Безумная Ведьма

32

Видар резко распахивает глаза. Яркий свет режет сетчатку глаза. Солнечные лучи нещадно проникают в комнату, затопляя помещение. Приходится проморгаться, чтобы привыкнуть к естественному освещению. Он медленно садится в постели, пытаясь вспомнить, что именно произошло и где он.

— Вот демон! — проводит ладонью по лицу, когда понимает, что это совсем не Замок Тьмы.

Его покои в Замке Ненависти. Такие, какими их всегда помнил: тёмный рабочий стол около огромной арки с ниспадающими лианами, гуляющая от лёгкого ветра тюль, кровать с изумрудным балдахином. И потолок с альвийскими созвездиями. Подарок от мамы. Видар всегда плохо разбирался в ночном небе, постоянно путаясь в звёздах, созвездиях, их названиях. Отец страшно ругался за неуспехи в учёбе, зато матушка в этом плане нашла творческий подход. С тех пор в спальне юного принца появился живой небосвод, по которому он с особой дотошностью учил звёзды. Никто, кроме Поверенных, не знали настоящей истории о жизни звёздного неба на королевском потолке. Пока в замок не прибыла одна самоуверенная ведьма. Видар всегда замечал её дискомфорт и надёжно спрятанную тоску по Малварме. Демон его знает, что у него был за акт доброй воли (сейчас-то, конечно, Видар знает причину), но он хотел поделиться теплом с промёрзлой ведьмой.

Ведьма! Видар поворачивает голову в сторону, но – пусто. Ещё бы, здесь её нет. Хотя – где именно «здесь»? Или ей каким-то способом удалось вернуть его домой?

Он резко поднимается с постели, обнаруживая себя абсолютно голым. По крайней мере, именно это похоже на правду, беря в расчёт то, как он провёл ночь. Видар резко распахивает двери шкафа, доставая оттуда брюки и рубашку. Камзол оказывается незамеченным, да и кажется, не перед кем красоваться.

Одевшись, Видар наспех приглаживает отросшие серебристые волосы, наблюдая за собственным отражением в зеркале. Руны на месте, точно так же покрывают каждый миллиметр кожи, включая уши. Три переплетённые полосы за ухом – отметки о пройденных Ритуалах, образовывавшие узел связи Душ – на месте. Два кольца и тремор правой руки тоже никуда не делись. Только глаза. Цвет глаз был его – без примеси уродства Тьмы.

Тьма! Видар судорожно пытается нащупать её внутри черепной коробки, но та будто растворилась. Неужели всё закончилось?

Он быстро выходит из комнаты, направляясь прямиком в тронный зал. Коридоры замка отчего-то пусты, нет привычной дворцовой охраны, не слышно даже пения птиц – такого привычного для Первой Тэрры. Видар толкает руками увесистые резные двери и… замирает. На Ветвистом троне сидит отец, а рядом – мать.

— Что это за вид, сын? Где твой камзол? — голос отца разносится по всему тронному залу, заставляя сердце сжаться прямо как в детстве.

— От-отец…

Видар не узнаёт собственного голоса. Вернее, узнаёт. Это был его голос, когда он был юнцом, перед отправлением на людскую службу. Чуть поворачивает голову в сторону, чтобы в небольшом зеркальном столбе увидеть отражение. От удивления он открывает рот. Те же начищенные до блеска чёрные сапоги, тёмно-изумрудные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами. Только в ответ на него смотрела юная версия – с ядовито-чёрными волосами, меньшим количеством шрамов над бровью и ещё не знающая тяжёлой руки Верховной ведьмы Малвармы.

— Разве мы учили тебя отвечать так, будто ты размазня?

— Тейт, дорогой, — Беатриса пытается образумить мужа, но тот смеряет её строгим взглядом.

«Да уж, попробовал бы я так заткнуть Эсфирь», — мимолётно проскальзывает в голове. — «Она бы назло заболтала даже трон».

— Нет, отец, — прочистив горло, отвечает Видар.

Он, в несколько размеренных и отточенных шагов, подходит к трону, кланяясь родителям.

— Прекрати, мой мальчик!

Королева вдруг поднимается с трона, а в следующую минуту крепко обнимает сына. Сердце Видара останавливается, и он как умалишённый пытается, чтобы оно забилось вновь, потому что где-то там всё ещё жива (жива ли?) его ведьма.

— Мама… — выдыхает куда-то в шею, чувствуя вселенское расслабление.

В объятиях матери тепло и уютно. Спустя столько веков Видар забыл каково это - чувствовать её лёгкие, нежные поглаживания, видеть свет в ярких голубых глазах и быть достойным мягкой улыбки.

— Спокойнее, мой мальчик, спокойнее, — она поглаживает его по спине, плечам, волосам, призывая внутреннюю панику раствориться в накатившем спокойствии. — А ты, Тейт, прекрати сверлить мне взглядом спину. Напомнить, кто всегда тайком проносил в его покои мазь от ушибов и прятал во всевозможные тумбочки по несколько баночек, после ваших бесконечных тренировок?

Видар замирает. Он действительно всегда находит целебные мази в комнате и никогда ими не пользовался, стараясь заслужить в глазах отца гордость. Но он никогда бы и подумать не мог, что забота была не материнской, не многочисленных нянек, а... отца. Видар несколько раз моргает, словно просматривая в голове все воспоминания с самого рождения. За столько веков их было великое множество: связанных с тайной страны, с войнами, с друзьями, с ведьмой, но не оказалось ни одного воспоминания, связанного с таким разговором.

Он не в силах сделать шаг назад, чтобы выпутаться из материнских объятий. Если он отойдёт, то сердце рискует разлететься на куски. Видар поднимает голову, смотря ровно в глаза отца, стараясь найти в них подвох. Его нет. Тёмно-синие глаза, напоминающие собой штормовое море, смотрят грозно и высокомерно и только около зрачка можно рассмотреть заботу и любовь. Это не фантом, не призрак, не галлюцинация воспалённого мозга. Это, действительно, его отец.

— Я умер? — от собственного голоса по спине ползут мурашки.

Нет. Нет. Нет! Он не мог умереть, он не мог так легко попасть в Вечность и посмертие, он не мог так глупо отречься от Эсфирь!

— Не говори таких ужасных слов, — Беатриса аккуратно укладывает ладони на его щёки, мягко заставляя сына смотреть на неё.

Видар слышит, как отец поднимается с трона, как почти неуловимая поступь короля отзывается лёгкими вибрациями по полу.

— Наша невестка подарила шанс увидеть тебя, — в голосе Тейта Гидеона проскальзывает гордость.

Видар непонимающе хмурит брови, пытаясь восстановить память вечера. Парадокс – он помнил каждую важную часть жизни, но с трудом восстанавливал в памяти её вчерашние прикосновения, безмолвные диалоги...

Он отшатывается на несколько шагов назад. Это не он умер! Это не его освободили от Тьмы! Это Тьму освободили от него! Видар блуждал по собственному сознанию, как по бесконечному лабиринту, не имея возможности выбраться из него.

Злость обжигает вены. Вот что сделала ведьма! Она позволила всё вспомнить, она позволила Тьме просмотреть все его воспоминания, а затем завладеть телом.

— Не поддавайся первичным эмоциям, Видар, — голос отца теперь грохочет где-то на задворках.

— Я не понимаю. Я ничего не понимаю!

Воспоминания начинают мерцать перед глазами с большей силой. Вот он маленький – тогда ему ещё было позволено играть с отцом и слушать сказки от матери. До тех пор, пока не происходит первый выброс магии. Сильный. Не такой, как у остальных альвов. А дальше – бесконечная учёба, контроль каждой эмоции, подавление собственных желаний, кроме единственного – быть достойной сменой своего отца, достойным наследником Каина.

— Память является сильным оружием. И вместе с тем, она же – сильнейшее лекарство. Тебе нельзя поддаваться ярости, рано или поздно она опустошает. Тот, кто пуст – слаб.

Видар смеётся, глядя на отца почти безумным взглядом. О, он-то как раз не пуст! Он до краёв наполнен тьмой: собственной и целой сущностью, что способна в любую минуту лишить жизни его жену.

— Ты стал достойным королём, Видар. Будь им до конца, — Тейт подходит к сыну, укладывая тяжёлую ладонь на плечо. — И покажи нам себя, не прячься за страхом.

Видар прикрывает глаза, делая глубокий вдох. С выдохом перед родителями стоит не юнец, не тот, каким он помнил себя, когда имел честь видеть их каждый день. С выдохом он показал истинного себя – покрытого копотью Холодной войны, кровью Кровавой бани, жесткими стальными пластинами его законов и решений, гнойными нарывами от службы Тьме, едкой склизкой горечью от обломков собственных чувств и искрящейся любовью, во имя которой способен разрушать и созидать.

— Ты прекрасен, мой мальчик, — восхищённо шепчет Беатриса, жадно впитывая серебристый цвет волос сына, желая навсегда запомнить его таким: разбившимся на тысячи осколков и собравшимся в новую, улучшенную версию себя.

« — Если тебе некомфортно, я могу применить чары.

— Я хотела сказать, что ты невероятно красив. И я хочу, чтобы каждый в мире нежити увидел, насколько убийственна эта красота».

Видар дёргает уголком губы, слушая голос Эсфирь. Он не заслужил ни одной из этих женщин, но почему-то они не обращали ровно никакого внимания. Он не сохранил ни одну из них, он допускал их слёзы, боль, переживания, но они всё равно продолжали и продолжают любить его так беззаветно, до дрожи всего организма. Он больше не смел подвести их.

У Эсфирь был план, в который она не посвятила его. У него был план, о котором наверняка разнюхала Тьма, а узнав – вероятно, обрадовалась, что сможет его подавить. Это был не тот случай, когда они могли доверить друг другу дальнейшие действия, но они могли довериться друг другу. И, кажется, теперь для Видара это не было большой проблемой.

— Мы любим тебя сын, — Видар не сразу понимает, что это слова отца. — Мы гордимся тобой. Я горжусь тобой. Каждый твой выбор – повод для моей гордости.

— Нам пора, Видар.

От слов матери сердце сжимается. Видар чувствует лёгкие прикосновения к щекам: нежное матери и сильное отца.

— Помни, кто ты такой.

Они растворяются, оставляя Видара абсолютно одного среди собственного заточения. Одной Эсфирь известно, сколько он пробудет здесь, узником в собственном разуме. За это он непременно выскажет ей всё, что думает, может, даже чуть больше. А до тех пор – будет здесь. На Ветвистом троне. Сидеть и смиренно ожидать её, так же, как и она ожидала его.

Видар поднимается на трон, скользя взглядом по переплетениям ветвей. Челюсти сжимаются. Когда он выберется, а он несомненно выберется, его гнев распространится на огромные тэррлии и будет абсолютными цветочками по сравнению с тем, что он творил ранее. От него не уйдёт никто. Даже он сам. Первоначальный план, наконец-то, окончательно претворится в жизнь. Истинный Король раз и навсегда уничтожит Кровавого, окрасив мир в тёмные цвета – цвета его правления.

***

Гарь нещадно вползает в лёгкие. Перед глазами плывёт, но Эсфирь не имеет права отвести взгляд. Не имеет права зажмуриться. В данный момент она не имеет прав ни на что, кроме как исполнять роль уготованную Тьмой.

— Видар всегда пил вино. Понятия не имею, почему ему так нравилась эта людская отрава. Сегодня же день амброзии, не находишь?

Раскаты гулкого взрыва достигают остроконечных ушей. Война не щадила никого. Отсюда, с возвышения, Эсфирь видела очертания лагеря своей армии. Последний удар легион Тьмы решил нанести с южной границы Великого Бассаама – того места, которое когда-то не считалось областью Халльфэйра, а было самостоятельной Третьей Тэррой.

— Да, сегодня, действительно, день амброзии, — голос ведьмы холоден, но внутри всё содрогается с каждым залпом оружий, с каждым ударом магии.

В этой войне переплелось всё. И каждый раз – Эсфирь умоляла Хаос лишь бы её семья, её подданные не пострадали. Будучи на внушительном расстоянии –, она даже не могла ничем помочь. Ведьма несколько раз моргает, осознавая, насколько Видар утонул в манипуляциях. Сейчас, находясь рядом с Тьмой, она была в наивысшей безопасности, чем среди Поверенных и народа. Её земля не заходилась трещинами и расколами, потому что никто не причинял физической боли ведьме, Метка Каина пребывала в спокойствии, и никто из армии не имел «брешь» в виде постоянной защиты королевы. Сейчас они воевали не ради неё, а за неё. Это открытие так поражает ведьму, что та даже приоткрывает рот, но тут же захлопывает его. Демонов Видар!

Солнечное сплетение сжимается. Эсфирь хочется верить, что сейчас ему спокойно, что он сможет пережить несколько часов, находясь без руководства сознанием.

— Тебе больно? — глубокий шёпот обжигает остроконечное ушко.

Эсфирь не смеет дёрнуться, с надменностью приподнимая подбородок. Тьма видела её такой, какой запомнил в последние секунды сознания Видар – с ярко-серебристыми кудрями и алой прядью, с горечью, впитавшейся в чёрный обод зрачка, с ненавистью, горящей в разноцветных глазах и с затаившейся ненавистью на себя в изломанных уголках губ.

— Не думаю, что это можно назвать болью.

— Знаешь, он так старался. Теперь, когда я просмотрела всё его сознание, прошерстила каждый уголок памяти – это даже смешно. Столько лет боли, контроля, желания защитить тебя – все это оказалось бессмысленным. Я и сейчас слышу его блёклые мысли.

— Мне больше нет до этого дела.

Смех Видара въедается Эсфирь под кожу. Она старается думать о чём угодно, лишь бы не выдать своих истинных намерений и желаний. Где-то там, на поле боя, наверняка стоит военная палатка Себастьяна. Скорее всего, он снова обернулся тем самым опасным генералом, от которого за несколько тэррлий веет смертью и разрухой. Генералу, это Эсфирь знала точно, докучал король Пятой Тэрры, а ещё она знала, что малварские Каратели с особой остервенелостью наградят сталью каждого, кто отвернулся от их Верховной ведьмы. Как и Теневой отряд, которым командует Файялл, наверняка, не терпит потерь, сокрушая на своём пути нежить Тьмы, не позволяя им и думать о завоевании даже несчастного клочка земли. Изекиль, скорее всего, нет на поле боя. Эсфирь намеренно лгала о том, что именно Себастьян выпустит стрелы во Всадников – для Тьмы это означало одно: генерал оставит пост, бросившись устранять сущности на другой конец мира.

Ведьма могла прямо сейчас развернуться и совершить задуманное, но она выжидала, боролась с собственным страхом и ужасом. До тех пор, пока Изекиль не выполнит свою работу, до тех пор, пока Эсфирь не будет уверенна в смерти Всадников, пока не увидит счастливый блеск в глазах сущности Тьмы – ведьма не сдвинется с места и будет напитывать каждый атом нескончаемой болью от бойни, разворачивающейся далеко внизу.

— Ты всегда прекрасно лгала. Это единственное, что ты умеешь делать хорошо – лгать и жить в бесконечной лжи.

— Вашими стараниями, — сорвавшиеся с губ слова не звучат, как обвинения или укор, в них столько безразличности, что в пору в ней утопиться.

— Тебе самой от себя не тошно? За всё время ты столько лгала ему, себе, близким. И что ты сделала в единственную ночь, так отчаянно выторгованную у меня? Снова солгала. Знаешь, я даже передумал тебя убивать. Смотреть на твои глупые попытки, что-то исправить – занимательны. А ещё занимательнее – смотреть, как ты внутренне разваливаешься по кусочкам. Вместе мы могли бы снести эту Тэрру за несколько мгновений, но мне так нравятся твои мучения.

Эсфирь медленно облизывает губы. Это была демонова правда. Её выворачивало от самой себя. От собственной беспомощности в данный момент.

— Я счастлива, что могу тебя занять. Но после твоей победы – я рассчитываю на Пандемониум. Хочешь, будем устраивать там воскресные чаепития?

Король втягивает воздух, поглубже в лёгкие, а вместе с ним – и её черешневый аромат, надеясь, что таким образом, сможет причинить настоящую боль и самому Видару.

— Ты вся пропитана темнотой. Даже тьмой. Насквозь. Теперь я понимаю, почему ты хочешь подчиняться мне. Это не мне спокойно с тобой, а тебе со мной. Маленькая эгоистка.

Эсфирь с трудом унимает дрожь в пальцах, когда видит очередной энергетический взрыв, разносящийся по полю. Прислушивается к себе, ощущая, что ни одна из капель энергий её ведьм не потухла.

— Красиво горит, — хмыкает ведьма, радуясь, что Тьма не в силах заподозрить двойной подтекст в фразе.

— Знаешь, а ведь там – в их армии – полно предателей. Оказывается, все зверские убийства, которые совершал наш Видар и выдавал их за акт преданности мне – были не более, чем спектаклем…

Воздух медленно покидает лёгкие Эсфирь, а сделать новый она не решается – альвеолы полопались, уродливо приклеившись к стенкам лёгких.

— … А мой народ – он несправедливо пускал в расход, с особой жестокостью, не церемонясь. Он убеждал меня, что не терпит предательств – поэтому всем будет уроком, а оказывается, он просто… зачищал армии изнутри…

«Четвёртая Тэрра горит. Он безжалостно убивает и своих, и чужих. Я не понимаю, чем он руководствуется», — голос Паскаля заставляет внутреннюю дрожь превратиться в сильнейшую мигрень. Эсфирь всё-таки жмурится, но затем резко возвращает маску спокойствия и равнодушия, утерянную на несколько секунд.

«По правде, я искренне желаю увидеть всех, кто тебя предаст в ближайшее время и переметнётся ко мне. На сторону Истинного Короля. Когда последняя крыса приползёт ко мне, виляя хвостом – тогда моя внушительная армия, и поверь – она будет таковой, ударит по Первой Тэрре. Думаешь, хоть кто-то останется в живых? Лично я – сомневаюсь», — ледяной и ровный голос Видара нагло вытесняет Паскаля. Он сам сказал ей об этом! Не солгал ни в едином слове! Только слова эти несли опасность вовсе не Первой Тэрре, как казалось Эсфирь, а тем, кому не посчастливилось предать страну, королеву и… Истинного Короля. Он не собирался громить страну, он собирался убить всех, кто посмел пойти против.

«—… Сама подумай, он лично прикончил каждого из членов Совета...

— Мы не знаем этого.

— Да, Хаос тебя раздери! Знаем! Твоих птиц видели в ту ночь, когда с каждым из них расквитались хуже, чем со зверьём! С каждым!»

Эсфирь старается сделать ровный вздох, но память услужливо подкидывает последнюю фразу Тьмы, от которой всё окончательно становится на свои места:

«Он такой податливый, когда дело касается убийств. Только вспомни, скольких он безжалостно лишил жизни. Взять, к примеру, твоих бывших Советников. Они, между прочим, оказались очень разговорчивыми и закладывали буквально все данные, о которых мы просили.»

— … Ты только представь – сейчас Первая Тэрра воюет не только с нами, но и с самими собой. Предательские удары в спину, зачистка армий изнутри – настоящая услада для глаз и ушей.

В небе, ярким раскатом, сверкает молния. Один из Всадников мёртв. Уголки губ Эсфирь приподнимаются, она поворачивается к королю лицом.

— Предательские удары – одни из лучших ударов. Так меня всегда учил Всадник Войны.

Вторая полоса молнии длиннее первой, разрезает небо чуть ли не надвое. Армии не обращают абсолютно никакого внимания на то, что сейчас, за несколько мгновений, одна из лучших шпионок Теневого отряда, Советница сообщений – Изекиль Лунарис – блестяще справилась с задачей, умертвив двух Всадников.

— Всадники… — по лицу Видара растекается опасный оскал, и будь именно он в сознании – Эсфирь сошла бы с ума от количества злости и яда.

— Мертвы, — договаривает ведьма с пугающим спокойствием.

— Где третья молния? Почему только две? Разве эти идиоты не ошиваются везде вместе? — король резко опускает взгляд на Эсфирь, чтобы перехватить её выражение лица, но ведьма внимательно смотрит на охрану Тьмы.

— Может, и ошивались, — меланхолично протягивает она. — Третьего, скорее всего, уже доставили в моё подземелье, ведь, ему и без стрелы осталось не долго. Надеюсь, что это Голод и, что он умрёт в адских муках, а я буду за ними наблюдать. Каждый вечер.

Эсфирь дёргает бровью, как гвардейцы, стоявшие у входа в палатку и по периметру – вспыхивают, словно спички. Она щёлкает пальцами, и на ладони оказывается четвёртая стрела Каина.

— Маленькая сука, — слышать такой голос Видара физически больно, но ещё больнее наблюдать за тем, как он вскидывает руки, готовясь нанести удар.

Ничего не происходит, его словно клинит. Руки напряжены, тремор в пальцах правой ладони и вовсе достигает пика, но магия не в состоянии причинить боль родственной душе сосуда.

— Видишь ли, наша родственная связь с Видаром – оказалось хорошим подспорьем для твоих сил, — хмыкает Эффи. Она снова щёлкает пальцами, чтобы подбегающую нежить постигла та же участь, что и предшественников. — Она никогда не позволит причинить мне боль, как бы ты, горе-сущность, этого не хотела.

— Не я – так моя армия расквитается с тобой!

— Нет. Ты скормил мне много сказок, — хмыкает Эсфирь, вертя в руке стрелу. — А я их выслушала, — ведьма взмахивает рукой, образуя вокруг них высокое пламя, которое наверняка видно её Поверенным. — Послушай теперь ты, ведь я тоже хочу увидеть, как твои глаза наполняются страхом. Никогда не задумывался, почему у ледяной ведьмы огненная магия? Видишь ли, когда я тонула – моим единственным желанием было – согреться. Видимо, Хаос услышал мои молитвы, потому что потом – огонь неразрывно шёл со мной. То, что нас не убивает – награждает силой. Эта стрела для тебя. Она убьёт тебя, но сделает сильнее его.

— Ты настоящая идиотка, если считаешь, что твой драгоценный Видар выживет.

— И ты, если считаешь, что можешь лгать и обводить вокруг пальца ту, кто за долгую жизнь во лжи научилась её различать.

Воздух вокруг Эсфирь накалился не только из-за огня, бешеная энергетика ведьмы, внутренняя тьма, все обиды, ярость, ненависть – всё это сплелось вокруг, заставив землю дрожать. Наверное, если бы ей было под силу обрушить небесный свод на плечи всех находящихся на поле боя – то он бы уже давно валялся обломками, прибив к земле нежить. Она вытягивает левую руку, словно задавая траекторию для полёта стрелы, а последняя взлетает на уровень груди. Осталось лишь направить ладонь на себя, но Эсфирь медлит, всматриваясь в черты лица Видара, оглаживая взглядом каждый острый угол, белоснежно-серебристые волосы и разрастающийся огонь за широкими плечами.

Тьма велит его губам что-то говорить, и он говорит, наверняка гадкое, разъедающее, но Эсфирь не слышит. Она изо всех сил уговаривает себя отпустить стрелу в полёт, но ложь Тьмы смогла посеять зерно сомнения.

— … не можешь?

Обрывок фразы долетает до ушей, и Эсфирь сильнее стискивает челюсть. Видар будет жить. Ведьма готова поклясться. Она не заденет сердце, попадёт ровно в солнечное сплетение, то место, где сердцевина сущности. После того, как сущность расколется, нити родственной связи затянут брешь. Видар сможет изнутри уничтожить все остатки сущности и… вернуться к ней. К своей стране.

— Наслаждаюсь твоей агонией, — хмыкает Эсфирь.

Ведьма дёргает ладонью и… отпускает стрелу. Видар скалится, словно ждал этого всю жизнь и делает попытку поймать её, но та пролетает мимо, в нескольких миллиметрах от виска.

— Неужели наша ведьма промазала? — дикий хохот заканчивается так же резко, как и начинается.

Тьма не сразу понимает, что ведьмы и след простыл.

— Ты же любишь, когда бьют в спину, — тихий голос Эсфирь оглушает сзади.

Сильный энергетический удар чуть ли не сбивает с ног. Наконечник стрелы продирает камзол, кожу, аккуратно минует позвоночник и достигает солнечного сплетения. Адский крик срывается с губ Видара, заставив Эсфирь до боли прикусить губу. Огонь вокруг них исчезает, зато небо стягивается чернотой, в которой светились серебристые прожилки-молнии.

Расколотость Видара словно становится физически-ощутимой. Множественные серебристые линии прорезают кожу, как аппликация из шрамов. Эсфирь боится его лица, боится увидеть на нём отпечаток смерти или, что хуже, настоящей ненависти.

Ведьма посылает гневный взгляд в сторону палатки Тьмы, та вспыхивает ярким огнём. Эсфирь хватает Видара за плечо, щёлкая пальцами.

Гарь около лагеря Первой Тэрры схватывает за горло удушающими кольцами. Эсфирь не успев выдохнуть, подхватывает отяжелевшее тело Видара, не позволяя ему упасть. Она не замечала, как вокруг собрались вооружённые солдаты, направляя на них оружие, как ведьмы, охранявшие лагерь, сконцентрировали на кончиках пальцев такое количество энергии, которое позволило бы поднять этот несчастный клочок безопасности на воздух. Не слышала крика появившегося в мгновение ока Себастьяна и судорожный выдох Паскаля. Ей было глубоко плевать, что там внизу – за их спинами – самая настоящая кровавая бойня. Слёзы бесконтрольно катились по щекам, но и их Эсфирь не ощущала, смотря в перекосившееся от боли лицо Видара.

— Сложить оружие! — демон его знает, кто мог так истошно вопить: Себастьян или Паскаль, а, может, оба.

Эсфирь это не волновало.

— Пожалуйста…

Одна лишь мольба. Тихая, утопающая в звуках продолжающейся бойни и разрастающейся темноте.

— Пожалуйста!

Никакой надежды. Признаков жизни. Ничего. Глухое, слепое, немое – пожалуйста... Она стискивает его в объятиях, пытаясь всей хрупкой собой удержать на ногах. Пальцы ударяют по древку стрелы. Вытащить. Вытащить её, пока не поздно, пока кровь не залила землю. Эсфирь проводит вдоль спины несколько незамысловатых рун-зигзагов, и стрела, превращаясь в тонкий металлический прут, с лёгкостью выходит из тела, вспарывает острой частью ладонь ведьмы и падает на землю, вновь принимая былую форму. Прожилки на древке больше не светятся. Тьма мертва. От осознания, Эсфирь не удерживается на ногах, падая на землю вместе со своим королём.

— Не сметь! — рычит ведьма, когда чувствует, как к ним хотят подойти: убить или спасти – демон их знает.

Она крепко обнимает его, будто лежат они вовсе не на сырой земле, а дома, в собственной кровати. Будто он сейчас откроет глаза, улыбнётся ей спросонья, а осознав, что сделал, сразу же возьмёт эмоции под контроль, снова оказавшись очаровательным мерзавцем. Грудь Эсфирь содрогается от слёз. Она с силой зажимает раненой ладонью то место, куда вошла стрела. Кровь к крови, будто это что-то изменит, будто сейчас они не умрут друг рядом с другом.

— Я люблю тебя.

Свободной рукой она оглаживает его щёку. От касаний серебристые прожилки меркнут и исчезают, возвращая лицу аристократическую бледность и покой. Она различает его тихий вздох и не удерживает собственного всхлипа.

Дышит! Он дышит! Её трясёт, настоящая истерика забирает сознание. Ей плевать, кто смотрит на это, плевать на каждый перепуганный или сочувственный взгляд. Её Видар дышит. Она чувствует, как нити родства натягиваются и связывают их сильнее, чем это могло быть. Левая рука скользит по широкой спине вниз – безвольно падая на землю. Капли перемешавшейся крови с ладони впитываются в землю. Едва заметная дрожь прокатывается по ней, даря Эсфирь ясный рассудок и ощущение засохших слёз на щеках.

«Древняя Кровь от Крови древней, да прольётся она повсюду!»

— Да прольётся она повсюду… — онемевшие губы с трудом договаривают фразу.

Эсфирь чувствует, как его правую руку сковывает тремор – подарок и напоминание о всём пройденном пути, о силе, что он хранит в глубине сердца. Она клянётся, что в этой жизни нет ничего чудеснее, чем то, как подрагивают его веки. На секунду, только лишь на маленькую секунду, Эсфирь жмурится. Что, если он откроет глаза, и они окажутся стянутыми белой пеленой? Что если у неё не вышло? Вдруг…

— Ты позвала, — яркие сапфиры зажглись свечением звёзд, и было в его взгляде что-то такое, отчего Эсфирь задрожала всем существом. Бесконечная покорность.

— Ты пришёл…

Он кривит губы в слабой улыбке, а она сразу же проводит пальчиком по ним, словно удостоверяясь – он ли это? Когда Видар чуть дёргает головой и прикусывает фалангу пальчика Эсфирь – понимает – он.

— Инсанис…

— Да?

— Ты самая смертоносная и безжалостная ведьма из всех, кого я когда-либо знал, но, кажется, ты своей ногой придавила мою. Серьёзно, я её не чувствую.

Вместо разгневанного ответа или реакции – Эсфирь смеётся. Ярко, искренне, заливисто, ровно, как в первый раз, позволяя Видару слушать, наслаждаться, влюбляться снова и снова. Он чуть кашляет, тут же морщась от боли, в области солнечного сплетения сильно стянуло.

— Раз она смеётся – я могу поинтересоваться, что же, нахрен, тут такого смешного?! — голос Паскаля становится катализатором ещё большего смеха.

— Она точно обезумела, — резюмирует Себастьян.

Король Пятой Тэрры и генерал, наконец, не получив никаких предостережений, помогли подняться и Эсфирь, и Видару. Последний, с трудом стоял, опираясь всем собой на Себастьяна, а ведьма крепко обняла Паскаля, заставив его вообще усомниться – его ли это сестра?

И хотя ведьмы и солдаты больше не направляли оружие, настороженные взгляды всё равно скользили по лицу Видара. Он едва слышно просит у Себастьяна меч в качестве опоры. Получив его без лишних вопросов и применив, как импровизированную трость, Видар, сильно хромая и с трудом передвигаясь вообще, разворачивается лицом к солдатам. Он поднимает руку, ладонь которой сковала сильнейшая судорога, и тогда в области всех военных действий становится могильно тихо. Медленно укладывает руку на вторую, крепко обхватывающий рукоять.

— Я – Видар Гидеон Тейт Рихард, законный наследник Каина, наследник рода Змеев, Истинный Король Пятитэррья, объявляю об окончании войны. Тьма мертва.

Потрясённые выдохи сопровождают каждое его слово, а сам он касается каждой души, что находилась на поле боя, за его спиной. Все армии, покорно складывали оружие, разворачивались и медленным шагом стекались к подножию холма, на котором расположился лагерь Первой Тэрры. Вспышки от появляющихся в лагере ведьм, в какой-то момент, практически ослепили Эсфирь, но та не могла оторвать взгляда от Видара, чьё лицо преобразилось – теперь перед ней стоял король, Её Король, перед которым хотелось незамедлительно упасть на колени.

— Но не мертвы те, кто имел наглость предать вашу Королеву, а, значит, предать и меня.

Говорить тяжело, но Видар держится из последних сил, свято мечтая о целебном зелье, постели и объятиях Эсфирь. Когда стрела расколола сущность Тьмы – Видару казалось – это конец. Он ощущал, как Тьма старалась цепляться за оставшиеся обломки сознания, как старалась забрать с собой его память, а потом вдруг почувствовала прилив сил – фрагменты воспоминаний мелькали перед глазами, от тёплых материнских объятий и смеха с друзьями до горячих, обжигающих душу, поцелуев его ведьмы.

Видар с силой втыкает меч Себастьяна в землю, хотя на самом деле – едва ли дышит для таких действий. Последний удар. Он обещал себе, что стерпит его, а потом… потом, наконец, позволит усталости и измождённости завладеть телом.

Он разводит руки в сторону, замечая судорожный блеск глаз некоторых солдат. Как несправедливо много дней он потратил на то, чтобы найти каждого.

— Добро пожаловать в Тёмный мир!

Резкий хлопок в ладони, как темнота накрывает всё пространство. Крики и паника напитывают местность, хаос разрастается до огромных размеров, пока все – кто истинно предан Истинному Королю – спокойно ожидают расправы над теми, кто утратил доверие, теми, кто посмел сунуться и усомниться в его власти.

Когда темнота развеивается, Эсфирь удивлённо хлопает глазами. Поле за спиной Видара было устлано трупами, но не только оно – стоит повертеть головой из стороны в сторону, как она понимает: внутри лагеря тоже было достаточно предателей. Теперь, правда, не было.

— Да здравствует Истинный Король! Да здравствует Королева Истинного Гнева! Да здравствует, род Змеев!

Стройный хор голосов скандирует одно и тоже, по нескончаемому кругу. Нежить опускается на колени. Паскаль, намеревающийся сделать тоже самое, подталкивает Эсфирь к Видару. Только тогда, спохватившись, ведьма делает шаг к нему. Демон! Ему же трудно стоять! Дышать! Говорить! Но, сделав шаг, Эсфирь замирает. Стоит ли ей тоже опуститься на колени? Конечно, да! Иного и быть не может – он её родственная душа, Истинный Король.

Ведьма делает ещё пару решительных шагов, но, когда между ними остаётся ничтожно мало пространство, а её взгляд буквально сочится самодовольством, он хватает за тонкий локоть, предупреждая попытку опуститься на колени. Эсфирь чуть хмурит брови, не понимая, чего он хочет.

— Я, кажется, уже говорил недавно, что ты тоже будешь стоять на коленях только передо мной, — тихий, заискивающий голос поселяется глубоко меж рёбер. — А вот свои претензии ты давненько не обновляла. Подумай над этим.

Он, стараясь не причинить неудобства своей хваткой, сдерживая вспышки боли по всему телу и солнечному сплетению – опускается на колени. У Эсфирь перехватывает дыхание. Она так и стоит, держа локоть полусогнутым, скользя взглядом по стоящим на коленях в лагере, по Видару, по тем, кто встал на колени там – на поле боя, по бездыханным трупам предателей и по небу – к которому больше не стремились чёрные души-руки Видара, теперь все они сформировали из себя знак огромной змеи, раскрывшей пасть с внушительными клыками.

Всё Пятитэррье преклонило колени перед ним – Истинным Королём, а он, не жалея ни секунды, не щадя собственного состояния – преклонил колени перед ней – малварской ведьмой, самой несносной на свете женщиной, своей королевой. Он отдавал ей не только страну, целый мир нежити, он отдавал ей самого себя, свою жизнь, признавался в любви, преданности и вечной покорности. Да хранит Хаос того, кто усомнится в его действиях! Потому что тогда бедняге останется только одно – молиться.