется поиграть – она примет условия, а затем вернёт его себе только чтобы со всей силы заехать в нос.

— Мы знаем, Эффи, — тихо говорит Равелия.

Эсфирь удивлённо моргает. Наконец-то! Она наконец-то способна услышать окружающие звуки. Они буквально заставляют ведьму оступиться. Взамен мертвенной тишине в голову приходит постоянное шуршание: вот Баш шипит от того, что горячая капля из чайника обжигает кожу; вот Файялл усмехается в ответ, а потом резко чешет затылок, а вот Рави нервно постукивает кольцами на фалангах пальцев.

— Нет, дело в другом, — Эсфирь проходит вглубь кухни, занимая место на высоком стуле. — Тот, кого я видела вчера – был Видар. И только он. Наверное, поэтому я так разозлилась. Я столько наговорила ему, — Эсфирь шумно выдыхает, запуская пальцы в белые пряди кучерявых волос. — Столько пожелала.

— В твоё оправдание, он повёл себя, как кретин, — пожимает плечами Фай. — Если бы я был там – я бы ему врезал.

— Да, но…

— Без «но», Эффи, — поддерживает Баш, ставя перед ней кружку с ароматным чаем. — Да, он явился из страха, что с тобой что-то случится. Да, разговор у вас не задался, а он и вовсе пообещал прийти и разнести тут всё. Первое, что я бы сделал – поступил, как ты. Я до сих пор не понимаю его. Раньше, когда он собирался делать что-то в одиночку, он не угрожал при этом собственной стране и, прости Хаос, жене!

— Не забывайте, что в нём сидит Тьма, — фыркает Равелия, занимая место напротив Эффи. — Она наверняка уже прошерстила абсолютно каждый закоулок его памяти.

Эсфирь замирает. В ушах снова звенящая тишина. Фраза, выпущенная Равелией, как догадка, здорово оглушает ведьму. Тьма сидит в сознании Видара. Даже нет, свободно ориентируется по нему, наверняка решая, какими воспоминаниями можно воспользоваться, а какие не больше, чем мусор.

— Эффи-Лу, ты чего? — опасливый голос Себастьяна поверхностно касается остроконечного ушка.

Ведьма крепко сжимает в пальцах горячую кружку. Тьма знает о частичной силе Метки, которой Эсфирь поделилась с Видаром. Не может не знать. И с некоторых пор ей крайне невыгодно, чтобы Метка Каина хоть как-то проявилась в памяти Видара, потому что означать это будет только одно: он сможет полностью поглотить её.

Всё резко встаёт на свои места. Угрозы Видара не более, чем очередное исполнение «хотелок» внутренней Тьмы, иначе та с особым желанием сделает то, о чём мечтала столько лет – убьёт ведьму. Его руками. Оставит часть его наблюдать из первого ряда.

— Я сделала ужасную глупость… — Эсфирь сильно прикусывает губу.

Демон всё раздери! Она так глупо оступилась! Она пренебрегла самым важным советом Файялла! Как в подтверждении мыслей в голове опрометью пронёсся его голос: «С горячим рассудком ты всегда будешь ошибаться!». Словно испугавшись голоса, она резко поворачивает голову на реального Файялла, что продолжал сидеть на кухонном острове, упираясь локтями в бёдра.

— Почему я не удивлён? — недовольно бурчит он, сразу же получая в плечо от Себастьяна.

— Перед тем, как Видар поглотил Тьму… Я… Я отдала ему небольшую часть сил Метки, чтобы та помогла ему. Нужно было всего лишь, чтобы он вспомнил. Это бы помогло ему… Я надеялась, что поможет.

— Получается, что Тьма, свободно витающая в его голове, делает всё, только чтобы он не вспомнил, — выносит не утешающий вердикт Равелия.

— Судя по вчерашней вылазке – заставить его вспомнить не выйдет, — Себастьян берёт в руки кружку, остужая чай перед тем, как сделать глоток. — Хорошо, что ты не перенесла Метку, а лишь «поделилась» частичкой. В противном случае, это бы усложнило нам жизнь. Теперь стоит надеяться, что, призвав часть силы обратно – она с лёгкостью вернётся…

— Хватит. Я больше не хочу об этом говорить, — тихий, почти разбитый, голос Эсфирь слышать непривычно. Она не заберёт у него эту долбанную часть до тех пор, пока не будет уверенна, что есть другой выход. — Мы не позволим ему пройтись ещё и по Первой Тэрре. Не позволим захватить власть и, тем более, убивать без разбору. И не позволим Тьме внутри него отдавать приказы.

— И как мы это сделаем? — аккуратно спрашивает Равелия, пряча дрожащие пальцы в крепкой хватке за кружку.

— Вот на этот вопрос нам придётся постараться найти ответ, — холодная усмешка касается губ ведьмы.

Файялл и Себастьян мельком переглядываются. Они уже не раз были свидетелями такой усмешки. Знали, к чему она могла привести. Знали то, что обладатель точно такой же усмешки – сейчас был в крупной опасности. Фай выразительно смотрит на генерала, но тот отвечает ему едва заметным кивком головы.

— Тётушка До очень старалась, готовя тебе яблочный пирог, — Себастьян пододвигает ароматную выпечку ближе к ведьме. — Хотя бы кусок заслуживает твоего королевского внимания?

Эсфирь удивлённо вскидывает брови. Она думала, что сейчас, несмотря на её просьбу, затянется долгий и нудный разговор, который будет глубже и глубже погружать её на дно Альвийского каньона. Губ Эсфирь касается благодарная улыбка, а живот неприятно сводит. Действительно, когда она ела в последний раз? Ведьма протягивает руку к тарелке, краем глаза замечая на собственном предплечье несколько белых кучерявых прядей. Ярость огнём разгорается в солнечном сплетении. Бело-серебристый цвет напоминает о нём. Только о нём. Эффи щёлкает пальцами, краем глаза наблюдая за тем, как прядка, а следом и волосы, окрашиваются в её родной огненно-рыжий цвет.

Скрываться уже давно потеряло всякий смысл, особенно, когда она явила истинный цвет на поле боя, но с некоторых пор – белый только и делал, что раздражал. Эсфирь не нужно смотреться в зеркала, чтобы понимать насколько она пугает некоторых подданных. Страх, с которым смотрели на неё, витал в радиусе нескольких тэррлий.

Глупость, конечно, но почему-то маленький трюк со сменой цвета будто бы вселил в ведьму былые силы. На несчастное мгновение она смогла почувствовать себя той самой разрушительной Верховной ведьмой, на которой не было груза ответственности в виде целой Тэрры.

Эсфирь уже предвкушает миллион вопросов из-за маленькой шалости, но никто из друзей и бровью не повёл, словно ведьма ничего не сделала.

— Так, пирог попробуешь? Или как? — та эмоция, с которой на неё смотрел Себастьян – навсегда оставит след в душе Эффи.

В его глазах плескалось такое всепоглощающее понимание, что в какой-то момент ведьма поймала себя на ужасно простой мысли: она благодарит Хаос за каждый момент её жизни, который смог привести к тому, что она имеет в данный момент. А имела она многое – например, нежить, которая по праву считалась семьёй.

Эффи, наконец, откусывает пирог, ощущая вкусовой взрыв: корица, яблоки, ванильный сахар – невероятная сладость спокойно уживалась с терпкой кислинкой. Ведьма хмыкает, ощущая, как яблоки таят на языке, а сахар и вовсе окутывает собой вкусовые рецепторы.

Ведьма не поняла, в какой момент кухонька наполнилась отвлечённым разговором и смешками, как на место сплошной кислоте пришла сладость. Она вообще не поняла, как то место, которое считалось только её крепостью, вдруг оказалось наполненным нежитью: смеющейся, нагло-сидящей на столах, свободно-заваривающей чай и болтающей о какой-то чепухе. Когда-то, будучи маленькой ведьмой, она узнала, что из-за давления в равновесии, в центре урагана всегда тихо. Поэтому она никогда не боялась ураганов. Сегодня, оказавшись взрослой и могущественной ведьмой, она поняла, что её тишина среди урагана – семья. Семья, которая связана вовсе не кровью, а тем, что намного сильнее – душевными узами.

***

— Прости, что я отвлёк тебя, — спокойный голос Всадника Войны звучит под стать тёплому ветерку королевского сада.

Обилие сиреневых ранункулюсов и гортензий дарило невероятный цветочный аромат, которым хотелось дышать без конца и края, особенно – после удушающей военной гари.

— Вы – почти единственный, кто никогда меня не отвлекает, — улыбается уголками губ Эсфирь.

Они уже несколько минут наслаждались ожившей природой, журчанием ручейков и фонтанов и лёгким шелестением плакучих ив, прогуливаясь по саду. Правда, в нескольких тэррлий от Всадника и ведьмы чинно выхаживала охрана, на которой настоял генерал Себастьян. Несмотря на заявления Эсфирь, о том, что она – самая могущественная ведьма, непреклонный и просто упёртый генерал всё равно поступил по-своему. Теперь самая могущественная ведьма шла под защитой альвийских гвардейцев, не догадываясь о том, что шпионы капитана Файялла тоже не отставали ни на шаг.

— Лгунишка, — добродушно усмехается Война.

— Ни в коем случае, — счастливая улыбка бесконтрольно растекается по лицу ведьмы.

— Присядем?

Эсфирь кивает, следуя за Всадником в нишу под раскинувшимися ветвями плакучей ивы. Это было, пожалуй, одно из самых живописных мест сада. Отсюда открывался вид на огромный водопад, ступенями спадающий в часть Альвийского каньона. От преломления света часто мерцала радуга, разбиваемая крупными каплями воды. Ветви плакучих ив и горящие фонарики в них – особенно захватывали дух. Вдалеке виднелись восстановленные альвийские домики. Эсфирь даже казалось, что раз через раз она слышит счастливый детский смех. И как она раньше могла не любить эту страну? Сейчас казалось, что во всех мыслимых и немыслимых мирах нет ничего роднее, чем Первая Тэрра с её всё ещё глупыми традициями, законами и… самой милой нежитью. Эсфирь так хотелось вырваться за пределы Замка Ненависти, что Видар показал ей лично каждый кусочек земли, каждый город, село и деревеньку. Она бы слушала его без устали, без нытья, без пререканий (ну… почти), лишь бы он говорил, усмехался, смеялся и… был рядом. Её королём.

— Здесь всегда было волшебно, — словно прочитав мысли ведьмы, говорит Всадник.

— Так и есть, а я никогда не хотела это признавать. Помню, первые несколько недель здесь хуже, чем в Пандемониуме.

— Ну-ну, — добро посмеивается Всадник. — Не оскорбляйте мой дом, юная леди.

— Когда-то он был и моим домом.

— Когда-то. Тебе слишком рано туда возвращаться. И не нужно. Я больше чем уверен, что проживи ты там чуть больше – там бы птицы завелись, а оно это надо обречённым душам?

Лёгкий смех Эсфирь теряется в журчании ручьёв.

— Почему у меня полное ощущение того, что мы прощаемся? — она медленно поворачивает голову на Всадника, замечая, что он снимает капюшон с головы, открывая вид на бледное истощённое лицо, разрезанное морщинами.

Пустой чёрный взгляд внимательно смотрит на заострившиеся черты лица ведьмы. Когда-то, совсем давно, она до мурашек боялась взгляда Всадника. Сейчас же – старалась запомнить каждую отгоревшую эмоцию, вязнущую в густой черноте.

— Потому что мы прощаемся.

Солнечное сплетение ведьмы прошивает боль. На мгновение ей кажется, что она не сможет вздохнуть без оглушающей боли.

— Я старалась свыкнуться с этой мыслью, но… По правде…

— Ты привыкнешь. Боль никуда не денется. Притупится со временем. Иногда она будет напоминать о себе. Возможно, очень неприятно. Потом снова будет отходить на второй план, и так до бесконечности. Только это хорошо. Это скажет о том, что ты – не потеряла способность чувствовать. Не омертвела.

— Мне иногда кажется, что я слишком живая в этом плане, — безрадостно хмыкает Эсфирь.

— Помнишь, что я пожелал тебе на свадьбе?

— Быть сильной.

— Так вот будь таковой, даже тогда, когда тебе кажется, что сил уже неоткуда взять. Ты – сила. И неважно, какой у тебя цвет волос, цвет глаз, вес или рост, — Всадник берёт кончиками пальцев огненную кудряшку. Прядка в его руках стремительно белеет.

— Я не могу справиться с собственным эгоизмом и отпустить Вас, — голос Эсфирь звучит ровно, но душа содрогнулась уже добрую тысячу раз.

Разве она может просто взять и отпустить его на смерть? Разве нет другого способа завершить войну? Разве…

— Моя маленькая ведьма, иногда приходится делать выбор. Нет, позволь мне сказать! Ты выбираешь каждый день – это правда. Ты выбираешь повсеместно - и это правда. Только, чем выше ответственность, тем сложнее выбор.

— Я ведь могу и не выбирать.

— И у этого тоже есть свои последствия. Иногда страшнее, чем если бы были при другом раскладе.

Эсфирь подкусывает щёку, крепко сцепляя пальцы. Всадник прав. Как всегда, прав.

— Почему Вы так спокойны и уверенны в том, что предстоит сделать?

Слово «умереть» не умещается на языке.

— Потому что таков завет Хаоса. Посмотри сама: последние века мы живём в непрекращающейся войне за власть. А почему? Потому что те, кому власть не уготована пытаются забрать её у тех, кому она предначертана. Последние всё равно возьмут своё. Вопрос только: каким образом? Тихо и спокойно или пройдя через настоящий огонь.

— Остальные Всадники никогда не отступятся, да?

По правде, Эсфирь знает ответ на этот вопрос.

— Да. Им нужна власть. Не только в этом мире. Вообще. Нет ничего страшнее когда-то уязвлённой сущности, которая с течением времени только и делает, что тонет в собственных обидах.

Эсфирь переводит взгляд на воду. Солнечные блики играли с гладью, даря своё свечение и тепло другой стихии.

— Как только все Всадники исчезнут… Что будет дальше?

Всадник поворачивает голову в ту же сторону, куда устремлён взгляд Эсфирь. Обещать, что дальше будет радужный и светлый мир – бессмысленно, особенно, когда речь идёт о нежити.

— Мы начнём исчезать, расчищая путь Истинному Королю. Тьму накроет паника. Ты никогда не думала, почему она не может полностью подчинить Видара? Даже в его состоянии расколотости – он сильный противник. — Война проводит сухими ладонями по балахону. — Представь, каково быть заключённой в теле, что принадлежит не тебе. Тьма достаточно слаба, а её единственное оружие – хитрость. Так было всегда. В момент паники она станет ещё уязвимее. Начнёт ещё сильнее давить на него. Ему нужно найти силы, чтобы прекратить её слушать.

— И как это сделать? Что если к тому моменту, его мозг будет окончательно в её власти?

Всадник встаёт с лавочки, откидывая полы балахона. В протянутой руке Эсфирь видит три стрелы Каина. Ведьма хмурится. Не хватало только одной – той, на которой был скол.

— Сделай так, чтобы Тьма послушалась тебя, — уголки губ Всадника приподнимаются. — А стрелы отдай тому, кто с особой меткостью и наслаждением выпустит их во Всадников.

— Где четвёртая? — Эсфирь аккуратно забирает стрелы, поднимаясь с места и внимательно оглядывая Всадника. Что-то подсказывает, что она не хочет знать ответа на этот вопрос.

— У меня, — Война с лёгкостью выдерживает тяжёлый взгляд ведьмы.

Эффи поджимает губы, едва заметно кивая. Конечно, он не отдаст четвёртую стрелу и не позволит кому-либо из её близких выстрелить в него.

— Получается, всё? — два слова даются ей тяжело. Боль снова возвращается устрашающим вихрем.

Всадник расслабленно улыбается, а затем обнимает свою маленькую ведьму. Он слышит приглушённый всхлип, прекрасно понимая, что именно послужило причиной. Хвостовик стрелы, сквозь обширный балахон, упирался прямиком в солнечное сплетение девушки.

Эсфирь сильно закусывает губу. Всё это время. Весь разговор он… Она сильно жмурится, прижимаясь к нему ещё крепче, будто желая, чтобы хвостовик прошиб и её грудину, содрогнувшуюся от беззвучного рыдания. Чувствует, как ледяная ладонь Всадника аккуратно касается затылка, а затем сухие губы оставляют почти невесомый поцелуй.

Тёплый весенний ветерок проносится мимо ведьмы и только тогда она понимает, что Всадник Войны больше не стоит рядом. Она с силой зажимает оставшиеся три стрелы в ладони, не боясь их разломать пополам. Крохотная слезинка проделывает путь по щеке, скатывается по подбородку и бежит прямиком ко воротнику-стойке платья. Устоять на ногах нет сил. Эсфирь падает на колени, точно зная, что через несколько секунд сильные руки гвардейцев помогут ей подняться. Только подниматься не хочется. Хочется выть от боли. Задыхаться от безысходности. Раскурочивать рёбра от агонии.

Ясное небо над головой прорезает внушительная молния. Знамение, предвещающее, что одна из сильнейших сущностей мира нежити умирает.

Эсфирь поднимает голову, замечая, как двенадцать чёрных птиц удаляются от Первой Тэрры в неизвестном направлении.