Миша вышел из селения, обошёл по холму на его наветренную сторону и спустился к крутому берегу реки. Здесь он остановился перед вычищенной им за последние три дня на осыпи площадкой с двумя грудами на ней, одна – камней, другая – глины. Вздохнул и принялся за работу.


Еще в первые дни жизни с саотами, это так род они между собой называют, он обратил внимание, что светлые от природы волосы их женщин на кончиках подкрашены. При дальнейших наблюдениях и активном общении, прежде всего с Туей, оказалось, что красятся также брови и ресницы. Считается это красивым и придает женщинам новизну в глазах мужей. Красятся также кожи, рукоятки орудий труда, стены домов и все остальное, что для этого подходит. Это, конечно, замечательно и придает жизни определенный колорит, например, как выкрашенная в коричнево-красный цвет рукоять Мишкиного топора. Но дело даже не в этом…


Самое главное – это краски. Краски – это было своего рода ноу-хау рода Пегой лисицы. Их, наряду с другими товарами, возили на обмен в начале зимы и начале лета на Большой, опять же, торг. Где выменивали необходимые для саотов вещи у других родов, например, медные ножи и топоры (если повезёт), те же большие горшки, северные меха, чёрный камень (обсидиан), другие камни и прочее необходимое для жизни, что по какой-то причине не получается сделать своими силами. Так вот, краски довольно хорошо распространены в роде и ими активно пользуются в повседневной жизни. Рукоятку там орудия покрасить, типа как у Мишкиного топора, придать новый цвет куску шкуры, кожи или даже меха. Опять же волосы с бровями подкрасить…


Большинство красителей, как показала ему Туя, делаются из различных травок и ягод типа черники, часть из речных ракушек, но для некоторых используются также и минералы. Вот одна из минеральных красок, которой Туя любила подкрашивать в красноватый цвет кончики волос, Мишку крайне и заинтересовала. А когда жена показала ему, как её делает, то интерес перешёл в стойкую уверенность. Охра! Вот что это была за краска. А что такое охра, как не прокаленная смесь ржавчины с глиной? А если есть ржавчина, то можно сделать и железо и покончить, наконец, с этим проклятием каменного инструмента!


Разумеется, местные о нём понятия не имеют, не говоря уже о том, как его получить. Но Мишка-то имеет, пусть и в общих чертах, но сам принцип-то знает довольно чётко. Он же, по сути, прост и каких-то особенных знаний и подготовки не требует. И если уж средневековый неграмотный скандинавский крестьянин, который об образовании даже возможно и не слышал, без проблем мог выплавить для себя несколько килограммов железа при необходимости, то почему это не должно получиться у него? Технологию в общих чертах он знает. Из курса институтской химии четко помнит, «что железо восстанавливается угарным газом». Хотя этот постулат, как ни странно, намертво вбил ему и всему классу обэжешник ещё в школе. Но на курсе химии он ему пригодился. Самая большая проблема могла быть именно в руде…


А она, оказывается, вот, буквально перед глазами. Когда Миша увидел место, где женщины всего племени берут грунт для изготовления охры – большой обрыв на берегу реки, в котором ярко проступали красные прожилки, он схватился за голову и совершенно по-новому воспринял давешние слова препода о распространении железа в природе. Какой же он дурак! Сколько раз он видел такое, что здесь, что у себя на Земле! И никогда не задумывался о том, что рядом, возможно, залегает настоящее месторождение железной руды! Пусть и маленькое, но месторождение.


Не веря своему счастью, послюнявил палец, мазнул по красноватому срезу и засунул его в рот. Среди непонятных привкусов четко проступил слабый, но очень хорошо знакомый каждому ещё с детства вкус крови. Да, железо!


Разумеется, не попробовать выплавить металл Миша не мог. В этот же день он набрал полный короб красной породы и, ворча под его тяжестью, припёрся в посёлок. Туя на него посмотрела удивленно – мужчины рода красками обычно не заморачиваются, но ничего не сказала. Может быть, понимала, что с Мишкиным знанием языка это всё равно ничего не даст, а может, сказалось воспитание в обществе каменного века, где о гуманизме и, чур-чур, об эмансипации и слыхом не слыхивали! Но за это Миша ей был в глубине души благодарен. Руду он, впрочем, так и оставил, поставив к стенке в доме, чтобы подсохла.


Проблемы возникли с углём. Во-первых, обилия деревьев вокруг отнюдь не наблюдалось, ибо степь да степь кругом. Кустарник, что в изобилии растёт по берегам реки, не подходит, это для Миши было понятно и так – совсем не та плотность у его побегов, да ещё и мякоть внутри. То есть из чего-то более или менее подходящего оставался один только плавник. А он был не всегда.


Местная пацанва различные коряги и брёвнышки регулярно отлавливала, вытаскивала длинными с закорючкой на конце палками на берег и потом относила в селение под навес на просушку. Летом этого вполне хватало, зимой вроде тоже. По крайней мере, беспокойства саотов по этому поводу Миша не видел. Но вот излишков не было. Всё, что собиралось и просушивалось, было под бдительным контролем хромого Хуга, который периодически брал дрова для обжига горшков. И другим брать их просто так он не позволял. Только малость – для протопки дома.


Ещё дровами мог распоряжаться старый Койт. Но тот – старейшина, шаман и вождь в одном лице: ему по статусу положено. А вот Мишке вроде как никто и ничего не запрещал, однако когда он попытался набрать охапку дров, неожиданно появился хромой Хуг и начал непонятные, но явно вопросительные фразы выдавать. Мол, не стоит хорошие дрова на костёр переводить, их надо на холода да на горшки оставить… Взамен же предлагал пойти и нарубить побольше веток кустарника. Они, мол, подымят-подымят и разгорятся, на простой костерок сгодятся. Пришлось изгаляться, но, держа охапку на весу, жестами и короткими фразами звать его с собой.


Полученную таким образом древесину Миша с горем пополам частью порубил, частью перепилил кинжалом и сложил в выкопанную им загодя яму на склоне холма в десяти метрах от посёлка. Подложил к ней сухой травы, чуть повозился, высекая кремнями искру. И вот уже пламя поднялось над весело разгоравшимся костром, а рядом стоял хромой Хуг и с любопытством наблюдал. Дождавшись, пока разгорится, Миша стал укладывать прямо на костер куски срезанного дерна, а потом ещё и присыпал его землей из стоявшей рядом кучи. Выражение лица Хуга надо было видеть! Он явно не понимал, что происходит, но не решался спросить вот так в лоб, тем более зная Мишкины временные проблемы с общением. При всём при этом любопытство его прямо распирало.


Миша это понял и попытался объяснить, вертя перед собой небольшой уголёк, вытащенный из костра. Он долго пытался объяснить старику, что если разгоревшийся костёр присыпать землей и выждать пару дней, то получится вот такой вот древесный уголь. И что он, уголь то есть, вещь в хозяйстве крайне полезная и важная. Про то, что вещь полезная, Хуг понял, не понял только, с чего это обычный уголь стал так необходим? Пришлось пообещать, что если он даст ещё одну охапку дров, чтобы так же спалить их во-он в той соседней ямке, то через пару дней Миша покажет ему, для чего такой уголь понадобился.


Старик согласился и даже сам принес дрова, забавно ковыляя на сделанном из ветки костыле. Правой ноги-то у него не было. Откусил её давным-давно ему кто-то по самую коленку. Второй костёр также запалили и также засыпали. Ещё немного постояли, помолчали. И разошлись по своим делам. Нет, поговорить – они бы каждый с удовольствием, но как говорить-то, когда меж ними встал во весь свой рост самый натуральный языковой барьер? А говорить о высоком и об абстрактном, равно как и о тонком технологическом процессе, языком жестов довольно проблематично и уныло.


С того времени прошло два дня, и уголь, как Миша понял, раскопав одну из ям, у него теперь был. Осталось только соорудить меха и горн. Небольшой мех из грубой шкуры он попросил сшить Тую, буквально на пальцах объяснив, чего хочет. Та только кивнула, снова ничего не сказала, но было видно, что не очень довольна очередными мужьими закидонами. Ладно бы хоть толком объяснить мог зачем, но тот лишь показывает, что угли надо раздувать, а зачем для этого делать мех, если на них можно просто дуть, сказать не может. В общем, сегодня Мише предстояло собрать этот горн, обмазать глиной и оставить сохнуть до завтра, а уж завтра… Но это завтра, а сегодня надо работать.


С каменной кладкой сложностей, как ни странно, не возникло. Камни Миша подбирал аккуратно и подходящие по размеру, стыки обильно промазывал глиной, и так, провозившись до вечера, соорудил почти полутораметровый конус без верхушки шириной сантиметров в семьдесят, а снизу имеющий небольшое, размером со средний арбуз, поддувало. Хотел было выложить от поддувала две стенки в разные стороны, чтобы ветер улавливать, но потом плюнул, посмотрел на закат и пошёл домой. Нужно было проверить, как жена справилась с мехом, поплясать с мужиками, да и вообще поспать. Хорошо хоть закидоны его ещё терпят, списывая странности на обычаи его неведомого племени. С другой стороны, сейчас такой период, что все в роду ничего толком не делают. Еда запасена на всю зиму, охотники собираются на Большую охоту – штуку сакральную, но отнюдь не необходимую. Все работы, что нужно было сделать, уже давно переделаны в ожидании зимы. Поэтому, по сути, сейчас весь род ничем таким важным для выживания не занят, даже краски и те давно готовы и для себя, и для торга. Так что делают каждый что-то для себя, самовыражаясь по-своему.


Вечером при свете костра он плясал со всеми ритуальные танцы, пил брагу, подвывал протяжным, на одной ноте песням. Койт что-то всё это время говорил речитативом, иногда как и все подвывал песню, а в конце, набравшись браги, громко сказал что-то напутственное, аля благословление, и ушёл к себе в дом спать. Мишка тоже поднялся и пошёл к себе.


Его провожали сочувствующими взглядами: оно и понятно – такой сильный и свирепый воин, а охоты не знает почти. Не иначе шаман его племени обряд посвящения неправильно провёл, иначе никак не объяснить отсутствие у Мисшии охотничьей удачи. Но это не беда, летом старый Койт возьмёт его с собой на обряд посвящения охотников соседнего рода и там, вместе с молодыми, проведёт его и над Мисшей тоже и вернёт ему удачу. Не в первый раз Койту исправлять за чужими шаманами-неумехами…


Наутро Миша, проснувшись, выбрался из хижины и пошёл к центральной площадке провожать охотников. Одно из преимуществ, как и недостаток маленького поселения, это то, что в нём при всём желании не проспишь. Как кто-то проснулся, начинается возня и суета. Она распространяется по посёлку со скоростью степного пожара при хорошем ветре, так как спит тут народ чутко и при всякой возне предпочитает лишний раз проснуться: жизнь способствует.


Мужчины рода важно попрощались и ушли с видом полной и неподдельной гордости вниз по склону холма к берегу реки. Там они дружно вытащили из выдолбленной в обрывистом берегу пещеры длинные лодки-долблёнки и, напоследок помахав руками и уложив копья на днища, взялись за вёсла. Весь род застыл у проёма в чахлом заборе на низкой насыпи, что опоясывал всё селение по кругу. Стоят все – от мала до велика, и среди них он, Мишка, стоит почти по самому центру – как главный сейчас воин рода рядом с Койтом и смотрит вдаль. Сзади и чуть-чуть на отдалении стоит хромой Хуг, и уже за ним – бабы и детвора. Иерархия, блин… Мишка оглянулся. Сзади него стояли все, весь род-племя. Они смотрели на уходящих мужей, отцов, братьев и иногда на него. Причём во взглядах, брошенных на него, не было ни капли насмешки, скорее наоборот, надежда, что всё будет хорошо.


– Ну что же, – пробормотал Миша, смотря на небольшую толпу и на неказистый забор вокруг селения, – будем надеяться, что никто незваный к нам за это время не придёт.


Народ ещё немного постоял, посмотрел вдаль на уплывающие лодки и разошёлся по своим делам. Мишка спустился к горну, посмотрел, как тот просох. Ночью вроде дождя не было, поэтому вся конструкция должна была схватиться. Потрогал рукой стенки, немного толкнул – горн стоял прочно и не шевелился.


– Хорошо! – протянул Мишка и пошёл в селение за дровами.


В самом низу горна выложил небольшой «домик» из сухих палок, по бокам, для общей массы, напихал веток кустарника. Затем принялся таскать уголь и выкладывать его послойно с набранным грунтом. Слои делал не такие уж и толстые: угля где-то пять сантиметров, грунта – три. Где-то на метре набранная руда закончилась, а вот угля ещё осталось довольно много. Тогда Миша его собрал в короб и перенёс под навес.


После этого проковырял в сухой глине на горне дырочку, вставил туда костяной кончик меха – обломок полой кости, сужающийся к концу. Сходил к реке, набрал сырой глины и густо замазал верхнюю часть поддувала… Потом подумал и расковырял всё обратно. Если тут всё будет закрыто, то как он этот горн зажжёт? Хотя решение уже знал. Сходил до своей хижины, набрал в маленькую глиняную плошку ещё тлеющих углей из очага и, вернувшись к горну, высыпал их перед поддувалом, палочкой запихивая под сложенные дрова. Вроде бы с приготовлениями всё.


Мишка взялся за мех. С утра он его успел опробовать только пару раз, когда привязывал к нему палки и насаживал костяной носик. Поэтому ещё раз его внимательно осмотрел, качнул пару раз и потом, видя, что вроде как всё в порядке, вставил передний край в наконечник и дал первый качок.


Сначала ничего особенного не происходило: Мишка качал, угольки трещали, но ничего не загоралось. Затем как-то резко разгорелось, огонь прямо вспыхнул: видимо, схватились подсохшие ветки кустарника. Подождав, пока окончательно разгорится, Миша почти полностью заткнул поддувало сырой глиной, а сам принялся равномерно качать воздух. Через некоторое время из горна повалил густой чёрный дым, постепенно делающийся всё светлее и светлее.


Пришёл Хуг. Долго ходил вокруг да около, а потом что-то спросил, указывая на вырывающееся при очередном качке пламя из поддувала. Мишка, которому качать мех уже порядком надоело, смахнул капельку пота с носа – жарко же возле раскаленного горна! – изобразил жест, мол, не понял, и продолжил качать. Хуг ещё постоял немного, поцокал, а потом, поняв, что время для разговора с использованием жестов не самое подходящее, ушёл обратно. Затем пришла ребятня. Эти оставались до самого конца, сновали туда-сюда неподалеку, но на большое расстояние не уходили. С разговорами они к Мишке не лезли, потому как знали, что за такие дела лезущему под руку мальцу может и подзатыльников достаться, что Мишу устраивало.


Мишка вытащил из носика разболтавшийся мех, отложил его в сторону и сам сел на утоптанную глиняную площадку, смахнув со лба пот. Посмотрел на небо – день уже давно перевалил во вторую половину. Это сколько же он возился так? Часов, наверное, пять-шесть, не меньше. Посмотрел на горн. Его стенки раскалились, глина местами потрескалась и выпала, камень пусть и не светился, но пыхало от него жаром – дай бог! Но это все было уже не так важно. Всё, что было внутри горючего – прогорело. Теперь осталось дождаться, пока всё остынет, не спеша выломать снизу глиняную пробку и выковырять оттуда наружу оставшееся содержимое. А пока… Пока надо передохнуть и по возможности перекусить.


Погрозив для профилактики молодёжи кулаком, чтобы к горячему не совалась, Миша поднялся и поспешил к себе в хижину к жене и обеду, точнее – полднику и ужину.


Туя, увидев грязного, провонявшего потом и сажей мужа, молча повела Мишу мыться… А там, пока мытьё, пока всё остальное, только ел Миша уже в темноте, решив разбирать горн уже следующим днём. Жена сидела рядом и привычно что-то щебетала, Миша улыбался и изредка кивал, так они и сидели у своего домашнего очага, а потом там же и уснули, утомленные ласками и укрывшись одеялом из сшитых овечьих шкур.


Как только забрезжил рассвет, Мишка вскочил, полюбовался на спящую ещё Тую, на её раскинутые по мехам светлые волосы, красивое тонкое лицо с чуть приподнятыми скулами. Наскоро надел штаны, натянул Макасино-чулки, куртку и трофейный пояс надевать не стал. Вместо этого накинул меховую жилетку, какую все местные носят на работы, и, выйдя на улицу, припустил к площадке, где соорудил горн. За ночь с ним, разумеется, ничего не произошло, он как стоял на месте, так и стоял, даже не раскололся, как Мишка опасался. С площадкой тоже всё было в полном порядке, если не считать обилия следов детских ног. Мишка усмехнулся: будем надеяться, что никто не обжёгся из-за неуемного любопытства.


Взяв в руки палку, он подошёл к поддувалу и вытащил из него всю глину. Изнутри повеяло теплом и слабым запахом окалины. Налицо помимо воли наползла довольная улыбка. Миша принялся палкой выгребать всё наружу. Вытаскивал довольно долго: содержимого получилось неожиданно много, несмотря на то что большая часть прогорела. И вот уже на солнышке, разглаживая спёкшиеся куски шлака палкой, он, наконец, нашёл то, что искал. Спёкшиеся куски пористого железа, обильно перемешанные со шлаком и ещё чем-то, неправильной, какой-то сюрреалистичной формы… Крица, так его вроде раньше называли.


Ох, чувствовал Миша, выплавить из руды железо еще даже не половина, а, наверное, десятая часть дела. Ещё из этого, что получилось, надо умудриться что-то изготовить. И сейчас, если честно, глядя на вот такое вот непонятно что, у него программа действий в голове не складывалась.


Понятно, что нагреть эту штуку он может хоть сейчас, но что дальше делать? Чем её, раскаленную, достать из горна, чем ковать и где отбивать налипший шлак и придавать равномерную структуру? Вопрос повис в воздухе. И если ковать можно попробовать на каком-либо валуне, а вместо кувалды попробовать каменный молот, то что делать со щипцами?


Мишка глухо матюгнулся, недовольно посмотрел на шлак, собрал получившиеся крицы в корзинку, поставил сбоку, а сам отправился к реке в поисках булыжника для наковальни. И ещё одного, размерами поменьше – для молота. Во второй половине дня и то и другое было готово, осталось только попробовать ковать.


Для начала Миша принялся отстукивать шлак от крицы, просто ударяя её о камень рукой. Как ни странно, получилось. Шлак отлетал в сторону, выкрошивался, сама крица гнулась, кое-где даже блеснул металл. Но все это было не то. После пары часов такой заморочки Мишка взглянул в корзинку и понял, что такие методы не для его терпения и «всего и быстро» не получится, тем более без нагрева. А это что значит? Это значит, что первым относительно кузнечным изделием должны стать щипцы. Может, бронзовые или медные изделия такого характера где-то в этом мире и можно приобрести, но в ближайшие годы Мише это явно не светит. А сейчас стало совершенно очевидно, что без них не обойтись, поэтому… До вечера Миша ковал по-холодному крицу, матерился в голос, но ковал, аккуратно – пальцы-то не «казенные» и другие не отрастут! Наконец, что-то стало проявляться, и на втором каменном молоте вместо пористого не пойми чего стал проявляться довольно толстый железный прут. Закончил он уже ночью и злой и грязный попёрся спать.


Утром опять вскочил на рассвете и умчался к горну, на площадку импровизированной кузни. В этот раз он развёл в нём небольшой костерок, дождался, когда тот разгорится, и сыпанул в него углей. Потом расковырял ещё одну дырку для носика мехов и принялся раздувать. Железный недопрутик привязал к палке сырым кожаным ремешком и сунул другой конец в угли. Сам же опять принялся усердно работать мехами. Прутик раскалился докрасна, тогда Миша достал его из горна и принялся ковать. Нельзя сказать, что получалось у него сильно хорошо, но один полноценный прут, пусть и с частыми вкраплениями, непонятными затемнениями и вообще довольно сомнительного качества, но он выковал. Настало время браться за вторую крицу.


Всего железа в его пористом виде получилось килограммов пять, может семь. Плохо это или хорошо, Миша не знал. Знал, что вес того короба, что он притащил, был очень ощутимый и раз в десять больше… Ну-у, может, десять раз это и много, но никак не меньше сорока килограммов.


Вторую крицу он отбивал уже горячей. Разогрел конец первого прута в горне и просто приварил к ней, а затем грел уже её и проковывал на камне. Процесс пошёл гораздо быстрее, но и несмотря на это, стало понятно, что работа кузнеца далеко не сахар. И если такие проблемы возникают при элементарном получении из загрязненной «губки» относительно нормального материала, уже чем-то похожего на металл, то как же надо изгаляться при изготовлении чего-то более серьезного? К вечеру Мишка примитивные кривые и убогие, но щипцы на длинной рукояти сваял. И уже с их помощью принялся с остервенением проковывать новую крицу…


В эту ночь спать не ложился, работал при свете горна и костра, проковывая оставшиеся куски «губки», а затем вытягивая из одного из них, наименее загрязненного, ровную вытянутую пластинку. Работа его захлестнула, и он продолжал её и с утра, вытягивая очередной прутик в широкую лопатку, а ту, соответственно, проковывая до лезвия. Затем, осмотрев творение рук своих, положил лезвие на угли, а сам сбегал к речке с горшком за водой. Потом снова раздул мехами угли, дождался, пока пока железо начало как бы светиться изнутри, ловко подхватил его клещами и опустил в воду. Металл зашипел, над горшком пошёл пар. Вынув лезвие, Миша снова сунул его в горн и взялся за меха.


Про то, что железо само по себе штука довольно мягкая, он прекрасно знал, и единственный способ сделать его твердым, который ему приходил сейчас на ум, была закалка. Всё остальное, может быть, и можно реализовать подручными средствами, но только не сейчас… Лезвие получилось ровное, большое, длиной чуть больше ладони взрослого человека, шириною в три пальца и толщиною в среднем миллиметров пять, не меньше. Всё же работа ручная и, можно сказать, опытная. К заточке предполагалась только одна сторона, ее Мишка расплющил и закруглил на конце, другую просто выровнял по грани. Ручку вырезал из деревяшки медным кинжалом и, насадив две половинки, стянул их мокрым сыромятным ремешком, край которого подвязал и запихнул под первые мотки: когда просохнет, сядет как влитая и ни скользить при этом, ни расшатываться не будет. Так отец дома всем ножам рукоятки делал – ёще там, в прошлой жизни.


А потом Миша долго сидел на берегу реки и точил лезвие разными плоскими камешками. Как он ни старался, но железо осталось довольно мягким. Нет, с медью его сравнивать было категорически нельзя, но вот даже плохонькая бронза наверняка была тверже. О сравнении с современными сортами стали, разумеется, речи не шло вообще. Острие он заточил, отшлифовал лезвие на крошащемся камешке, затем песочком подвёл ещё раз кромки, еще раз пошлифовал. Получилось вроде неплохо.


Подхватив нож и завернув его в кожаную тряпицу, которой его же время от времени и протирал, Миша поднялся с камешка и побежал в сторону посёлка.


Дома его все встретили, как будто так и надо. Ну, ходил куда охотник по своим делам, ну, сделал их и вернулся, на то он и охотник. А ночь дома не побыть, так тут таким никого не удивишь, скорее наоборот – это больше на норму походит. Туя тоже, как только он пришёл, поднесла ему плошку горячей каши, а сама, как и положено женщине, села с краю. Вот только глаза её были красные, с темными кругами под ними – волновалась, ждала, но ни слова не сказала…


Миша поел кашу. В этот раз было не только много мяса, но и сала и ещё какие-то необычные травки. А ещё рядом с очагом в кривой глиняной миске он увидел серые и твердые, но такие вкусные лепёшки. Очень ждала его она. И не понимала, почему муж не пришёл на ночь домой.


Он прожевал, что было во рту. Подтянул к себе кожаную тряпицу, развернул ее и протянул девушке блестящий в свете костра нож ручкой вперед.


– Туя, ут сакам…[8 - – Туя, подарок тебе.]


Жена повернулась, в её глазах стояли слезы непонимания и обида. Но это до того момента, пока она не увидела нож. Она несмело протянула руку.


– Осторожно, – прошептал Мишка, показывая ей пальцем остроту лезвия. – Ут ак сакам ан[9 - – Это тебе подарок от меня.].


Молодая женщина несмело улыбнулась, взяла в руки нож, внимательно осмотрела его, взялась за ручку, попробовала резануть одну из завязок на рубахе, ойкнула, облизав кровоточащий мелким порезом палец, и неожиданно улыбнулась. И в этой улыбке было всё. Всё – от страха за неведомого мужа до обиды на его непонятное поведение. Теперь всё это осталось позади, теперь она полностью приняла и поняла Мишу, её мужа. Миша довольно улыбнулся в ответ и, подчинившись навалившейся на него усталости, закрыв глаза, задремал прямо сидя, привалившись к стене дома.


Когда он проснулся, Туя уже вовсю орудовала новым ножом, выкраивая что-то из куска кожи. Еда тоже была готова, и как Миша заметил, в этот раз все куски вяленого мяса были мелко поструганы. Он жестом попросил дать нож ему. Она нехотя протянула, всем видом показывая, что такая штука ей крайне понравилась, и отдавать её она совсем не собирается. Но забирать ничего Миша и не хотел, потрогал пальцем остроту, понял что, несмотря на закалку, такой ножик придётся править и точить каждый день, взял первый попавшийся небольшой камешек возле очага и в несколько движений подправил лезвие, придав ему практически былую остроту. Показал это Туе – та поняла. А потом показал, как доводить острие на куске толстой кожи. Она снова кивнула. После он снова проверил заточку, довольно хмыкнул и показал, что неплохо было бы вырезать для него ножны из шкуры мехом внутрь. Для наглядности показал это на самой шкуре, обернув ею лезвие и показав, где надо сделать разрез, а потом и сшить. Жена в нетерпении закивала и протянула ладонь за новой игрушкой. Мишку это развеселило, и он, смеясь, протянул ей и нож, и шкуру, и кусок толстой кожи. Девушка, как видно, поводов для смеха не углядела, но тоже улыбнулась. А Мишка, обуреваемый идеями, снова направился к горну.


Глава 11


Таких ножей он смастерил ещё шесть. Все с простыми лезвиями и обтянутыми кожей рукоятками. Сейчас он делал седьмой. Этот должен был стать особенным, потому как именно его он решил преподнести в дар старому Койту.


Во-первых, железо. Его Миша для этого ножа, наверное, даже кинжала, проковывал особенно долго. Долго отбивал и мял раскаленный докрасна брусочек, пока не убедился в однородности металла. Настолько, насколько это возможно вообще сделать каменным молотком на каменной же наковальне, при этом умудриться не расколоть ни то, ни другое. Во-вторых, этот кусок железа был последним, и чтобы сделать ещё, нужно было проводить новую плавку. Правда, он был и самым большим, из такого количества металла можно было изготовить три ножа, какие он делал до сих пор.


По задумке, лезвие ножа для Койты, как для вождя, длиной должно было быть под двадцать сантиметров, обоюдоострое, в форме плоского конуса с изогнутыми гранями толщиной в те же пять, у основания – семь миллиметров, с длинной ручкой из отшлифованной песком обрезанной кости. Она с аккуратно обрезанными краями лежала рядом и ожидала своего времени, чтобы её забили на место и намертво расклинили расплющенной пяткой.


Сейчас сам клинок был практически готов, и Мишка без устали закалял его. Нагревал докрасна, практически до того, что металл начинал светиться вишнёвым цветом, и резко охлаждал в кувшине холодной воды. Так он делал уже три раза и, если честно, откровенно боялся, что клинок лопнет. Потому как о закалке металла-то он знал, а вот сколько раз её надо делать – нет. Наконец, устав трястись и вытащив остывшую заготовку кинжала из воды, Мишка постучал им об камень. Вроде ничего, теперь осталось его только заточить, отшлифовать песочком плоскости, предварительно зачистив его камешком, а потом всё это отполировать о жёсткий мех на какой-нибудь шкуре… Но начал Миша с того, что насадил ручку, потому как иначе неудобно.


И вот уже заканчивая грубую обработку плоской части клинка, крепко держа за нагревшуюся от руки рукоять, его наконец-то озадачил вопрос. А почему он, собственно, сделал такой нож, а не наконечник для копья? Ответить сам себе не смог, потому как ответа не знал. Сработала инерция мышления? Возможно, и так.


С этим кинжалом он снова провозился до темноты, потом, уже сидя в хижине перед домашним очагом, рассматривал его блеск. Это был первый кованый предмет, лезвие которого он зачистил целиком, а не только режущую кромку. И в таком антураже, при свете костра в очаге он впечатлял, такой клинок смотрелся здесь как что-то инородное, космическое… Как продукт технологии будущего. Закончив любоваться, он обернул клинок в мягкий мех водяной крысы, длинный, сальный и при этом красиво блестящий. А снаружи положил толстую кожу, чтобы вырезать из неё грубую внешнюю часть ножен. Затем лёг на шкуры, обнял спящую Тую, накрылся меховым одеялом и закрыл глаза. Может, его ножи и не самые лучшие, более того, скорее всего так и есть, зато он сделал их с нуля и, возможно – первым в этом мире… С этими мыслями он незаметно для себя уснул.


Наутро выпал снег. Миша, когда проснулся и по привычке выглянул наружу, только присвистнул и засунул голову обратно. Особо холодно не было, но всё же снег… Ещё одним приятным моментом было то, что Туя уже скроила ему ножны и сейчас уже прошивала их по срезу. И тут-то Мишка понял, глядя на то, как она ловко орудует костяной иглой, что не меньше ножа она обрадовалась бы шилу или простой грубой железной иголке. И этот недочёт надо будет в перспективе исправить.


Старый Койт как обычно сидел у обложенного камнем костра напротив входа в свою хижину. Сидел он на положенном плашмя куске березы, с одного края обломанном давней грозой или даже ураганом, а другая была обрублена каменным топором, но из-за особенности инструмента выглядела, будто бы её обгрыз матерый и фанатичный бобр. Сверху его покрывал плащ из сшитых волчьих шкур, запахнутый внахлёст на груди и зацепленный через небольшую дырочку на колышек. Голову закрывал мягкий капюшон, отороченный мехом какого-то пушного зверька. Лишь только носки мягких высоких, как чулки, сапог выглядывали из-под плаща, и то они выделялись качеством тонких проклеенных швов. Выглядело это дико, но в то же время наполнено собственного достоинства и даже, наверное, в какой-то степени красиво.


Старик сидел, лузгал крепкими зубами какие-то мелкие орешки из поставленной рядом плошки и, бросая шелуху в огонь, о чём-то с крайне серьёзным видом молчал. Рядом сидел Хуг, с подобной же миной на лице, но гораздо проще одетый. Его костыль валялся рядом, а покалеченная нога скрывалась под плащом. Орешки он не грыз. Не то чтобы не мог достать, плошка стояла между ними, наверное, просто не хотел. У него, в отличие от Коита, с зубами был напряг.


Мишка подошёл к ним, подкатил ещё одно бревнышко – одно из тех, на которых они все сидели во время праздника, и сел к костру, накинув на голову капюшон от своей куртки. Старики дружно кивнули ему, он кивнул в ответ.


Солнце закрыли тучи, с неба падали редкие пока снежинки. А в меховой одежде, да ещё и у костра было тепло и уютно, даже несмотря на утреннюю легкую прохладу и вялый промозглый ветерок.


– Большая охота окончилась. – Неожиданно совершенно чётко понял Миша слова главы рода, оброненные, ни к кому конкретно не обращаясь и в то же время касающиеся всех. – Хорошо.


Хуг кивнул, соглашаясь.


Теперь, по правилам приличия, у Мишки должны были поинтересоваться, с чем он пришёл к главному костру рода. Но поскольку активной болтовни от него никто не ждал, то оба старика просто вопросительно посмотрели на него. Взгляды и жесты Миша в последнее время научился понимать особенно хорошо, поэтому не мешкая протянул Койту лежащий до того на коленях сверток.


– Мисаш ут сакам[10 - – Подарок тебе от меня (Миши).].


Старик несколько удивился, принял и медленно развернул свёрток. В его руках оказались ножны из толстой крашеной кожи, из которых торчала полированная костяная рукоять, замотанная по краям красноватыми кожаными ремешками. Ещё более удивленно он взялся за неё, и когда заблестела в утреннем свете вытянутая поверхность, не сдержался и сипло хмыкнул, закашлявшись. Да, металл он узнал… Не конкретно железо, но металл он узнал безошибочно. Вытянул весь клинок и с затаенным восторгом и удивлением в глазах попробовал острие ногтем. Отдёрнул руку, смазывая пальцем каплю крови из мелкого пореза. Снова отдалил руку с кинжалом, ещё раз осмотрел его, вертя из стороны в сторону, и взяв прямо из костра горящую ветку, одним быстрым и чётким движением отсёк ей горящую половину.


– Окан?..[11 - – Медь?..] – не сводя завороженных глаз с кинжала, спросил он.


– Нет, – Миша покачал головой. – Железо ак[12 - – Это железо.].


Не дожидаясь больше, пока оба старика рассмотрят кинжал в деталях, он достал ещё сверток и, расстелив его на земле, разложил на нем в рядок ещё пять ножей поменьше. Пользуясь тем, что внимание обоих стариков переключилось ближе к нему, Миша достал из петли пояса ритуальный медный топор, вынул из ножен один из ножей и с силой ударил им по медному лезвию. После удара остался довольно глубокий порез. Миша потрогал пальцем острие ножа, потом протянул его Койту, показывая, что оно почти не затупилось.


– Железо, – указал он на нож и на кинжал в руках старика. – Ан патаи[13 - – Я сделал.].


При этих словах он махнул в сторону берега реки, туда, где стоял горн. Старики понимающе кивнули. Они оба не раз и не два видели, чем он занимается, но хотя и не понимали, но вмешиваться не спешили. Ничего плохого Миша не делал, а то, что странностями всякими занимался, так это бывает… Может, он богов восхваляет или предков своих так благодарит… Койт передал кинжал Хугу, а сам повернулся к Мише и медленно, подбирая слова, заговорил.


В деталях Мишка не понял, он общий смысл сказанного уловил. Старейшина спрашивал, может ли он делать такие ножи ещё. Миша кивнул, ответил так же медленно, коверкая и подбирая слова, попытался сказать, что если всего хватит – и дров, и руды, то сделать можно ещё много. Рука ножей это только пока. А вот тот большой нож, что так блестит на солнце – это подарок лично ему, Койту. Хотел сказать так… Как получилось в действительности, не брался гадать, но вроде нормально. Во всяком случае, старик довольно улыбнулся, кивнул и сказал старческим скрипучим голосом:


– Хорошо.


Мишка понял, что металлическое оружие ему засчитали и можно уходить.


В этот день старый Хуг выдал ему дров столько, сколько он пожелал, и лично помогал запаливать, а потом и присыпать землей разгоревшиеся костры. В поход за рудой с ним пошли несколько женщин посёлка, которые взвалили на свои пусть и хрупкие, но привычные и выносливые плечи несколько коробов с грунтом. С учётом того, что нёс сам Миша, выходило довольно прилично. По сравнению с тем, что принёс он в прошлый заход, так раза в три больше.


Дожидаясь, пока уголь выжигается, занялся приведением в порядок меха. Теперь, когда у него был настоящий железный нож, проблем в работе с деревом стало гораздо меньше. Он даже умудрился настрогать несколько плоских досочек, аккуратно, чтобы не сломать, орудуя камнем по лезвию. Из них, да ещё пары толстых веток и плетённых из кожи верёвочек соорудил плоские поверхности и как мог закрепил их. А из жердин сваял раму с поперечиной, к которой этот мех и привязал. На верхнюю плоскость меха положил и зажал там довольно увесистый плоский камень, а к дальней рукоятке подвязал верёвку. Теперь качать мех можно было одной рукой, просто потянув за канат. С силой потянув… Ну а кто говорил, что будет легко?


И когда всё это медленно, но верно подготовилось, принялся за дело. Цель у новой плавки стояла архиважная и, можно сказать, революционная. Миша поставил для себя задачу изготовления топора, молота, возможно, иголок и шила и, если будет получаться, то наконечника для копья. Но прежде он снова попросил жену вырезать и сшить ему перчатки из толстой, но мягкой кожи, потому как руки его за последнее время покрылись сонмищем разных порезов, синяков и царапин, мелких ожогов, черных точек от въевшейся в кожу окалины. И если первый раз он держался на голом, но граничащем с помешательством энтузиазме, то теперь, когда радость и эмоции от первых успехов прошли, о здоровье своём предпочёл позаботиться.


Да и вообще, вся голова была заполнена множеством идей и мыслей. Например, Миша очень хорошо видел, что лезвия ножей получились довольно слоистыми, не в плане, что дамасская сталь, а в плане, что металл получился сильно неоднородный, и он подумывал над тем, можно ли эту крицу переплавить в тигле в том же горне… Тигля, конечно, нет, но сделать его не проблема – вон Хуга попросить, тот на весь род горшки лепит и обжигает. И он обязательно попробует это, но позже… Сейчас Мишке очень хотелось сделать топор. Хотя нет, вначале молот, потом уже с его помощью топор. И может, даже не один. Ибо топор – это самый, пожалуй, универсальный инструмент, который придумал человек за всю свою историю, и наравне с ножом он нужен как вода.


Почему звание самого почётного инструмента Миша отдал топору, а не, скажем, копью? Так копья нужны, прежде всего, охотникам, как и луки со стрелами, а к ним Миша относится довольно условно. У него же лучше с дротиками получается, и вот для них наконечники он себе скует обязательно. Более того, вырежет из ветки копьеметалку получше и дротики поровнее, обрежет лишние выпуклости и сучки, да и вообще древки подтешет, чтобы были легче. Теперь, когда у него есть нормальный нож, дереву не устоять. А будет топор, так вообще… И копье – это оружие, а топор, прежде всего, инструмент, и кредо его – помогать как и в разрушении, так и в созидании.


Горн Миша обмазал заново, частично внутри, но в основном – снаружи, чтобы кладку закрепить. Дожидаться полного высыхания не стал и принялся закладывать. В этот раз ему помогали с пяток пацанят, а руководил процессом помощи старый Хуг. Он периодически покрикивал на них, иногда подпинывал, стараясь поддерживать необходимый уровень суеты. Дети сновали туда-сюда, подносили что надо и что не надо, лезли под руку. В итоге Мишка отправил их таскать из ям уголь. Работа не тяжелая, но грязная – как раз для малолеток.


Хуг не протестовал совсем, даже наоборот, с интересом наблюдая за тем, как Мишка складывает костёр через поддувало. Затем, когда он начал выкладывать послойно уголь и руду, взгляд его становился все более задумчивым. А когда костер внизу запалили и раздуваемые вначале Мишкой, а потом пацанами, меха споро стали раскалять угли, и из поддувала начали вырываться сполохи раздуваемого пламени, в них появилось и почти мистическое уважение. Когда горн прокалился почти весь и из его верхней части повалил слабый дымок, поддувало Миша залепил обильным слоем сырой глины.


Эту плавку они продолжали до самого вечера, и когда горн полностью прогорел, Миша махнул рукой: мол, разойдись. По уже полученному опыту он знал, что даже на следующий день содержимое будет ещё горячим. Что творится там сейчас, иначе как преисподней не назовёшь. При неровном свете костра дубинкой с примотанным к концу камнем расколол слой глины на поддувале, орудуя палками, стал извлекать наружу содержимое. Тлеющие остатки угля, неровные, тускло краснеющие крицы, густо обсыпанные шлаком, зола. Все это он разровнял тонким слоем по площадке, и уже потом махнул затаившим дыхание наблюдателям в сторону посёлка: пора спать.


Утром, практически с самым рассветом, Миша поднялся и заспешил к месту плавки. Настало время самого утомительного и долгого процесса во всей работе: отбития губчатого железа от шлака. Вначале он выбрал всю крицу, сложил её в стоящую поодаль корзинку, потом вымел с площадки весь шлак и разжёг в горне новый костер. Только после этого обратил внимание, что снег на улице не растаял. Не придав этому особого значения, споро раздул мехом костерок и подсыпал в него угля одной из наструганных им самим дощечек, которая неожиданно вчера превратилась в совок. Дождался, пока разгорятся и они, и положил в огонь крупную крицу.


Вначале отбил одну, потом вторую, затем третью. А потом у него раскололся каменный молот, и пришлось делать новый, так как запаса в этот раз он не сделал. И вот уже вечером, отбивая и придавая форму сваренному из нескольких кусков бруску, Миша с ужасом сообразил, что забыл проделать в нём дыру. С ужасом, потому как только что убедился, что ковать брусок – это совсем не то же самое, что ковать прут. Это гораздо более тяжелая и трудоёмкая работа. Но самое поганое – это то, что пробить дырку было нечем.


Попробовал камнем – получилось хреново, но получилось. Потом разогрел заготовку насколько смог, достал и попробовал камнем снова. Так он возился до того момента, пока на небе не взошли обе луны. Затем пришла Туя, принесла горшок каши – поесть. Миша улыбнулся ей, принял горшок и поцеловал за заботу. Поел, пока заготовка под молот продолжала раскаляться в горне, и когда та стала ярко красной, практически малиновой, вытащил её щипцами и погрузил вначале в снег, а уже потом в горшок с водой. Убрал щипцы, которые тоже по-хорошему надо переделать, и отправился спать.


Первые испытания молота показали его непозволительную мягкость. Он ковал, но при этом и плющился сам. Хотя с точки зрения удобства, веса и в целом эргономики давал каменному сто очков форы вперёд. Плющился вроде не сильно, но им пока как следует и не работали… С закалкой Миша пока экспериментировать опасался, лопнет зараза из-за чего-нибудь, и прощай многострадальный труд целого дня! Пока продолжил плющить горячие крицы каменным молотом, но проблема из головы никак не шла. Уже выковав из куска железа наконечник для копья и закаляя его, остановил взгляд на обожжённом глиняном горшке с водой и… Головоломка в голове сложилась!


У Витьки, того самого друга, с которым они с девками всю ночь пили перед этим злополучным попаданством, дед жил в деревне. И как помнил Миша, тот хвастался, что дед делает из дешевых китайских ножей и лопат относительно нормальный инструмент, и делает их он цементацией в русской печке. Тогда вся группа над Витькой ржала, и Мишка в том числе. Ну не ассоциировалась у него «цементация» с чем-то, кроме самого цемента. Однако обиженный Витька всем доказал свою правоту, поставив на очередной пьянке на даче показательный эксперимент. В результате которого дешёвый китайский ножик, который приходилось точить после каждого строгания деревяшки, стал в несколько раз прочнее. При этом Витька, гад, предварительно поспорил со всеми, в том числе и Мишкой, на ящик дорогого коньяка.


Как же о таком, тем более взявшись за кузнечное дело, можно было забыть! А надо-то всего ничего: толчёный уголь, горшок и печь. И все это у него есть. Причем, что немаловажно, здесь и сейчас. Интересно, а горшок с крышкой у старого Хуга есть?


Хуг уже приходил несколько раз, смотрел на Мишкин труд, цокал языком при каждом ударе по раскаленной крице и так же уходил, ничего более не сказав. Теперь Миша в его глазах был большой человек, почти шаман, который из камня может сделать металл. Дети, кстати, тоже приходили, помогали качать меха, но это занятие им быстро наскучило и они убежали играть в охоту на степного медведя. Медведем выступал самый неповоротливый из них, которого все остальные обзывали и от которого убегали. Ну и получали, разумеется, когда попадались.


Старик на просьбу Миши откликнулся и вынес ему один из обожжённых горшков, таких, в которых весь род готовил на очагах. Вместо крышки прямо при нём приладил к нему донышко от разбитого, протянул Мише и с интересом на него воззрился. Мишка в ответ показал ему набалдашник молота, который принёс с собой, чтобы сверить размеры, и ушёл обратно. Там он размолотил прямо на камне-наковальне полный горшок угольной крошки пополам с пылью, погрузил в неё примерно в середину сам молот, присыпал ещё и плотно прижал импровизированной крышкой. По краям все зазоры густо обмазал глиной, той же, из которой Хуг делал свои поделки. Дал постоять, подсохнуть и намазал ещё. Потом поставил котелок на угли, подсыпал ещё, раздул пламя мехами, а сам отправился мастерить большую вилку из палки. Ухвата-то нет, а как горшок из печки доставать[14 - Принцип цементирования довольно прост сам по себе и заключается в постепенном науглероживании железа путем нагрева, без доступа кислорода. При какой температуре следует это делать, Миша, разумеется, не имеет никакого понятия, однако если наши деревенские умельцы умудряются делать это в печи, то и Мишкин горн тоже должен сгодиться.]?


Меха он качал до вечера, как и подсыпал уголь, остывать оставил на ночь прямо в горне, а сам отправился к жене.


Когда вытащил молот из угольной крошки, никаких особых внешних изменений с ним не произошло. Разве что он стал чуть темнее, но не сказать, что намного. Миша снова насадил его на рукоять, расклинил и с силой начал плющить холодную крицу. Молот не плющило!!! Непонятно, что в этом сыграло решающую роль: сама цементация или постепенное остывание в горшке. Но факт был налицо: у него появился нормальный кузнечный инструмент. В его понимании – нормальный. Миша ликовал! Теперь с нормальным молотом можно сковать и топор, и всё, что угодно. А если ещё и разобраться с цементацией получше, то вообще открываются довольно-таки интересные перспективы…


Топор он отковать всё же успел, с трудом вытянул и расплющил лезвие, проделал дырку для топорища, ещё чутка подровнял и, вместо того чтобы закалить, положил в тот же горшок, закрыл крышкой и сунул в горн. Пускай вначале науглеродится, а там посмотрим. Потом несколько часов периодически работал мехами, раздувая пламя, и снова оставил на ночь. Если всё сделал правильно, то топор должен получиться прочным, не хуже молота.


А дальше как-то все новые кузнечные работы отошли на второй план, с ними пришлось пока повременить – вернулись охотники.


Глава 12


Охотники появились с самого утра. Миша как раз поел и собирался идти возиться с железом дальше. Они плыли по реке в своих длинных лодках, неторопливо выгребая против течения, в каждой было по два человека и только в самой большой – три. Лодки сидели глубоко в воде, и, казалось, вот-вот начерпают через край. Однако плыли и, судя по всему, довольно давно. Центральная часть каждой лодки была закрыта большой коричневой шкурой, а у самой большой, в которой сидело три человека, двумя. Когда они подходили к берегу, встречать их собрался весь поселок – от мала до велика, даже старуха Ака – жена старого Койта, которая обычно не выходит из дома вообще – пришла. Миша же стоял одним из первых.


Первая долбленка ткнулась носом в берег, и из неё выбрался довольный Таука. Сразу полез обниматься, как близкий родич. Рядом причаливали, тыкаясь в глинистый берег носами оставшиеся, из них выскакивали охотники, и скоро весь род обнимался друг с другом в радостном приветствии за приезд. А потом началась работа. С Большой охоты охотники, как было не трудно догадаться, привезли мясо. Много мяса, очень много… В лодках под шкурами лежали вырезки лучших филейных кусков мяса говов. То есть, как Мишка теперь знал, местной вариации бизонов, во всяком случае – очень похожего на них вида. Отдельно лежали вырубленные с кусками черепа рога, много сухожилий, несколько крупных костей, но приоритет, несомненно, был отдан мясу.


Мужчины удерживали лодки, пока остальные перетаскивал куски мяса на холм и складировали их под навесами. Теперь стало, наконец, понятно, зачем нужно столько дров – такое количество мяса не съесть даже толпой под сорок взрослых человек, даже если пихать его себе в утробу с утра и до вечера. Будут его готовить для длительного хранения, а значит – варить и коптить. И ладно бы с копчением, тут кустарника по берегу достаточно, но вот для остального… На это запаса дров не хватит. Значит, их будут пытаться использовать рационально. Скорее всего, мясо будут сушить и вялить, чтобы получить такое же, какое кладёт в кашу Туя. А так как солнца и нет особо, то делать это наверняка будут в бане. Значит, в ближайшее время о помывке придётся забыть. Чёрт, а он весь, как назло, к саже, причём в буквальном смысле с ног до головы.


То, что было в течение последующих почти четырёх дней, Мише запомнилось только сплошной едой и работой. Много мяса сварили, пожарили, запекли и чего вообще только с ним ни делали… И всё это пришлось есть, пока свежее. Что важно: никто не страдал животом и не отлынивал, все понимали важность и ответственность момента. Часть мяса унесли поодаль на коптильню, а часть принялись тонко резать и всячески готовить к сушке. И вот тут-то Миша произвёл фурор.


Когда охотники уселись на брёвнышки вокруг большого костра на площадке главного дома селения и, весело смеясь и пререкаясь, принялись за пластание на тонкие ленты мяса, старый Койт выложил на землю Мишкины железные ножи. Все разговоры, весёлый смех и шутки разом умолкли. Мужчины молча удивленно смотрели на лежащие перед ними настоящие сокровища. Ножи из металла, целая рука штук… Во всех взглядах можно было свободно прочитать один вопрос, пусть и в разных выражениях: «Откуда!?»


Миша немного насладился немой сценой и, спокойно вынув из ножен на поясе свой ножик, принялся ловко нарезать тонкие продольные ленты от своего куска. Мясо резалось хорошо, острие было отполировано песочком, заточено и тщательно выправлено о толстую шкуру. Толстые, тёмно-красные волокна как будто сами распадались под ним. С самодовольным видом Мишка быстро разделал один кусок, бросив мясные ленты в большую корзину, стоявшую рядом и, подхватив из другой корзины новый кусок, деловито принялся за него.


Охотники смотрели на него с откровенным непониманием и плохо скрываемой завистью. Все же один род, а внутри рода завидовать нельзя. Но всё же откуда? Тогда на сцену снова вышел старый Койт. Мишка не мог не отметить, как этот политик каменного века ловко подгадал момент. Старик начал громко перечислять заслуги и раздавать ножи старшим мужчинам рода. Четырём оставшимся не хватило… Ножей не досталось молодняку, они сидели хмурые и бросали на сородичей завистливые взгляды. Но спорить с главой рода не решились.



Работа потихонечку возобновилась, охотники приноравливались к новому орудию разделки туш, а Койт затянул долгий и тягучий, как песня, рассказ о том, как Мисшаа сделал из земли и огня эти ножи.


О-о-о, это надо было видеть! Миша, осматриваясь по сторонам, ловил на себе взгляды, полные нескрываемого уважения… И некоторые, как ни странно, понимания. Таука, который сидел по правую руку от него, бойко заговорил, что теперь ему все стало ясно, почему такой сильный воин, как Мисшаа, почти не умеет охотиться. Зачем такому воину-шаману, владеющему тайной общения с духами огня и земли и умеющему делать металл, надо охотиться? Любой уважающий себя род просто обязан его кормить и обеспечивать всем необходимым. Все дружно закивали вокруг, мол, да, прав в том Таука. Особенно усердствовала молодёжь, которой ножей не досталось. Потому как до них при этих словах стало доходить, что рано или поздно, но они свои ножи получат, если с Мишей не рассорятся.


Старый Койт переглянулся с Хугом и хитро улыбнулся.


Через пару часов Мише такая работа надоела, если бы успел он овладеть языком племени в полном объеме, может, и было бы полегче. Но так, сидеть в кругу людей и понимать пусть и много, но далеко не все, что они говорят… Хотя, по правде сказать, не особо он и вслушивался, потому как рассказывали у костра, разумеется, о Большой охоте. И рассказ этот каждый раз в новой вариации Миша слышал уже далеко не первый раз, и, если честно, он уже прилично надоел. Но это ему. Охотники же могли предаваться воспоминаниям бесконечно, не утомляясь и совершенно не теряя упоения. Оно и понятно, и в душе Миша их прекрасно понимал. Вот только менее скучно от этого ему не становилось. Тем более когда есть действительно интересные занятия…


– Мисаш… – Мишка чуть не вздрогнул, так, прямо как гром с ясного неба, неожиданно прозвучал шёпот Тауки в самое ухо. – Иди, я за тебя сделаю.


При этом брат жены широко улыбнулся белыми здоровыми зубами, довольно сверкнул лезвием выданного ножа. Миша благодарно кивнул, было поднялся, но в последний момент сел обратно, отцепил от пояса ножны, вытер кровь с лезвия своего ножа, вставил в них и протянул в таком виде Тауке.


– Возьми… мой тебе подарок.


Глаза охотника вспыхнули. Второй нож! Причем какой, более длинный и широкий, с красивой костяной ручкой, но самое главное – до зеркального блеска отполированный. И даже мелкие точечки вкраплений, что выбить из металла так и не удалось, совершенно не смущали, потому как не знал, а если бы и знал, то всё равно это не омрачило бы радости. Таука принял ножны двумя руками, с поклоном – в знак уважения и признательности, благодарности. Он был горд, что у него появился такой брат.


Еще немного постояв, понаблюдав, Мишка пошёл проверить свой топор, вытащил из горшка, хорошенько очистил, потом с силой стукнул о камень и выругался.


– Чёрт тебя дери, ну что за гадость! – ругался он, рассматривая небольшую зазубрину на темном лезвии. – И как такой фигнёй мне деревья рубить! Мать твою…


Еще немного поругался, а потом, понимая, что особых вариантов нет, решил топор закалить. Зажег в горне костер, затем раздул угли, в которые и положил заготовку. Привычно дождался ярко-красного цвета и, вытащив щипцами железку из горна, опустил её в воду. Потом пораскинул мозгами и повторил процедуру ещё раз, но только уже с самим лезвием.


С другой стороны, деревья ведь совсем не камень, древесина гораздо мягче, и если поддаётся медному топору, то железному с ней справиться будет не проблема. А то, что тупиться быстро будет, так что ж поделаешь… Короче, заканчивать надо эти эксперименты с закалками, пока весь металл не испортил.


Дождался, когда топор полностью остынет, насадил его на топорище и осторожно ударил по камню – зазубрины вроде бы не осталось. Не веря своему счастью, Миша замахнулся снова и с силой ударил по краю булыжника. На лезвии появилась глубокая царапина – лезвие соскользнуло по неровной поверхности в сторону… Миша еще раз осмотрел лезвие, взял в руку камень и принялся править, мысленно ругая себя идиотом.


Придурок, не мог на деревяшке пробу снимать… Сам об этом рассуждал, а как до дела дошло, опять по камню лупить принялся! Ну не идиот ли?


Тем не менее Миша был доволен: сегодня он понял, как делать железо более твердым. И главный вывод – сначала надо насыщать железо углеродом, а уже потом закаливать. Конечно, до качества даже раннего Средневековья ему еще ой как далеко[15 - Естественно, в раннем Средневековье еще не везде позабыли достижения античности, и качество металла и даже стали тогда было довольно неплохое, в сравнении с более поздним его периодом, до начала эпохи Возрождения.], но сейчас и для него в частности – это мегапрогресс! Сначала, конечно, не особо верилось, что всё получится, но… Оказалось не так уж и сложно, а технология – древняя как мир, и университетского образования отнюдь не требующая. Скорее наоборот: требующая много усердия, физической силы, терпения, желания, наконец, а вот интеллекта… Без него здесь вполне можно было обойтись, как без приятной, но не особо нужной в хозяйстве вещи.


Пока правил лезвие, обдумывал сложившееся положение, мысленно похвалил себя за находчивость, что подарил свой нож Тауке. Тот же теперь близкий родственник как-никак… А о нём Миша забыл совсем, когда ножи Койту отдавал. О перспективах подумал: как изменится его положение в роду, да и сам образ жизни маленького поселения. С учётом того, что железное дело здесь, похоже, его персональное ноу-хау, то уровень его и социальный статус в обществе неминуемо взлетит до небес. И тут очень важно не накосячить и не разругаться с Койтом. Очень важно, потому как снова жить в гордом одиночестве Мише не хотелось. Как и разрушить и потерять тот маленький и пусть не очень комфортный, но сложившийся вокруг него мир и людей его образующих: Тую, Тауку, всего рода саотов, наконец, и Койта, старого и мудрого, тоже…


Когда лезвие заострилось, засияло на солнце чистым металлом, Миша довольно осмотрел его и отложил в сторону. Хотелось, конечно, опробовать топорик на какой-либо деревяхе и желательно крупном брёвнышке, чтобы оценить в полной мере превосходство железного инструмента, и себе напомнить, и другим результат показать. Но таких в ближайшем окружении не было, по крайней мере, ненужных Миша не видел… С половодьем, конечно, весной река принесет. А пока придётся обычные палочки порубать на костерок. Зато сейчас можно снова ножики поделать, на что-то большее угля уже не хватит.


Но, несмотря на такие мысли, в остаток этого дня сделал шило. Сильно его закалил и насадил на деревянную ручку. А когда принёс домой и показал Туе, то та хоть сразу и поняла, что у нее в руках, но долго проверяла иголку на прочность, протыкая толстую шкуру по краю. И, кажется, этому подарку она была рада даже больше, чем ножу… Бабы, одно слово…


Следующие несколько дней Миша провёл в кузне, дожигая уголь и делая ножи. Четыре отдал молодым охотникам, чтобы не чувствовали себя обделёнными и обиды в душе не держали, а остальные шесть понёс старому Койту. Старик в ответ только покачал головой, отправил к Хугу, пусть тот баб заставит сделать для них нарядные ножны и оставит для торга, на который ему Мише, Унге, Тауке, Уру и самому Койту предстоит отправиться в ближайшие дни. Как раз степь успеет стянуться льдом и снегом, подсохнуть. Хотя какая в этом разница, Миша не совсем понял, потому как, судя по всему, путешествовать им предстоит на лодке. Но старейшине виднее – он тут и вождь, и шаман, и вообще владыка посёлка, правящий твердой, но справедливой «рукой», если вкратце.


На остатках угля Миша сделал ещё несколько иголок и штук пять шил. Одно отдал жене Тауки, как и две иголки – маленькую и большую. Остальные отнес сразу к Хугу: пускай сам с бабами разбирается. Туе же отдал целый комплект, помимо того, первого шила, сделал ещё одно – потоньше, и комплект из пяти иголок. А на следующее утро настало время отправляться в путь.


Глава 13


Новая куртка, штаны и мокасино-чулки были гораздо удобнее и, что самое главное, теплее предыдущих. Аккуратно скроенные мехом внутрь с прошитыми и проклеенными краями, а снаружи крашенные и пропитанные жиром так, что редкие капли, нет-нет падающие вместе со снежными хлопьями, скатывались вниз, не в силах проникнуть внутрь. Расстаралась Туя, одела мужа на совесть. В такой одежде, накинув на голову широкий капюшон, не будет страшен ни ветер, что, говорят, все время дует зимой вдоль реки, пробирая иногда до костей, ни дождь и снег. Сверху на куртку Миша надел пояс, повесил на него в петлю новый топор, аккуратно прикрыв лезвие от влаги меховым чехлом, вымазанным изнутри по шерсти топлёным жиром.


С другой стороны пристроились расшитые ножны с ножом. Узор на них был под стать вышитому на рукавах и верхней части мокасино-чулок, и как он теперь знал, указывал на род Пегой лисицы – саотов. Ещё к поясу были привязаны небольшой мешочек из оленьей кожи со всякой мелочью вроде кусков кремня, пучка сухих травяных волокон, костяной расчески. В другом, который был пристроен возле тюков, лежала руда – не для того чтобы менять, а спросить: видел ли кто ещё что-то такое. В тюках, замотанных в прожированную шкуру, лежали горшки с красками, основным товаром саотов. Чуть дальше – связки крашеных кож тонкой выделки, пару больших горшков с бобами, корзины с сухими ягодами, прикрытые всё теми же шкурами, и несколько горшков с мёдом. Вот, собственно, всё, что везли на обмен, не считая Мишкиных ножей и небольшого количества мехов.


Большую часть груза везли они, Мишка сидел спереди большой лодки и время от времени грёб коротким широким веслом. За ним располагалась поклажа, за ней сидел Койт и уже за ним, в самом конце, Ур. Старик не изменил своей привычке и снова потащил здоровяка с собой. Вот и сейчас он сидел на корме, если эту неотличимую от передней части можно так назвать, и периодически взмахивал широким веслом, а то рулил, подправляя направление. Впереди шла вторая лодка, в ней груза было поменьше. Правили ею Таука с Унгой.


Миша осмотрелся по сторонам и невесело вздохнул. Они плыли уже четвёртый день. Погода стояла откровенно мерзкая: небо низкое, с него из тяжёлых туч то и дело сыпался снег, который ближе к земле становился дождём, постоянный ветер, иногда такой холодный, что на толстой куртке от стекающих капель образуется ледяная корка, иногда просто промозглый, разносящий повсюду опостылевшую уже влагу. Хорошо хоть сверху лодка перекрыта толстыми шкурами говов, прочно подвязанными к бортам, ногам, по крайней мере, сухо. Темная речная вода расходилась вокруг мелкими волнами, которые гнали налетающие время от времени порывы, постоянные завывания, казалось, уже навсегда засели в ушах…


На ночь приставали к берегу, вытаскивали на него лодки по очереди, вначале все вместе большую, потом так же – малую. Из прихваченных с собою жердин ставили навес, перекрывали его всё той же шкурой, и уже потом разжигали костер, готовили пищу, грели воду. Потом его тушили, и остатки дров убирали до следующего раза. Иначе никаких дров не напасёшься, а их, по крайней мере, сухих, для растопки, приходится везти с собой. А после всего этого, закутавшись поплотнее в одежды от ветра, засыпали. Спали, как правило, недолго, еще затемно вставали, собирались и стаскивали лодки на воду. Река спокойная – за день можно и поспать по очереди, если бы ещё не этот нескончаемый снего-дождь и ветер, то было бы вполне ничего.


Миша прикинул: четыре полных дня пути плыли они примерно со скоростью, на которой тут в степи ходят, то есть километров пять в час, и в лодках проводят целый день с рассвета и до заката, то есть часов так десять-одиннадцать. Итого получается, что в день километров по пятьдесят проходят. И если сейчас к концу подходит уже пятый день, то километров двести пятьдесят они уже отмотали. Очень прилично. Не по прямой, конечно же, речка всё же идёт по пути наименьшего сопротивления и все возвышенности огибает, петляет иногда, но всё равно явных кривых Миша не заметил, а коль так, пусть километров на сто семьдесят – двести, но от посёлка они отдалились.


Уже осталось далеко позади место Большой охоты. Старый Койт рассказывал о ней, сняв капюшон и водя по сторонам руками, забыв о холоде и дожде. Забавно довольно при этом выглядел: видно было, что для него это не только и не просто добыча мяса, но прежде всего – ритуал, память.


Сама Большая охота в Мишкином понимании охотой совсем не являлась, скорее – бойней. Именно бойней, больше никакого сравнения на ум не приходило. Проходила она на берегу, возле неширокого брода, зажатого между склонами двух высоких холмов. В этом месте на поверхность выходило скальное основание, которое река была просто не в силах размыть, поэтому между холмами в естественной низине водотока образовался пологий спуск. Вся прилегающая к нему равнина и склоны ближайших холмов были буквально вспаханы сотнями тысяч ног. Дёрн и земля, перемешанные местами на глубину до метра, вздымались корявыми грязевыми гребнями. Кое-где из этого месива торчали обглоданные уже крупные костяки… Но это-то было нормально, здесь проходило огромное стадо и то, что в относительно небольшом проходе остались трупы затоптанных или ещё как умерших животных, волне естественное дело. И то, что их быстренько подъели следующие за стадами, снующие вокруг в поисках добычи хищники, тоже нормально.


Способ охоты, когда о нём Мише рассказали, – вот что вызвало у него как восхищение, так и глубокое противоречие с образом доблестных охотников. На этом броде были охотничьи угодья трёх родов: Барсука, Чёрного енота и, собственно, Пегой лисицы. Что любопытно: местные считали всех трёх животных прямыми родственниками медведей! Про барсука и енота Миша в общем-то, может, и согласился бы, но лисица… Тут были у него определенные сомнения, о которых он промолчал, благоразумно не встревая в теологические споры.


Так вот – охота. Её принцип был, на Мишкин взгляд, прост до гениальности и убийственно эффективен. На склоне холма была вырыта довольно широкая, если смотреть с реки, то метра почти два, траншея, отводящая на пару десятков метров в сторону и заканчивающаяся большой ямой, в дно которой вбиты острые колья. Вход в неё перекрыт чахлой жердяной калиткой. Больше никаких таинственных технологий не применено. Принцип работы прост: когда стадо подходит к броду между холмами, оно неизбежно кучкуется, и часть говов, бизонов местных, попадают в проход. А поскольку развернуться они не могут, то так и прут вперёд, пока не падают в заботливо приготовленную для них яму. Когда та наполняется, вход перекрывается калиткой. Как говорится, добивай и потроши.


Такой способ охоты, разумеется, исключительно сезонный и жёстко привязан как к географии, так и инстинкту крупных копытных, который гонит их на юг по давно намеченному маршруту. И, судя по масштабам этих самых стад, таких переправ должно быть никак не меньше десятка, в противном случае все берега вокруг должны быть завалены тысячами падших, растоптанных трупов. Иначе никак: в образовавшейся давке шансов у слабых и молодняка просто не было бы… На заданный вопрос Койт кивнул, соглашаясь, и поведал, что дальше почти на всех бродах почти такая же картина. А бродов тех, соответственно, много…


Вот такая экология получается. Эти огромные стада питают огромное количество организмов в степи. Начиная от хищников, которые поедают старых, больных и просто отставших, птиц, которые поедают то, что осталось после пиршеств плотоядных, и после них самих, когда тем наступит время умирать. Растения, которые прорастают в перемешанном, обильно удобренном травоядными и хищными животными плодородном слое, и, в свою очередь, ставшими пищей говов и иже с ними. И, наконец, людей, которые научились охотиться на эту огромную движущуюся живую массу без риска быть попросту раздавленными или самим стать добычей, и что в итоге позволяет им жить охотой, не особо думая о сельском хозяйстве. Хотя те же саоты бобы выращивали довольно активно, наверное, оттого, что те хранятся хорошо и даже не один год. Мясо-то, как ни крути, а продукт скоропортящийся. И ладно бы соль была в избытке, тогда можно было бы говорить о солонине, окороках и куче ещё разнообразных белковых блюд длительного хранения. Но нет соли в таких количествах: так, мелкие мешочки, лишь кашу подсолить хватит.


Вот, собственно, один из товаров, за которым они на торг, или если точнее выразиться, на мену и собрались. Соль нужна, и чем больше, тем лучше…


На передней лодке радостно загомонили. Таука показывал рукой вперёд, крича:


– Вон! Огонь! Койт, там огонь!


Старик привстал и всмотрелся вдаль. Мишка тоже пригляделся. На реку опускались сумерки, но пока ещё было достаточно светло, чтобы безошибочно определить костерок. Поэтому пришлось пошарить глазами в указанном направлении. Небольшой костерок на берегу, почти полностью скрытый навесом и целым рядом непонятных вытянутых холмиков по самой кромке реки. Миша еще раз пригляделся. Лодки! Это же лодки! Много лодок, наверное, несколько десятков, все вытащены на берег и перевернуты днищем вверх, чтобы внутренняя часть от дождя не отсыревала.


Повинуясь короткой команде Койта, они дружно налегли на весла, и через совсем непродолжительное время носы их лодок ткнулись в покатый в этом месте берег.


Из темноты послышался оклик. Старик встал на корме и громко произнёс:


– Это мы, саоты. Я – Койт, со мною родичи. Мы пришли на торг.


Из темноты вышел коренастый мужичок, одетый в поблескивающую от жира куртку, снял капюшон, обнажив длинные светлые космы, обветренное лицо, заросшее густой бородой, и щербато улыбнулся:


– Я – Гото, из рода Речной выдры. Вижу, твои белые волосы с годами так и не выпали. Рад снова видеть тебя, Койт.


Старый Койт неожиданно ловко спрыгнул в воду, прошёл навстречу и крепко пожал за предплечье протянутую ему руку.


– А твои волосы, Гото, так и не стали белыми… Почему ты поставил стоянку не на холме?


– Там мало места, а нас целая рука и ещё три. Мы пришли на четырёх лодках, привезли много меха, речного желудя, пера гуся, сушёной рыбы. А наверху уже поставили свою стоянку куницы… Куницам и выдрам нет места в одном стойбище.


Койт понимающе кивнул и жестом показал вытаскивать лодки на берег и разгружать. Сам же степенно двинулся на холм.


Мишка с Уром вылезли в мелкую у берега воду и, не дожидаясь Унги с Таукой, ухватились за края, потянули лодку на себя, вытаскивая её на сушу. Неожиданно ещё несколько пар рук ухватились за борта и с силой потянули. Судя по всему, это были ребята из рода Выдры, с главой которого только что расшаркивался Койт. От помощи никто отказываться не стал. Сначала вытащили их лодку, затем всей толпой лодку Тауки с Унгой. Выгрузили тюки и связки, аккуратно перенесли на песочек повыше товары, а сами лодки перевернули. Затем Выдры позвали к костру. Но от этого Унга вежливо отказался, сказал, что рано отдыхать, пока не разбили стоянку. А через некоторое время появился Койт и позвал всех за собой.


Стоянку разбили на вершине холма, прямо у хорошо утоптанной широкой площадки, среди полутора десятков таких же. Поставили навес, и пока Мишка, Ур и Таука перетаскивали под него тюки с товарами, Унга развёл перед ним костерок, спустился к реке, набрал в горшок воды, сыпанул бобов, поставил его на огонь и принялся строгать в будущую кашу вяленое мясо и рыбу. Строгал много и новым железным ножом, чем вызвал любопытные взгляды окружающих. Но взглядами всё и ограничилось, никто не подошёл, не поинтересовался…


Пока готовилась каша, разбили ещё один навес – уже для себя. Чуть-чуть подальше от площадки, но так было даже лучше: хоть с одной стороны ветра меньше. Закончили и пошли рассаживаться вокруг костра на постеленные на мокрую землю шкуры. Кипящую кашу Унга снял с огня и поставил на землю. Все заулыбались, засуетились, доставая кто костяную, кто деревянную – не ложку, а скорее, лопатку, которой удобно черпать из общего котелка. Мишка тоже достал свою. Как он жалел, что пока было время, не вырезал себе ложку, теперь приходилось есть наскоро выструганной на одном из привалов деревяшкой.


Кстати, дома саоты ложками, как ни странно, не пользовались и из общего костра не ели. Обычно для еды использовались глиняные плошки, куда берестяным черпаком и накладывалась порция. Ели её берестяными же лопатками, поднося плошку ко рту и подгребая содержимое к краю. А тут вон походный «коммунизм», все едят без мисок и из единого котла. Впрочем, так тоже ничего, но вот ложку Миша вырезать решил твердо – плоские дощечки это, конечно, тоже неплохо, а всё-таки – баловство. Тем более ложку вырезать ему есть теперь чем. Вырезал бы в дороге, но там как-то свободного времени не было – на лодке не повырезаешь, а на привалах нужно было успеть выспаться, да и в темноте резать из куска дерева – занятие довольно сомнительное, даже при свете костра.


Во время еды Койт поведал о нынешней ситуации на торге. В этот год на него пришли три полных руки и ещё два, то есть семнадцать родов. Что довольно хорошо, потому как в прошлый год пришли все тридцать (шесть полных рук), так что места на холме для всех не хватило. Поговорить со всеми Койт, разумеется, не успел, но кое-что всё же узнал. Выдры с куницами опять враждовали: вспомнили старые обиды. Кто-то там кого-то когда-то во время охоты зарезал, не поделил добычу или ещё что. Об этом старик упомянул вскользь, все понимающе закивали, припоминая. Поэтому род Речной выдры встал на реке, возле лодок. Не хотели они устраиваться рядом с куницами. Мишка особо вникать не стал, больше думая о сне и завтрашней торговле.


Род Быка, на землях которого торг традиционно и проходит, в этом году принёс с охоты столько мяса, что сам всё не съест, и выставил его теперь на обмен. Барсуки почему-то не пришли. Род Чёрной лисицы – тоже. Пришли в основном рода, что живут вдоль реки, из степных были только сами Быки и род Красного оленя.


Во всём остальном ничего особенно нового. Миша с этим мог бы легко поспорить, но вот смотреть сейчас в спустившейся темноте было совершенно не на что. Разве что на разведённые тут и там костры с сидящими возле них людьми. Но тут такого могут и не понять, каждый костёр – свой род, без приглашения лучше к нему не подсаживаться. Тем более после целого дня на реке, на холоде и дожде, да ещё после сытного ужина. Глаза стали слипаться сами собой, поэтому, поплотнее укутавшись в меховые одежды, Миша уютно устроился под навесом и почти сразу задремал.


Утром заметно похолодало. Миша проснулся, выпустил изо рта облачко пара и заспешил в сторону склона, подальше от стоянок исполнить утренний туалет. Трава покрылась инеем, кое-где тонкой корочкой льда и хрустела от каждого шага… Но сейчас Мише было не до этого: он стоял на небольшой кочке и с огромным удовольствием поливал с неё желтой струйкой наметённый позёмкой снежок. Впрочем, ему всё одно предстоит вскоре растаять под дневным солнцем, потому как греет оно, несмотря на зиму, довольно хорошо.


Увлеченный занятием, Миша не сразу заметил приближающиеся шаги, а когда всё же обернулся, увидел Гото, неторопливо подходящего к нему. Вожак выдр кивнул в приветствии, Мишка кивнул в ответ, затягивая ремешок и заправляя под куртку штаны.


– Койт, у которого белые волосы, сказал, что это ты сделал те ножи, что он с утра показал всем старшим от пришедших родов.


Мишка только пожал плечами и кивнул. Раз Койт сказал, значит, так и есть.


– А можешь ты на следующий торг, когда зима уйдет, взойдет новая трава и в степь придёт лето, принести мне две руки наконечников для копий и пять рук наконечников для стрел из этого металла, и что за это хочешь?


Миша нахмурился. Не самое здесь подходящее место для ведения переговоров, ещё и не позавтракав до кучи. Не так он представлял местные сделки… Да и сам Гото явно чувствует себя не совсем в своей тарелке. Видно, не привык он так вот, тайком, договариваться…



Тайком! Точно, тайком! Мишка оживился. Вот, значит, как проходят в местных условиях сделки по продаже оружия в «санкционные» роды. Род Куницы, небось, большой и сильный и ссориться напрямую с ними никто не хочет. Отсюда и выгоду гребут вот такими тайными сделками. Однако старик молодец, вот так, прямо с утра быка за рога, и чёрный рынок оружия на раз-два организовать, это вам не хухры-мухры! Это настоящий политик, с ударением на последний слог – на французский манер.


– А что сказал Койт?


Гото невесело вздохнул:


– Он сказал, что если ты согласишься, то роду пегой лисицы за это нужно будет отдать две руки больших коробов соли, три руки тюков зимнего меха, руку овец и еще короб жил… Остальное велел спросить у тебя, – совсем невесело проговорил вожак Выдр, с интересом рассматривая Мишку. С интересом, потому как бороды у него не было – её он сбривал, а на лице красовалась густая, отросшая за время плавания, светлая щетина. Другие саоты бороды тоже подрезали, чтобы те не мешались, но вот до бритья ещё не доросли, и пусть короткая, но борода была у каждого взрослого мужчины. Мишка же был явным исключением, отчего частенько на него смотрели с любопытством, порой даже с неодобрением. Но на это Мише было глубоко наплевать.


– А что у тебя есть? – задал Миша единственный подходящий к ситуации вопрос. Пока внутренне удивлялся: с чего бы это Койт отправил его к нему договариваться? На Мишкин, сугубо дилетантский взгляд, цена была вполне даже нормальная… Или… Или старик специально это сделал, чтобы он понял, насколько по-настоящему ценен в этих краях металл… Мишка было прищурился, но тут лицо Гото расплылось в довольной, что ему сразу не отказали, а пошли на диалог, улыбке. И вожак Выдр тут же изобразил приглашающий жест в сторону своей стоянки и, приосанившись, произнёс:


– Пойдем к моему костру, Мисаш, там поедим, выпьем ягодного настоя и не спеша всё обсудим.


Ну что же, еда – это совсем неплохо. Тем более своей утренней каши Мише сегодня, скорее всего, уже не достанется. Если он её хотел всё же отведать, то не болтать сейчас надо было, а бежать обратно на холм, готовя на ходу лопатку-ложку, чтобы хоть что-то урвать. Потому как, судя по всему, встал он сегодня совсем не рано, а в большой семье, как говорится…


– Пойдем, – кивнул Миша. – Покажешь, что ещё у тебя есть.


У костра Выдр Мишу посадили на почётное место. Рядом уселся Гото, а над самим костром охотники споро организовали из связанных деревяшек небольшие упоры, на которые поставили импровизированный вертел из неошкуренного ствола небольшого деревца с насаженной на него тушкой упитанной косули. В сам костёр подбросили дров, но не много, чтобы пламя высоко не поднималось и мясо не палило. И вот тут Миша увидел, как один из охотников вытаскивает откуда-то из тюков туесок, запускает туда руку и обильно солит ещё не начавшую шкворчать тушу… С голодухи немало усилий стоило оторвать взгляд от этого кулинарного действа. Но, сглатывая слюну, Миша всё же отвернулся и, напустив на лицо задумчивый вид, поинтересовался:


– Так что ты, Гото, можешь предложить мне за работу?


Гото, до этого также наблюдавший за приготовлением, снова тяжело вздохнул и сказал:


– Что ты захочешь, то и дадим. Роду Выдры этот металл очень нужен…


Миша кивнул.


– Хорошо. А из чего я тогда могу выбирать?


Такая постановка поставила Гото в тупик. Как это не знает из чего выбирать? Все знают, что род Выдры выменивает на берегу моря соль и раковины. В лесу, что начинается на границе его владений, охотники бьют бобра, птицу и другую речную живность. В реке ловят рыбу. В степи добывают говов, когда придёт время Большой охоты. А осенью там, где река впадает в море, охотники прямо с лодок ловят в камышах сетями гусей…


Мишка слушал и гадал, что же ещё попросить за работу, если всё же за неё возьмется. А просить надо, иначе не поймут ни свои, ни чужие. Но нахрена ему эти шкуры да соль в промышленных количествах? Куда их девать-то ему лично?


– А что-нибудь необычное у тебя есть?


Гото яростно зачесал затылок, стимулируя умственную деятельность. Потом обрадовался, явно что-то сообразив, и выдал:


– Барашек вот родился с тремя ногами! Я думал: к чему? А вон оно к чему! Его ты хочешь?


Миша от такого предложения аж поперхнулся, закашлялся, проглотил скопившуюся от запаха поджаривающегося мяса слюну и отрицательно покачал головой.


– Нет, ешь сам своего барашка! – И тут его голову посетила интересная мысль. – А много ли у тебя, Гото, баранов?


Гото приосанился, выдвинул вперед нижнюю челюсть и гордо продекламировал:


– Много, больше, чем четыре раза по две руки. Род Выдры – большой род, и овец мы держим тоже много.


Миша кивнул, ещё немного подумал, вытащил из-за пояса свой железный нож (глаза охотника блеснули), отхватил от туши длинный кусок, дал его Гото, второй оставил себе и, начав с аппетитом жевать, проговорил:


– Я понял тебя, Гото, и помимо всего за работу с тебя возьму три выделанные толстые шкуры и шерсть, которую ты сострижешь весной с половины своего стада овец.


При этих словах Миша выжидательно посмотрел на охотника взглядом человека, которому, как он старался показать, это всё совсем не нужно… Тем более это было совсем недалеко от истины. Лично Мише все эти заморочки были особо и ни к чему, но раз уж старый Койт начал такую игру и приплёл в неё и его, то это наверняка не просто так. Да и интерес, чего греха таить, появился.


Гото недовольно повел головой. Видно было, что общая цена его не устраивает. Понятно: много с него просят за то, чтобы вооружить половину его рода по последнему слову. Но до этого ведь недовольства он особо не проявлял. Понимал, что и почём… А вот сейчас прямо ощущается его недовольство и неприязнь. Неужели из-за шерсти? И в чём проблема? Подумаешь, овцу обкорнать… Мишка невольно улыбнулся: ему просто нечем стричь овец! Нет у Гото для этого ничего подходящего… Тогда Миша вытер об колено потекший жир со своего ножа, о грубую кожу чулка-мокасина подправил заточку и демонстративно аккуратно срезал шерсть на лежащей рядом шкуре…


– Такие же ножи есть у Койта. Выменяй один и точи вначале камнем, а потом, как я сейчас показал, и шерсть ты срежешь как… – Хотел было сказать «как по маслу», но мозг не нашёл аналогов, поэтому произошла запинка, – как топлёный жир. Такова моя цена, если хочешь получить летом, что просишь – соглашайся.


Гото сидел, ещё некоторое время раздумывал, а потом громко крякнул и, видать, плюнув на всё, выдохнув, сказал:


– Согласен, Мисаш. Летом на торг я привезу всё, что ты просишь. Только скажи, зачем тебе баранья шерсть?


Мишка усмехнулся.


– Буду делать войлок…


– Чего делать?


– Как привезешь шерсть, так и покажу… А ещё, – в этот раз Мишка лукаво улыбнулся, – если исполнишь всё, как обещал, и принесёшь мне другой металл, какой попадёт тебе в руки, то…


Он вытащил из петли, скидывая в сторону чехол, и с глухим стуком вонзил в лежащее рядом полешко свой топор.


– То получишь такой же!


Глаза Гото расширились и округлились. Несомненно, медные топоры он видел, но вот такой… Миша, чтобы добавить интереса, демонстративно быстро обстругал полешко, обкорнав со всех сторон и заострив конец, сделал маленький колышек. А потом, для пущего эффекта, ещё и расколол вдоль на ровные половинки. При этом показал, что лезвие ничуть не погнулось и даже не затупилось.


Когда он уходил к своему костру, Гото сидел с широко раскрытыми глазами в полном смятении от увиденного. Не в лучшем состоянии были и его охотники… Мишка про себя усмехнулся. Наверняка Койту теперь придётся держать осаду от навязчивых «покупателей». Ну, как говорится, за что боролись, на то и напоролись – народная мудрость, как-никак.


Главу рода он застал за буйной торговлей с похожим на него стариканом, одетым в белые шкуры и с кучей разнообразных ожерелий на шее и всяческих непонятных, вплетённых в косички на голове амулетов. Волосы его тоже были седые, но кое-где в них ещё встречались тёмные пряди. По вороту куртки у пришлого старикана шёл довольно затейливый узор из крашеных нитей, а за широким поясом с наклепанными медными бляшками торчала длинная рукоять ножа. Причем сам нож, как смог разглядеть Миша, был изготовлен из клыка огромных размеров, с острой и зазубренной внутренней стороной. Старики спорили до хрипоты, но в итоге при долгом перечислении того, кто кому что должен, кивали головами, при этом оба делали крайне недовольный вид.


Мишка подавил в себе смешок и протиснулся к своему навесу. Здесь, развалившись на земле, сидели Ур с Таукой. Судя по всему, кто-то из них, а может оба, с утра смотались на охоту, потому как на углях сейчас запекались аппетитные кусочки мяса. А сбоку в горшке закипала вода под кашу. Бульон как таковой не прижился. Да у Мишкиного очага никто от него не отказывался и пил вполне с удовольствием, но вот сами варить не стали. Не то чтобы не нравилось или было непривычно, просто как-то не варили, и всё… А вот кашу делали почти всегда, разве что после большой охоты, когда род объедался мясом, в срочном порядке её не варили. Хотя обычно как раз она и была основной едой.


Мясо обжарилось, и они не спеша принялись есть. Незаметно подошёл Унга, плюхнулся на шкуру, отложил в сторону топор и тоже принялся есть.


– Как долго будет торг?


Есть прекратили. Это было неожиданно для всех, никто не ждал, не думал, что Миша вот так начнёт говорить. Он и сам не ожидал, просто в дороге его, наконец, пробрало, наверное, рухнул тот самый пресловутый языковой барьер. И пусть его знание языка было ещё далеко от совершенства, но понимать и главное – говорить, ему стало как-то легко и естественно…


– Обычно три, а когда приходит много родов, тогда и руку дней, – ответил Унга и с любопытством посмотрел на него.


– А Койт уже выменял то, что нам нужно?


– Почти, сейчас уговаривается с шаманом племени Большой кошки, что бродит по степи и имеет такие зубы, что может пронзить ими гова…


– А когда Койт закончит, мы пойдем домой?


– Нет, – Унга покачал головой. – Когда закончится обмен, шаманы и вожди соберутся в круг и будут камлать… Решать, кому и из какого рода отдать невест, кому прийти на посвящение молодых. Сейчас им это все надо обговорить, чтобы всё успеть на новом торге летом.


– Понятно, – буркнул Миша и задумчиво почесал щетину на подбородке. – А как я могу поменять что-нибудь для себя?


Охотники рассмеялись. И в этот раз поучать его взялся Таука.


– Так ты подойди к навесу и спроси…


– А что менять?


Вопрос поставил всех в тупик.


– Что хочешь, то и меняй… – протянул Таука, не совсем понимая, что от него хочет Миша.


– Ясно… – А потом Мисаш сказал совсем уж что-то непонятное, к чему Таука, Ур и Унга давно уже привыкли. – Понятна теперь ваша каменновековая экономика.


А затем уже на понятном языке:


– Пойду, осмотрюсь.


Что он хочет осмотреть, охотники не поняли, но всё равно важно закивали, соглашаясь.


Глава 14


Ходил по торгу Миша не долго. Собственно, и ходить-то было некуда, так, несколько навесов в кружок и немудрёный товар на шкурах перед ними выложен для обмена. Всё довольно однообразно, и если бы Мишка не знал, какая оптовая мена происходит «за кулисами» между старшими родов, шаманами и вождями, то воспринял бы это как крайне убогую барахолку.


На мену народ выложил в основном собственные изделия: ножи из кости и камня, иглы, скребки, просто камни, редкие куски обсидиана, то есть вулканического стекла, тонко выделанные редкие шкуры… В одном месте он рассмотрел пятнистый мех, может, леопарда, а может, и ещё кого. Не важно – чей, но выглядел он очень красиво. Кроме того, практически везде были подвешены как на сами палки навесов, так и лежали на земле различные украшения: бусы из выделанной кости, когтей, зубов, амулеты различных форм, размеров и содержимого, от которого Мишку иной раз начинало воротить… А больше ничего особо примечательного.


На железное шило он выменял тонко выделанное украшение для головы из расщепленных и аккуратно отполированных костяных пластинок – височные кости с длинными свисающими вниз серёжками, ожерелье на шею из той же кости с перламутровыми вставками, и браслеты на руки. Браслеты особенно заинтересовали, так как кость, из которой они были сделаны, была искусно закручена спиралькой, и как такое повторить, у Миши не имелось никакого понятия. Ещё он взял большую шкуру с длинным, отлично выделанным мехом. В такую Туя сможет закутаться почти полностью.


Вспомнив о жене, Миша улыбнулся: не то чтобы он расцвёл от любви, но всё же с ней ему было хорошо и приятно. Однако всё это мелочи, чего-то значимого, заслуживающего внимания на торге просто не было. Исключение могли составить только лишь меха, которых было на удивление много, явно их собирали с прошлой зимы, в эту-то их выделать просто не успели бы, и почему-то на летний торг с собой не брали. По качеству они были очень неплохие. Конечно, особо ценителем Миша себя справедливо не считал, но вот шубы в магазинах когда-то видал… Так вот, сравнение было далеко не в пользу последних. Местные меха от них выгодно отличались как размерами цельных шкурок, даже шкур, так и качеством. Про густоту волоса и блеск вообще говорить Мишка не стал бы, ибо сравнению не поддаётся. Но этими самыми мехами, которые все в том или ином количестве принесли с собой, торговать никто не спешил. И это было странно. Зачем тратить столько сил, чтобы доставить за хрен его пойми сколько километров тюк мехов, смотреть за ним, чтобы не промок или загнил, место в лодке занимал, а когда пришёл на место, просто оставить его в сторонке? Для чего? Или должен подойти ещё кто-то, кто их все оптом заберет? Наверное, так и есть…


Вечером Койт вернулся к их костру, сел на подложенное полешко – на шкуре на земле ему сидеть уже было тяжело, и начал рассказывать, как прошёл день. А день прошёл для рода Пегой лисицы удачно и с изрядным прибытком. Краски, как и всегда, разошлись сразу же и по многим родам. Выделанная и окрашенная кожа – тоже. За неё даже спорили род Куницы и Быка, но хозяева оказались настойчивее, и куницам пришлось уступить. Бобы и ягоды забрали выдры, а по горшку мёда старый Койт подарил нескольким главам родов – в знак хорошего отношения и дружбы. Взамен же получили пять кожаных мешков соли, каждый литров, наверное, на двадцать, целую гору вяленого мяса, три короба орехов и связку кожаных канатов. Это всё за товары, что были для племени обычными и возились на торг каждый раз.


С ножами всё обстояло гораздо путаней и проще одновременно. Один выторговал себе Гото. Выдры заплатили за него солью и воском. Ещё два обменяли на целую связку канатов и рыбьей кости, то есть клыков моржа или ещё кого-то, добываемого родом Красного оленя, что летом ходит торговать с людьми, живущими на берегах холодной воды. Мишка так понял, что с местным аналогом ненцев или чукчей, которые живут возле моря, огибающего степь с севера. Довольно полезное знание о географии мира. Ещё три забрал род Быка, расплатившись за них отарой в почти четыре десятка овец, которых их вождь обещался пригнать посуху через две руки дней.


Пока Койт всё это перечислял, лица охотников вытягивались всё сильнее и сильнее. И Миша, с удовольствие наблюдавший эту метаморфозу, понял, что этим людям такое богатство, если бы им был вообще понятен этот термин, не снилось даже во сне. За такими наблюдениями задумался и не сразу сообразил, что теперь Койт обращается уже к нему.


– А что ты, Мисаш, попросил у Гото взамен на то, что он просит?


Мишка пожал плечами:


– К тому, что просил ты, только толстые шкуры и шерсть… А зачем ты хочешь дать выдрам оружие? Не нравятся куницы?


Старик довольно улыбнулся. Видно было, что Мишины мысли пошли в правильную, с его точки зрения, сторону. Тем не менее ответил он сухим и даже, наверное, безразличным тоном.


– Род Куницы большой и сильный. У их охотников много медных копий, ножей… Есть даже стрелы из меди. Род Выдры не такой большой и меди у них почти что нет. Будет не очень хорошо, если куницы побьют выдр и заберут их земли себе…


Койт говорил это, смотря в огонь и как бы ни к кому не обращаясь, но когда Миша согласно кивнул, сразу же замолчал. Потом пожевал губами и прежним тоном выдал:


– Волки руку дней назад побили род Барсука…


Все сидящие вокруг костра мужчины дружно выдохнули:


– Как? – только и спросил Унга. – Откуда ты узнал?


Старик сцепил руки, положил их на живот и прежним тоном продолжил:


– Рена из рода Степной собаки ходил к ним, отнести подарок первой жене, – Койт посмотрел на Тауку, потом на Мишу и усмехнулся в куцую бороду, поворошил палочкой угли в костре. – Наверное, решил взять её обратно. Их земли недалеко отсюда, и за день он до них дошёл. Но когда пришёл, увидел лишь сгоревший посёлок… Волки подожгли его и перебили всех жителей. Рена день ходил в поисках живых, и только на второй день нашёл сбежавшего маленького Ону. Помнишь, Ур, Ону, сына Оты, вождя Барсуков?


Ур угрюмо кивнул, сжав кулаки.


– Он рассказал Рене, что с утра к посёлку Барсуков подошли волки. Трое. Они сказали Оте, чтобы тот уходил сам и уводил свой род с этой земли, потому как теперь она их. Тогда Ота рассмеялся и сказал старшему Волков идти пожрать прошлогоднего помёта, чтобы глупость от яда мухоморов его отпустила.


Таука не выдержал, прыснул в кулак. Но старик строго посмотрел на него, и улыбка сама собой сползла с его лица.


– Волки ничего не сказали, ушли. Но как только солнце поднялось высоко в небо, они снова пришли из степи… Их было много, больше, чем пальцев на его руках, и они больше не говорили, а убивали всех, кого находили. Она был на реке, и когда увидел, что в посёлке всех убили, побежал сюда, на место торга. Но мал ещё… Если бы Рена его не встретил, так и остался бы в степи, не смог бы сам дойти.


– А Рена сейчас здесь? – спросил Таука.


– Нет, они ушли ещё утром. Ону Рена взял с собой, сказал, что назовёт сыном…


Койт замолчал. Все у костра покивали, одобряя действия Рены. Мишка для приличия и чтобы не отрываться от коллектива, тоже кивнул. И весь превратился в слух, в ожидании продолжения рассказа. Но старик не торопился, не спеша попил воды, вытянул затёкшие ноги, а потом, наслаждаясь всеобщим вниманием, как бы нехотя продолжил:


– Шаманы родов завтра будут камлать… Просить Отца Солнце помочь решить, что делать со сбесившимися Волками.


В эту ночь все спали плохо, ворочались из стороны в сторону, мешали друг другу. Старый Койт вообще не ложился, всё сидел молча, смотря в огонь костра, время от времени подкидывал дрова, чтобы он не прогорел. А под утро, Миша как раз поднялся по малой нужде, отправился вместе с остальными старейшинами и шаманами на соседний холм встречать рассвет, вопрошать Отца Солнце.


Спать дальше у Мишки не было особого настроения, поэтому он уселся к почти прогоревшему костру, подкинул ещё дров и, замочив бобы, принялся стругать вяленое мясо из тех тюков, что принесли Быки. Мыслей в голове особо не было, он строгал жёсткую как доска мясную полосу и насвистывал себе под нос простенькую ненавязчивую мелодию из старого советского мультика. Потом, когда вода закипела и бобы распарились, сгрузил мясо туда и закрыл крышкой. Теперь каше надо дать покипеть, а затем посолить и «Вуаля!», завтрак «по-могикански» готов! Подходи и налетай! На запах горячей еды стали ворочаться родичи. Первым проснулся Ур, широко улыбнулся Мише и заспешил вниз по склону справлять естественные надобности. Возвращался уже не спеша, степенно виляя между разбросанными то тут, то там стоянками других родов. Поднялся на вершину, сел рядом с Мишкой и, посмотрев на небо, сказал:


– Сегодня будет ясный день.


– Угу, – буркнул Миша, увлеченный помешиванием варева.


– Койт уже стар, а ты молод и полон сил – слушай его.


Мишка удивленно посмотрел на здоровяка.


– Ты это к чему?


Но Ур не стал отвечать, а вместо этого наклонился к стоящему на огне горшку, втянул обеими ноздрями аромат варева и, вторя заурчавшему желудку, проговорил:


– Хорошая у тебя, Мисаш, получилась каша.


– Ну так чего ты хотел, – озадаченный предыдущей фразой, протянул Миша, хотя похвала здоровяка была приятна, – считай, с самого утра её варю. Давай будить всех, пока слюной не изошли.


Будить никого не пришлось: все уже и так проснулись, и когда речь пошла о еде, решили прервать праздное валяние. Минут, наверное, через десять все уже сидели кружком вокруг почти прогоревшего костра и усердно поедали получившееся варево. Потом, когда каша закончилась, Миша направился на речку – прополоскать в кои-то веки горшок. Но на половине дороги остановился как вкопанный: возле берега, не доходя до мелководья, стоял, спустив одинокий парус, настоящий деревянный корабль!


Нет, совсем не такой, какие любят снимать в фильмах про пиратов. Не гордый красавец, обвешанный как облаками грудами парусов. На речке покачивался небольшой кораблик, по форме напоминающий перекрытую палубой большую, метров так пятнадцать в длину и до пяти в ширину, лодку. Одинокая мачта и широкое весло для управления на корме… Что он Мише напомнил? Да ничего, разве что иллюстрации античных торговых кораблей из учебника истории. Но и то так, отдалённо: некое сходство было, но совсем не очевидное. Некоторое количество вёсел, торчащих в стороны и относительно небольшой парус, недвусмысленно подсказывали, что в движении этот образец местного кораблестроения приводится отнюдь не только силой ветра. Что вообще, как Мишка помнил, довольно характерно для древнегреческих, римских и финикийских кораблей. А так… То, что это не знаменитая трирема, видно совершенно точно.


– А-а… – протянули рядом. – Те, что приходят с заката, приплыли.


Рядом стоял Таука и также смотрел на реку.


Команда тем временем, орудуя веслами, аккуратно подвела корабль почти к самому берегу, что, собственно, говорило о его достаточно неглубокой осадке. Потому как сам Миша не далее как позавчера свою лодку лично вытаскивал на берег и прекрасно помнил, что глубины в том месте от силы по пояс. Конечно, к самому берегу корабль никто не подвёл, скинули на него широкие сходни и по ним спустились пятеро человек. Четверо были явно воинами, потому как держали в руках большие круглые щиты, на головах их краснели круглые медные шлемы, а в руках были длинные, в рост человека, копья. Их наконечники, что характерно, блестели в утреннем свете всё той же начищенной медью. Что на ногах и на теле, в деталях разглядеть не получалось: всё же не площадь, а берег, поросший травой и камышом, да и щиты мешали, но, судя по всему, там должны быть тёплые шерстяные туники и зимний вариант сандалий.


Пятый же, мужчина средних лет, довольно высокий, был облачен в темно-синие мешковатые одежды, широкие шаровары того же цвета, держащиеся на широком, из медных пластин поясе, сбоку которого висели ножны в полтора локтя длиной. На голове его было что-то наподобие чалмы, а глаза на широком обветренном и загорелом лице были обильно подведены сурьмой.


Всё это Миша рассмотрел в деталях, когда мужик, несомненно, купец, в сопровождении своих охранников поднялся на площадку торга. И да, кстати, на ногах охранников были добротные кожаные сапоги, а на тела помимо туник надеты кожаные жилетки, а поверх них – меховые плащи. Каждый из них имел ножны с коротким мечом и подвязанную к поясу пращу. По сравнению с местными выглядело это практически сногсшибательно. Налицо – огромный технологический разрыв цивилизаций. Однако бронзы Мишка, как ни старался, но ни на одном так и не рассмотрел, даже наконечники копий краснели на солнце начищенной медью…


Может, в ножнах? Хотя нет, если бы была бронза, то уж наконечники копий точно бы сделали из неё, тут без вариантов. Значит, что получается? Местная цивилизация, имеется в виду та, что где-то там, далеко, сейчас находится в самом разгаре медного века, ну край – начало бронзового… И что это значит? А собственно, и ничего. Ничего как плохого, так и хорошего… Если судить по ассоциации с Землёй, то там на эту эпоху пришёлся самый расцвет рабовладельческого строя. И поэтому от проскользнувшей в голове поспешной мысли о том, чтобы уплыть с этими вот ребятами навстречу более прогрессивной цивилизации, пришлось отказаться – в лучшем случае продадут в рабство. А там и все его прелести можно попробовать – от гладиаторских боев и работы на рудниках до кастрации и охраны какого-нибудь гарема. Это если сразу по отплытию не прирежут и в тёмную зимнюю воду не скинут, чтобы место не занимал и еду не переводил. Если на Земле в её медный век такие вещи были вполне в порядке вещей, то почему здесь должно быть по-другому?


А через некоторое время пришли с соседнего холма главы родов, вожди и шаманы, и Миша понял, для чего все приберегали меха.


Несколько людей купца таскали с корабля на площадку на холме товары: большие амфоры, тюки некрашеной материи и, конечно, медное оружие. Впрочем, последнего было немного и представлено оно было в основном наконечниками для копий и короткими кинжалами. И почти все его забрал род Куницы, обменяв большие тюки мехов. Небольшую часть урвали быки, и уже остатки поделили другие рода, в том числе и Выдры. Теперь Мише стало понятно беспокойство Гото и его стремление вооружить свой род.


А вот дальше пошло более интересно. Товар основной ценности был обменян, и в дело пошло всё остальное. В амфорах было ожидаемое вино и несколько неожидаемо – масло. Койт выменял и того и другого по паре штук, а вот в сторону ткани даже не посмотрел. Но Мишка не дал случиться такому недоразумению, и надоумил его взять один отрез. Старик ворчал, но навстречу пошёл, в особенности после того, как Мишка шепнул ему на ухо, что ткань можно попробовать покрасить и впарить им же на следующий год, но намного дороже. А что? Логика сработала: кожу ведь красят, так почему бы не попробовать так же и с тканью?


Потом торг прервали на обед, на котором Койт и сказал им, что старейшины родов решили завтра с утра идти на Волков, пока случилось так, что все собрались вместе. Новость все восприняли довольно спокойно. Надо – значит, надо, недаром же старейшины всё утро с Отцом Солнце советовались! Да и если Волки вырезали весь род Барсука, то кто может сказать, что завтра они не вырежут другой род… А в другой раз вот так собраться всем вместе и наказать зарвавшееся племя может до лета и не получится. Тогда чего тянуть, спрашивается? Охотники радостно загомонили. Сейчас перед глазами они видели только добычу и славу героев, а то, что в племени Степного волка мужчин может оказаться ничуть не меньше, чем собравшихся здесь, они как-то не думали.


Однако об этом подумал Мишка. Ему как-то сразу вспомнилась та драка на берегу ручья, где он встретил Тауку и пересёкся с охотниками Волков. И слабаками те ему совсем не показались. Убить, конечно, не убили, но раз на раз ведь может и не прийтись, а как в него копьями били с разных сторон, Миша помнил хорошо, в особенности как сумел чудом изогнуться и не дать попортить свою драгоценную шкуру. Поэтому ни радости, ни уж тем более энтузиазма он сейчас не испытывал. А поскольку отвертеться от похода не представлялось возможным, то надо было срочно придумывать что-то для защиты, и лучше такого же щита, как у одного из охранников, Мишке на ум ничего не приходило. Конечно, надо будет попытаться выменять ещё и шлём, а может, и кожаную броню, но это уже вряд ли.


После обеда, когда торг возобновился и пришлый купец менял уже оставшиеся товары, Миша отошёл от своего навеса и целенаправленно пошёл к одному из охранников.


Увидев подходящего к нему дикаря, тот вначале напрягся, но когда Мишка протянул руку, показывая большую прекрасно сделанную бело-черную меховую шкуру, а затем жестом указал на щит и шлем, расслабился, и его взгляд принял заинтересованное выражение. Он поманил Мишку в сторонку, протянул руку посмотреть шкуру, а затем подозвал к себе одного из людей, таскавших на корабль тюки, коротко ему что-то сказал и жестом показал подождать. Ждать пришлось недолго. Уже через пять минут посыльный пришёл и протянул охраннику такой же щит, только потасканный и более грубой выделки и шапку из толстой кожи, по-видимому, шлем.


Ну, здрасте, приехали… Такого шлема Мишке было даром не надо, при желании такую поделку он мог скроить и сам. А вот щит его устроил вполне. По виду хоть и потёртый, но плотный и не расшатанный. По потёртостям внутри видно, что неоднократно применялся, но либо не долго, либо в незначительных стычках. Хотя, скорее всего, это добыча, взятая где-то по пути сюда, и следы крови на коже вполне соответствовали этой теории.


Указав на щит, Мишка кивнул, а вот на шапку покачал головой и снова показал на медный шлем охранника. В этот раз покачал головой уже он, показал на меховую шкуру и изобразил своеобразный жест «маловато будет». Мишка прикусил губу. Шлем нужен нормальный, позарез, а чем за него расплатиться, раз шкуры не хватает? И ведь не придумаешь особо ничего, альтернативы-то нет, навряд ли другие охранники предложат другие условия: вон как хитро переглядываются. Можно было бы, конечно, что-нибудь придумать, но времени в обрез, и здоровье, даже в потенциале, гораздо важнее…


Мишка снова указал на потёртый щит, потом на шлем на голове воина, затем придвинул к нему меховую шкуру и, немного повозившись, снял с пояса ножны с медным кинжалом. Охранник только засмеялся и снова покачал головой, кому нужен этот нож… Миша понял, что так просто заполучить шлем ему не удастся – совсем не той ценности предмет. Он в досаде огляделся по сторонам, ища что-нибудь, что может поддержать, и увидел…


Купец уже закончил свою торговлю и с любопытством и нескрываемым одобрением поглядывал на торг своего охранника. И Мишка решился… Достал из-за пояса железный нож и демонстративно, чтобы было видно всем, в том числе и купцу, на открытых ладонях протянул вперёд. Охранник заинтересованно посмотрел, но хотел уже было покачать головой и отказаться, когда резкий гортанный окрик купца прервал его движение. Миша внутренне ликовал, расчёт оправдался! Купцы народ такой: ни за что не пройдут мимо чего-то нового. У них работа такая, возить товары и делать на этом прибыль, и каждый новый товар – это новая возможность обогатиться, а уж новый металл… Новый металл – это как минимум интересно! И шанс заполучить его упускать не стоит ради какого-то медного шлема.


Купец стремительно подошёл, взял в руки нож, внимательно его осмотрел, изучая. Миша смотрел за ним и по озадаченному выражению лица понял, что железо тот видит в первый раз. Он крутил нож в руках и так, и сяк, внимательно пробовал кромку острия пальцем, принюхивался, разве что не пробовал на зуб. А потом махнул рукой одному из своих людей, и тот умчался в сторону корабля и вернулся, уже неся в руках новый щит и блестящий красной медью, поношенный, но далеко не старый шлем. Охранник протянул было Мише потёртый щит и хотел забрать мех, но Миша его уже прибрал: теперь была его очередь качать головой.


Купец заткнул нож за пояс, одобрительно кивнул в знак признания сделки и с вопросительной интонацией что-то спросил. Слов языка Миша совсем не понял, но смысл и без этого был ясен, он понятливо усмехнулся и махнул рукой в сторону степи. Купец согласно кивнул, наверняка его внутренние мысли совпали с Мишкиным ответом. Не может же дикарь сделать что-то подобное… Значит, нашёл или отобрал. А где он это сделать может? Правильно, больше всего шансов где-то в степи, кто знает, как далеко они туда заходят. Довольный купец пошёл на корабль, его охрана двинулась следом, и только несколько человек остались, чтобы до конца перетащить товары с холма на борт.


Мишка взял шлем, подцепил за лямку щит и, развернувшись, протиснулся через толпу собравшихся охотников к костру своего рода. Здесь он принялся осматривать обновки. Народ на площадке торга ещё некоторое время потолпился и, не получив больше никакого развлечения, разошёлся по своим делам. Рядом присел Таука.


– Зачем ты поменял хороший нож на эту кривую круглую доску?


Миша улыбнулся его ассоциации и поучительно ответил:


– Это не кривая доска, а щит. И нужен он, чтобы закрыться, когда в тебя тыкают копьем или метают стрелы…


– А эта медная шапка?


– То же, только для защиты головы. Если в голову попадут, то… – Мишка вынужден был запнуться, потому как объяснения эти требовали от него слов, которых он на местном языке ещё не знал. – Э-э-э… Если ударят по голове, то она останется целой.


– А зачем бить по голове, если есть всё остальное? – это уже Унга подсел с другого края и с ходу вклинился в разговор. При этом он показывал на Мишку, подразумевая, что в голову попадать совсем не обязательно, когда можно порезать руки, ноги, тело и спокойно дождаться, когда противник изойдет кровью.


Мишка понял его и про себя откровенно рассмеялся ходу мыслей силача, но вида не подал: ещё не хватало обсмеять родича в таком серьёзном вопросе, да ещё когда и Таука, и Ур сидят рядом с выражением такого же вопроса на лицах. Может, и ничего страшного, но обижать хорошего человека и друга не стоит. В ответ Миша нахлобучил на голову шлем, немного поправил его и завязал под подбородком ремешок. Левую руку продел сквозь лямки на щите, ухватился за ручку и в таком виде поставил его перед собой, пригнув голову к самому краю, оставив на обозрение только глаза и медную макушку.


– А как ты в меня попадёшь?


Тут он всё же не удержался, и в его голосе просквозили веселые нотки. Щит был большой и круглый, наверное, не меньше метра в диаметре, и сидячего, да ещё и подогнувшего ноги Мишу он закрыл полностью. Увидев это, Унга удивлённо зачесал затылок, а Таука с Уром рассмеялись.


– А ты, Мисаш, умный! – весело прохохотал Таука и хлопнул Мишку по плечу. – Здорово придумал обменять у приходящих с заката их оружие…


Мишка хотел было возразить, что щит совсем не оружие, а наоборот, имеет защитное предназначение, но мысленно махнул рукой. Оружие так оружие, что спорить-то? Потом он отдал всё посмотреть. Щит особого удивления не вызвал, зато цельнолитым медным шлемом все восхищались и долго вертели в руках, рассматривая со всех сторон.


– А давай, Таука… У меня осталась меховая шкура, давай обменяем её на щит для тебя? Может, тоже удастся выменять такую же медную шапку, как у меня?


Таука на это снова рассмеялся.


– Нет, Мисаш, не надо… С этой штукой бегать в степи будет неудобно.


Хотя брат по жене задумался, как задумались и Унга с Уром, однако потом махнули рукой на всё, решили действовать по привычке. Миша ещё попытался было их переубедить, но натолкнулся на полное непонимание. Пришлось эту затею оставить. Суть проблемы он понимал, но вот донести её до сознания этих обывателей каменного века не получалось. Они элементарно не видели примера в отличие от него, который прекрасно представлял себе после прочтения книг, просмотра фильмов, да и изучения школьной программы, в конце концов.


Естественно, зачем нужны щит, шлем и прочие доспехи, Мише объяснять не требовалось. А вот нынешним родичам это знание ещё надо разжевать и донести, желательно на примере, так как с абстракцией тут туго. Мишка хотел было предложить дружественный спарринг, но его не поняли. Зачем, спрашивается, драться друг с другом еще и ради шутки, если завтра все вместе пойдем на Волков? Вот там и подерёмся! А то, что щит дает защиту, так хорошо! Рад за тебя, друг… Шлем, конечно, понравился всем, но вот выменивать что-то подобное было не на что. Ну как не на что? Ножи были у всех, но их отдавать даже ради медной шапки никто не собирался.


Короче, ни к чему особенно разговор не привёл. Мишкина правота до местного народа, конечно, дойдет со временем, когда увидят всё своими глазами или почувствуют на себе, но это будет явно не в этот вечер. Миша тяжко вздохнул и мысленно махнул на них рукой. Какой-то особо сильной драки от завтрашнего набега он не ждал. А там посмотрят, увидят, подумают и наверняка проникнутся…


Уже когда стемнело, к костру вернулся Койт. Старик был доволен, мельком осмотрел Мишины приобретения, отложил их в сторону и глубокомысленно заметил:


– Ко мне подходил Гото, он видел, какую цену дал вожак тех, кто приходит с заката за твой нож, и благодарил, что наш род не попросил с него много. – Потом немного глубокомысленно помолчал и добавил: – Возможно, на следующий год он станет тебе хорошим другом. Мисаш.


Глава 15


Утром Мишку разбудил Ур, сказал, чтобы собирался, а сам вернулся к костру помешивать готовую уже кашу. Миша поднялся, сходил на склон и, возвращаясь, отметил, что прилегающая территория скоро превратится в настоящее «минное поле». Но что поделать: много народа в одном месте при отсутствии централизованных отхожих мест способно многое загадить. Тут без этого никуда… Потом спустился к реке умыться. Пока просмаркивался, споласкивал лицо пригоршнями воды, успел удивиться, что вокруг корабля никто не суетится, не готовится к отплытию. Странно… Стоит на месте, только сходни убраны и огни в жаровнях, что зажигали на ночь, потушены.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги