Ещё где-то час Мишка упорно продвигался вниз по течению, пока не наткнулся на массивный наплыв склона над руслом. Ручей, а скорее уже маленькая речка, огибал левым поворотом торчащий вертикально прямо по руслу здоровенный, размером с нормальный дом, валунище. Справа склон съехал, вероятно, подрезанный потоком весеннего паводка, и упёрся торцом в огромную каменюку. Часть земли и глины, естественно, обвалилась, но остальное осталось, образовав довольно обширную природную арку. Весенние воды смыли грунт из основания, оставив на ровной площадке разбросанные камни и голую глину. Вот на ней Мишка и решил остановиться. Как бы ни было здесь весной, но сейчас на ней было сухо, водный поток проходил больше чем в двух метрах ниже, и никакой опасности не представлял.


Забравшись в эту арку, Мишка хмуро огляделся по сторонам. Убедившись, что всё в порядке, скинул с себя промокшие завонявшие шкуры, как мог, отжал волосы, стёр ладонью со лба натёкшую воду. Настроение было отвратительное. Если этот драный дождь не прекратится в ближайшее время, то на планах поплотнее обследовать окружающий мир можно будет ставить жирный крест. И если с утра Мишка ещё на что-то надеялся и пёр сегодня весь день на этой самой надежде и природном упрямстве, то сейчас он в полной мере осознал бесперспективность этой жертвы. Надо было возвращаться на обжитое место и уже там целенаправленно и основательно готовиться к зимовке. Строить сухой надёжный дом с обширной кладовой, обзаводиться посудой, готовить запасы…


Для всего этого неплохо было бы изготовить более серьезный инструмент. Мишка с некоторой долей скептицизма посмотрел на свои дротики и булаву, потом достал из-за пояса короткий кремневый нож. Железный был бы гораздо лучше. Ну что же, как вещал с кафедры, гордо воздев палец к небу, геолог Мишкиного курса: «Железо есть везде. Один из самых распространённых в земной коре металлов». И если есть, то надо искать. Мишка хмыкнул и проворчал себе под нос:


– Еще бы найти.


Перехватив нож поудобнее, вылез наружу, забрался по камням на склон и принялся резать ветки кустарника. Может, они сейчас и сырые и гореть так просто не будут, но кто сказал, что через час и в сухом месте они не просохнут? А с костром будет гораздо уютнее, не говоря уже о возможности просушиться. Срезав две большие охапки прутьев, не менее большую охапку травы и перетащив всё это под природный навес, Мишка, подхватив булаву, снова полез под дождь. Наверху приметил торчащую из земли корягу, и, чтобы ее вывернуть, возможно, потребуется поработать ею в качестве кувалды.


Дождь снова усилился, стекающие по волосам ручейки заливали глаза, руки скользили по склизкой коре. Но основная работа всё же была сделана, и уже почти вывороченная коряга ни в какую не хотела вылезать из земли, корни, видимо, ещё крепко держали. Миша поднял из травы свое орудие, поудобнее перехватил, намереваясь размочалить нижнюю часть ствола, чтобы потом выкрутить, оборвав или порезав каменным ножом получившиеся волокна, когда обострившийся за последние недели слух вычленил в привычном уже шуме падающего с неба дождя незнакомый звук.


Тело среагировало само. Мишка не успел даже подумать, как оказался летящим в сторону, а на том месте, где он только что стоял, с лязгом защёлкнулись могучие челюсти. Едва коснувшись земли, развернулся, увидел разинутую вытянутую морду, метнувшуюся к нему, и тут же отпрыгнул спиной вперёд, с размаха опуская булаву на место, где только что сам стоял. Камень на конце ударил череп с краю, разворачивая глазницу и смещая в сторону массивную голову. Пока зверь не очухался, замахнулся еще раз. Удар снова пришёлся в вытянутую переднюю часть головы, челюсти с «клацем» захлопнулись, раздался дикий, полный боли растянутый вой. Мишка, не обращая на него внимания, сместился вбок от мотающейся из стороны в сторону разинутой, наполненной устрашающего вида зубами пасти и со всей силой опустил навершие булавы на хребтину. Отпрыгнул назад, оценивая с расстояния подвижность хищника, перехватил скользкую от воды рукоять, прыгнул вперед в «слепую зону» со стороны подбитого глаза и, со всего маха заехав по основанию задней ноги, ловко отскочил назад. Дождь залеплял глаза, мешая что-либо разглядеть, картинка расплывалась в разводах, но в данный момент это было не важно: зверь потерял подвижность, и Мишка, подскакивая, бил по размазанному темному силуэту на максимальную длину удара и стремительно отскакивал назад. Бил, пока не понял, что лежащий на земле зверь давно уже не подаёт признаков жизни. Тогда сел, протёр тыльной стороной ладони глаза, убрал с лица налипшие волосы и отпустил заляпанную кровью булаву.


Мишке было нестерпимо жарко. Несмотря на дождь, вода на лице была солёная от пота, вздувшиеся мышцы натяжно гудели. Его трясло от переизбытка адреналина, одновременно тошнило и хотелось есть. Всё вокруг – падающие с неба капли дождя, ветер, колышущий траву, всё было как-то несуразно медленно и только сейчас начинало ускоряться к привычному ритму. Мишка стоял, смотрел на это, на лежащее на земле тело, в полтора раза больше, чем он сам, чувствовал, как стекающая по голому торсу влага приятно охлаждает, как унимаются, ноют от внезапного напряжения мышцы и связки, и тихо фигел от происходящего.


Страха, как ни странно, не было, как и радости или других сильных эмоций. Зато было чувство удовлетворения. И ещё Мишка осознал, понял наконец, что двигался он со скоростью гораздо большей, чем та, на которую способен обычный человек. И вся эта его ловля оводов на лету (и та давешняя птица), та скорость реакции, меткие броски дротиков, всё это напрямую связано с изменениями в его организме, вызванными адаптацией к этому миру. Почему так произошло, Мишка не знал. Но это всё-таки лучше, чем сдохнуть от какой-либо аллергии или банального насморка. Представив такую картину, он криво усмехнулся и тут же согнулся в жёстком приступе рвоты.


Закончив извергать желчь из пустого желудка на землю, Миша устало утёр лицо рукой и подошёл к поверженному противнику. Зверь был крупный, в длину около двух метров, может немного больше, массивный. Он обладал пятнистой серой шерстью и абсолютно чудовищными челюстями с торчащими из разинутой сейчас пасти клыками. Фиолетовый язык был высунут набок, а череп, со снесённым напрочь скальпом (если это значение можно употребить по отношению к животному), зиял глубокими проломами в двух местах, через которые просматривалась розово-серая масса мозгов. Тело представляло собой прямое воплощение силы и угрозы всему живому, имеющему неосторожность попасться на пути у этого монстра. Также был хвост, но выглядел он откровенно несуразно на фоне всего остального.


Рассматривая убитого зверя непонятно какого вида, но, несомненно, хищного, Мишка не мог решить, как с ним поступить? Шкуру, разумеется, нужно снять и забрать с собой. Мясо тоже: вырезать лучшие куски и зажарить или запечь на углях. Остатки потом возьмёт с собой. Ещё можно вырезать печень и съесть её сырой. Мишка прикинул, как он вынимает её окровавленной рукой из вспоротого живота и тут же, прямо на месте, начинает пожирать, невзирая на возможных паразитов и прочую гадость…


– Да ну ее нафиг! – вслух ругнулся и, вытащив из завязки на поясе кремневый нож, принялся за свежевание. – Мясом обойдусь. Или пожарю на углях…


Разделывал тушу долго, закончил уже в темноте. Дождь так и продолжал лить, хотя и стал значительно слабее. Миша перетащил шкуру и сложенную в неё вырезку и часть бедра под арку. Положил в сторонке, а сам принялся за высекание огня. Разложенная тонким слоем трава просохла, но загораться не спешила, и пришлось довольно долго возиться, прежде чем под естественным навесом появились первые, робкие еще языки пламени. Подкинув в костёр все набранные прутья кустарника, закинув туда же выдернутую из земли корягу, Миша пристроил сбоку расстеленную накидку, а сам присел на оставшуюся копну просохшего сена и принялся насаживать кусочки мяса на оставшиеся прутики. Подобрал несколько из валявшихся здесь же камней и пристроил на краю костра. На них поставил самый большой и плоский, и принялся ждать, пока тот раскалится, бросая голодные взгляды на разложенную тут же печень. Сырой её есть он не рискнул, несмотря на то что есть хотелось до рези в животе: Мишка точно знал, что печень бурого медведя есть нельзя. Почему – не помнил.


Костёр нещадно дымил, большая часть дыма сносилась в сторону и растворялась в темноте ночи, но приятного всё равно было мало. Камень, наконец, раскалился, Мишка выложил на него тонко нарезанные кусочки мяса, немного подумал, и ломтики печени положил в стороне. Теперь к запаху дыма примешался ещё и распаляющий аппетит аромат. Рот моментально наполнился слюной, и Мишке пришлось сглотнуть её, чтобы не захлебнуться, в переносном, конечно, смысле. Подождав ещё немного, схватил прутик с подрумянившимся уже кусочком и с огромным удовольствием впился в него зубами. Из-под корочки мгновенно прыснул сок, потёк по подбородку, рукам… Сейчас парню на это было наплевать: его организм добрался до еды, и он не имел никакого намерения мешать ему восполнять потерянную за день перехода и неожиданную короткую схватку энергию.


Первые три куска он заглотил, не разбирая особо ни вкуса, ни запаха, а вот последующие, которые снимал уже с камня, ел более медленно и обстоятельно. Мясо было довольно жестким и жирным, на вкус чем-то неуловимо напоминало баранину.


Наконец, поборов первый голод и выложив для жарки вторую порцию, обратил внимание на печень. Выглядела она аппетитно, шкворчала на раскаленном камне и манила подрумянившимся боком… Мишка уже протянул руку с прутиком, чтобы насадить кусочек, но, передумав, отдернул её обратно. Печень – не та штука, чтобы с ней шутить. А бережёного, как известно, Бог бережёт. Врачей тут поблизости нет, больниц тоже не наблюдается. И загибаться от острого отравления или быть заживо съеденным паразитами Мишке как-то не хотелось. Недолго думая, он подхватил зажарившийся кусок и выкинул в бурлящий ручей. Через мгновение и остальная часть печени полетела следом. Ну её подальше, чтобы не было соблазна.


Через некоторое время, покончив с едой, Миша снова выскочил под дождь, нарезал на склоне пучок прутьев и, подкинув их в костёр, принялся за добытую шкуру. Долго выскабливал мездру и натирал внутреннюю часть золой. Потом скрутил её, перетянув кожаным ремешком, чтобы держалась, передвинул прогоревшую кривулину, подкинул в костёр ещё прутьев и развалился на постеленной на землю накидке из сурковых шкурок.


Костер уютно потрескивал, дымил, наполняя пространство под навесом запахом гари, снаружи шёл дождь и какая-то возня, но Миша всего этого не видел, он тихо посапывал во сне, повернувшись спиной к огню. На губах его была сытая улыбка, а правая рука цепко держалась за рукоять булавы.


Утром дождь так и не прекратился. Недовольно косясь на морось, Миша разворошил остатки костра, прогоревшие в труху угли, и вытащил на свет четыре толстых, размером с небольшой арбуз, глиняных шара неправильной формы. С силой ударил камнем по одному из них, за образовавшуюся трещину разломил половинки в стороны и с удовольствием принюхался к расплывшемуся в воздухе вокруг запаху. Определенно вчерашняя идея запечь остатки мяса в глине удалась.


Ещё до того как заняться шкурой, Мишка понял, что всего мяса, что он добыл, за раз ему не съесть. Жарить всё на камнях смысла особого тоже не было, не будет оно храниться, если только до утра. Но на утро и так уже осталось. Что же делать с остальным? А ещё надо со шкурой как-то расправиться: если он, конечно, хочет её заполучить. Но и дать пропасть довольно большому количеству чистого мяса было бы просто глупо. И тогда Мишка поступил так, как планировал поступить, если вдруг поймает какую-либо мало-мальски крупную птицу. То есть запечь в глине целиком, способом широко разрекламированном в целом сонме литературы, хоть каким-то боком относящимся к охотничьей тематике. Именно по этой же причине глины взял с изрядным запасом, охотники они, как известно, ребята хоть и правдивые, но не во всем… Тем не менее древний способ дал прекрасный результат. Мясо внутри глиняного кома прекрасно пропеклось, и в ближайшие пару дней наверняка не испортится.


Обстоятельно перекусив, расколупав, очищая от спекшейся глины остальные куски и сложив их в котомку, Миша поднялся, посмотрел на мелкий дождь снаружи, вздохнул. Подвязал на спину скрученную шкуру давешнего хищника, огляделся по сторонам, проверяя все ли взял, поудобнее перехватил булаву и вышел под дождь. Вначале поднялся на склон, миновав кусты, дошёл до того места, где на него вчера напал зверь. На примятой траве ещё остались видны следы борьбы, кровь… Но вот самой туши не было! Осталось несколько обглоданных костей да след из продранной измазанной кровью и какими-то ошметками травы, уходящий в степь.


Вот так вот.


– А жизнь-то меняется… – невесело проворчал Мишка и пошёл обратно к ручью. – А еще я начал разговаривать сам с собой. Чёрт…


Обратный путь прошёл на удивление медленно, и к месту своей прежней стоянки Миша вышел уже почти в темноте. Благо дождь все же соизволил прекратиться. Но особых иллюзий по этому поводу испытывать не приходилось, потому как небо заполнили тёмные, тяжёлые от ещё не пролитой на землю воды тучи. Теперь стало очевидно, что как раньше, под деревом, в буквальном смысле этого слова, не отсидеться, и надо спешно обзаводиться каким-либо более подходящим жильем, одинаково хорошо защищенном как от влаги, так и от возможных морозов.


Костёр в этот вечер развести не получилось, поэтому Мишка сидел на своей такой уже привычной ветке, жевал ломтики печеного мяса, что отхватывал острой гранью кремневого ножа от цельного куска и обдумывал перспективы. А в перспективе была дождливая осень и, как самый худший вариант, морозная зима. И чтобы это всё пережить, надо иметь соответствующую инфраструктуру… Её, разумеется, нет, как и подходящего инструмента для её же потенциального изготовления. Потому как чтобы выкопать ту же землянку, например, очень неплохо было бы иметь нормальную стальную лопату. Деревянной, конечно копать тоже можно… Но и её тоже хрен изготовишь за короткое время, ещё и из нормальной твердой породы дерева, чтобы не крошилось и не «мочалилось» от грунта… Ну-ну, кремневый инструмент, как говорится, в помощь.


С самого утра Мишка обходил окрестности, выискивая подходящее для будущего жилища место. Самым идеальным вариантом была бы какая-либо сухая пещерка на склоне холма, но её, как и следовало ожидать, не нашлось. А из более или менее ровных площадок, чтобы не у самого подножия, была только та, которую он уже облюбовал для своей временной стоянки. По размеру она была, конечно, не совсем чтобы большая, но чтобы разместить на ней небольшую хижину, места должно хватить с лихвой.


Не откладывая дело в «долгий ящик», тем более – пока не начался дождь, Мишка вбил в предполагаемые углы по выбранной из валежника палке, чтобы получился прямоугольник, на глаз так три на четыре с половиной метра, и уселся в центре, с задумчивым видом обозревая получившийся контур. В теории пространства внутри ему должно было хватить, но это пока нет стен, крыши и предполагаемого очага, то есть ничего. Теперь осталось решить вопрос: из чего всё же этот дом построить…


Палок различной кривизны Мишка набрал приличную кучу довольно легко. Навтыкал по периметру, оконтуривая будущее жилище. Вначале выбирал деревяшки длиной около двух метров, вкапывал их на две ладони, затем связывал друг с другом ободранной корой. Но от такой методы пришлось довольно быстро отказаться. Несмотря на обилие древесного материала, подходящего набралось совсем ничего – штук тридцать двухметровых и с десяток жердин пяти метров и больше. Но эти Миша сразу отложил на крышу. Потому как какой бы дом ни получился и из чего бы ни был сделан, а крышу делать придётся в любом случае из них.


Разложив все на импровизированной стройплощадке, Мишка отошёл поодаль, поднялся вверх по склону, забрался с ногами на торчащий из него камень и уже с камня попытался взглянуть на стройку «со стороны». Дерева явно не хватало… Нет, различного хвороста, палок, опавших ветвей, всего этого было в избытке. Но абсолютное большинство из этого годилось только для костра или небольших поделок. Всё. На этом древесные ресурсы практически исчерпывались. Можно, конечно, было ещё наломать немного веток с живых деревьев. Но в правильности этого пути Миша довольно сильно сомневался. Трудоемко и долго, даже с железным инструментом. А уж без него…


Мысль попытаться с помощью огня свалить большое дерево гнал от себя как мог. Мало того, что не факт, что получится. Так если и получится, то как потом это бревно куда надо доставить и затем обрабатывать? Лениным[1 - Имеется ввиду знаменитая картинка из учебников, где изображен Владимир Ильич Ульянов (Ленин), который держит на плече здоровенное бревно, а также вариации советских художников на эту тему.], чтобы брёвна на плече таскать, Мишка себя явно не ощущал. А инструмент у него такой, что скорее сам сломается, чем древесину обработает. Да и вообще: нафига ему это, пусть даже и обработанное, бревно, что с ним делать? Деревья на холмах хоть и не особо высокие, но все поголовно крупные, с массивными стволами и ветвями, подроста мало. Всё правильно, другие в степных условиях и не выживают. Огромное плоское пространство, где ветру противостоит только трава, в принципе не способствует высокой парусности, и наверняка иной раз его порывы достигают достаточной силы, чтобы повалить чрезмерно выросшего или одряхлевшего исполина. И вот там, где он упал, и устремляется к жаркому степному солнцу подрост, множество побегов юных деревьев, которые годами лежали семенами в земле, ожидая своего часа. Такое Миша уже видел не раз и не два, но не сказать, чтобы часто и повсеместно. Мало на холмах молодняка, не то что кустарника, похожего на обычную иву. Его в низовье много, а ещё больше его по берегам ручья. Но куда его применить? Разве что корзины наплести, короб на спину или плетень какой, как в фильмах показывали…


Так с мыслями о коробе и плетне Мишка подскочил и опрометью помчался в сторону ручья, там нарезал охапку прутьев, обвязал ремешком и побежал обратно. К ближайшей жердине, обозначавшей угол, приставил ещё одну на расстоянии чуть меньше метра, между ними вкопал палку поменьше и пропустил через них, изгибая зигзагом, прутик. Следующий пропустил так же, только изгиб сделал в другую сторону, чтобы не перекосило. Потом ещё один, ещё… Так он истратил всю принесённую охапку, но дело было сделано. Перед ним сейчас был участок плетёной, пусть и довольно грубо, стены шириною почти что в метр и высотою почти до середины бедра. Если его ужать вниз, чтобы зазоры между прутьями были поменьше – будет по колено. Корзинка, конечно, но если её снаружи обмазать глиной, получится уже стенка… Миша отошёл на несколько шагов назад, полюбовался немного и не спеша двинулся обратно к ручью нарезать новый пучок прутьев. Корзинка корзинкой, но если поставить такие стенки в два ряда, а промежуток между ними заполнить глиной с песком и природным щебнем, может получиться очень даже серьёзная конструкция… А потом ее ещё свежесрезанным дерном сверху покрыть…


Весь оставшийся день он посвятил заготовке, прерываясь лишь на короткое время обеда – доедал печёное мясо. А вечером, при свете костра продолжил плетение стен. Спать лёг глубокой ночью, в первый раз, наверное, в этом мире испытав чувство удовлетворения собой и своими действиями.


Следующим днём работу продолжил, но очень скоро убедился в опрометчивости такого решения, так как недовольное урчание в животе красноречиво напомнило о том, что завтрак пропускать нехорошо. Мясо кончилось ещё вчера, запасов злаков Мишка вообще не делал, так что недолго собравшись, привычно подхватив дротики, копьеметалку и булаву, в очередной раз взглянув на кучку веток кустарника и незаконченный плетень, отправился на охоту.


Степь изменилась. Там, где еще недавно беспредельно властвовала желтая, сухая от зноя палящего с неба солнца трава, теперь бушевало бескрайнее зелёное море. Ветер гонял по нему причудливые травяные волны, а на горизонте виднелись темные струи проливающегося с низких облаков ливня. Все это огромное пространство за каких-то несколько дождливых дней преобразилось до неузнаваемости. Всё, включая животный мир.


Ни одного суслика в этот раз Миша не нашёл, хотя и обошёл все ближайшие норы. То ли ушли жирные грызуны куда-то, то ли попрятались до лучших времен в глубине своих подземных убежищ. Не суть дела. Привычный уже образ жизни начинал стремительно меняться, и Мишка встречал перемены с радостным, непонятно откуда взявшимся возбуждением. И хотя прекрасно понимал, что, скорее всего, это приведёт к целому ряду опасных, трудно разрешимых проблем, поделать с собой ничего не мог.


На птицу он наткнулся практически случайно, услышав слева от себя приглушенное расстоянием низкое клекотание. Вначале замер на месте, вычленяя из шума колышущейся на ветру травы непривычные звуки, а затем, определившись с направлением, пригнувшись и перехватив поудобнее копьеметалку с наложенным на нее дротиком, двинулся к цели. Ветер дул в лицо, поэтому особо сильно Мишка не скрывался: запах и негромкие звуки снесёт в сторону. Метров через двадцать он смог разглядеть источник непривычных звуков, и чуть было не чертыхнулся вслух, запоганив всю маскировку…


На небольшой полянке, почти свободной от вездесущего разнотравья, которую обычно выедают суслики в радиусе пяти-шести метров вокруг мест своих обиталищ, стояла крупная, высотою с него самого, птица. В когтях ног сжимала покромсанную тушку, крупным измазанным в крови клювом выдергивала из нее внутренности и, запрокинув к небу голову, проглатывала их. Потом недолго осматривалась по сторонам крупными, расположенными по обе стороны головы глазами и повторяла процедуру сначала. Несмотря на размер, особо массивной птица не выглядела и чем-то напоминала индейку, если бы не массивный, хищно загнутый клюв…


Вот он-то Мишку и смущал. С другой стороны, птица крупная, мяса в ней должно быть много, а веса, как и во всех пернатых, не особо… К тому же от «дома» он совсем не далеко, не то что в прошлый раз. Ещё некоторое время наблюдал со стороны, прикидывая варианты и, наконец, вытащив левой рукой из-за пояса булаву, занёс зажатую в правой копьеметалку, для броска.


Дротик, со свистом рассекая воздух, впился птице в грудь и повис, торча из густых коричневых перьев. Мишке особо разглядывать было некогда, он уже положил на ложе новый снаряд и отвёл руку для второго броска. Дротик уже умчался к цели, когда раздался громкий клёкот, и раздувшаяся от вздыбленных перьев дичь, громко клацнув клювом, бросилась на охотника. Второй снаряд впился было в тело, но почти сразу упал на землю, жёсткие перья в этот раз довольно сильно смягчили удар.


Птица неожиданно быстро, буквально в три прыжка, преодолела разделяющие их десять метров расстояния и ударила клювом. Отскочивший вбок Миша еле увернулся, и взмах булавой, которым изначально планировал если не убить, то оглушить пернатого хищника, пришелся по сухой голени, которой та, не попав клювом, пыталась его достать. Птица проворно отскочила в сторону, хоть и подволакивая ногу. Мишка тоже.


Ситуация складывалась довольно скверная.


Новый бросок был стремителен, а нацеленный в шею удар клювом ещё быстрее… Но этот предок индейки явно не привык иметь дело с человеком. Он сделал шаг вбок и вперёд, уклоняясь от удара, и со всей силы, вкладывая инерцию поворачиваемого тела, опустил каменное навершие булавы на бедро ближайшей к нему ноги «индейки». Ответный удар последовал незамедлительно, но он, отмахнувшись от клюва булавой, отпрыгнул назад.


Всю округу оглашали резкие крики лежащей на земле с перебитой ногой птицы, а Мишка ходил кругами, не решаясь подойти на близкое расстояние, чтобы не подставиться под очередной удар здоровой ногой или клювом. Самое обидное, что рана не кровила. Так бы можно было дождаться, пока птица не изойдёт кровью, и спокойно добить её, обессиленную… Но, вероятно, не в этот раз. Кроме того, Мишу беспокоили эти крики. Несомненно, они привлекут внимание, а вот кого? Вот именно: тут надо крепко подумать, но в любом случае – рисковать не стоит. Мишка подобрал валяющийся поодаль дротик, нашёл копьеметалку и, подойдя на расстояние трёх метров, с короткого размаха всадил его лежащему на земле хищнику в шею. Крики переросли в хрипы, по земле растеклась лужа темно-красной крови. Ну вот, дело сделано, осталось немного подождать.


Миша подошел к центру полянки: туда, где была тушка, которую поедала эта самая птица до того, как самой стать добычей, снова присел на корточки и стал ждать, пока агония хищника затихнет, оглядывая местность вокруг. Левое предплечье жгло от глубокой кривой царапины, протянувшейся от запястья к локтю по внутренней стороне – не очень приятный, но крайне удачный для него самого результат первой атаки «птахи». И ведь непонятно, откуда взялось, может, и сам чем-то зацепил…


«Ну вот, нафига эта птица мне сдалась? Что, не мог найти добычи попроще? Возомнил себя великим охотником, блин! А если бы она попала?! Нет, определенно надо что-то со своей нездорово-пофигистской психикой делать!»


Досадливо поморщившись, смахнул натекшую кровь и грязь, проложил пучком сухой травы и перемотал ремешком. По приходу домой надо будет промыть… Зато мяса теперь хватит на несколько дней, и это хорошо, будет время подумать, как жить дальше, может, даже удастся достроить жилище. Но бдительность все же терять не стоит, природа, как показывает практика, очень легко меняет охотника и его жертву местами.


Кстати, о жертве. Мишка повернулся и посмотрел на те остатки животного, что поедал этот клювастый «страус» до его прихода. То, что по его первоначальному мнению было сусликом, одним из проживавших в норе по центру выеденной в степи проплешины, на самом деле им, сусликом, не являлось, а совсем даже наоборот, больше походило то ли на шакала, то ли на мелкую шавку, которая наверняка этих самых сусликов здесь и караулила.


М-да-а-а… Всё со временем становится на круги своя. И та странность с отсутствием в степи крупных хищников, по ходу дела, подходит к своему закономерному финалу. Осталось только понять, с чего бы это вдруг? Не дождь же всему виной… Мишка покачал головой и улыбнулся своим мыслям. Нет, дождь тут определенно не при чём, должна быть другая причина. Тем более день разгулялся и облака, пугающие всё утро своей чернотой и наводившие уныние все последнее время, – рассосались… А вот с орудием труда, то бишь охоты, надо что-то делать. Булава, конечно, вещь великая сама в себе, но… Но вот копьё, да еще с широким рубяще-режуще-колющим наконечником – это дело совсем другое. И царапины этой бы не было, да и вообще схватка эта проходила бы по гораздо более благоприятному сценарию. И хоть после схватки с той страхолюдиной у арки в своих силах Мишка не сомневался, как выяснилось, совсем не зря, но всё же с копьём было бы проще…


Причину стремительно накатывающегося разнообразии фауны он увидел, когда поднимался по склону холма к облюбованной им площадке и дереву, на котором обычно спал… Увидел и перестал улыбаться, а лицо приобрело крайне озабоченное выражение. Потому как возле самого горизонта степь потемнела, превратившись во что-то тёмное – огромное и бесформенное. С такого расстояния это смотрелось как гигантское покрывало, расстеленное над равниной под яркой, кристально чистой синевой дневного неба, в котором над этим самым покрывалом кружили целые тучи птиц. А земля… Земля еле уловимо гудела от поступи миллионов пар ног. Мишка только сейчас это почувствовал и внутренне содрогнулся.


Когда-то он читал, что в доколумбовой Америке по прериям кочевало до шестидесяти миллионов бизонов. Стада были настолько огромны, что буде кто-либо пролетал в это время возле Земли, он легко смог бы рассмотреть их из космоса даже невооруженным взглядом. Что может твориться здесь, он даже представить не мог, но теперь знал точно – если пришли крупные копытные, то пришли и хищники. Крупные хищники. А, соответственно, и его относительно беззаботной жизни пришел конец…


«Долбаные инопланетяне! На кой хрен вы меня в эту мировую задницу закинули? Ей-богу, лучше бы разобрали на запчасти для опытов, чем так издеваться».


Глава 7


Руку он вымыл теплой, кипяченной в глиняной плошке водой, скрипя зубами, раскрыл края, проверяя на предмет попавшей грязи. Когда той в ране не оказалось, промыл и её. Потом, немного подумав, помочился во вторую плошку и обильно вылил содержимое в раскрытый порез… От жжения из глаз помимо воли брызнули слезы.


– Сууу-ка! Что же так больно-то, – прошипел Миша, хватая ладонью руку в локте. – Вот блин…


Дальше пошла вдохновенная матерная тирада, а потом боль понемногу угасала. Вот и говори после этого, что мат вреден для здоровья, когда тут выходит чуть ли не наоборот. Все ещё бормоча себе под нос, он примотал к руке вымоченный в моче компресс из травы, другим пучком перевязал. Осмотрел – вроде ничего… Возможно, это был и не самый лучший способ дезинфекции и в дикой природе существуют способы, гораздо более надежные, но в голову они как-то не шли, да и не знал их Мишка. А рекомендации обоих дедов – что по маминой, что по батиной линии, вдолблённые под черепушку с самого детсадовского возраста, были в данном случае единогласны и строго рекомендовали пользоваться именно мочой.


После всей этой экзекуции Миша устало сел, привалившись спиной к дереву и вытянув во всю длину ноги, закрыл глаза. Боль постепенно пропала, перестала чувствоваться совсем, сознание прояснилось и вместе с вернувшимся ощущением голода в голову пришло понимание очевидной несостоятельности нынешней «стройки».


Мишка оглядел площадку и глубоко досадливо выдохнул.


Ввиду последних изменений глобального характера концепцию строительства следовало срочно и, что немаловажно, радикально изменить. Как там пойдет дело со стадами – ещё не ясно, однако вот хищники, причём довольно крупные, это уже прямая угроза безопасности. А есть и мелкие стайные, типа того, которого птичка с упоением пожирала возле сурковой норы… И все они способны вполне успешно на него, Мишку, охотиться. И если днём шансы ещё есть, и, как практика показывает, довольно большие, то ночью, когда он спит, они, разумеется, стремятся к нулю.


Так это Миша объяснил сам себе, с ужасом понимая, что ни капли не кривит душой. С учётом этого и того, что относительно капитальное строение, гарантированно защищающее от всей этой шерстяно-перьевой напасти, возвести за день-два не представлялось возможным, следовало это самое строение по возможности перенести в безопасное место. Что Мишка и сделал, соорудив на ветках дерева, на котором спал, настил из палок, которые припас для крыши. Поверх него уложил выдернутые из земли уже сплетенные участки стены.


Затем размотал повязку на предплечье, снова помочился в плошку, обильно обмыл мочой рану и пропитал компресс. Тщательно замотал руку свежим пучком травы, сверху обмотал чистой шкуркой, обвязав всё кожаным ремешком. Работа предстояла грязная, и схлопотать заражение и умереть, корчась в муках от какого-нибудь сепсиса, совсем не хотелось.


Всю конструкцию он густо замазал глиной. Возле самого ствола оставил узкий лаз, а место под очаг выложил плоскими камнями, довольно часто встречавшимися вдоль русла ручья. Получилась довольно большая площадка по всему ярусу нижних капитальных веток на высоте трёх с «копейками» метров от земли и радиусом почти в два. Была она довольно неудобной, выглядела откровенно коряво и располагалась на месте привычной ночёвки. Зато была сооружена за один, причём не полный – день. Страх и перспектива бессонных ночей, продиктованная элементарным желанием не быть загрызенным во время сна – прекрасный стимул. И даже угроза того, что непотрошеная птица за это время вполне могла испортиться, никак не повлияла. Разделывал Миша её уже затемно, сидя перед маленьким костерком, весело горящем на плитняке, привычно обжаривая на раскалённых камнях куски мяса, и думал о том, что время для возведения чего-либо более подходящего для жизни безвозвратно упущено.


Внутренности в этот раз он сложил в завонявшую и начавшую откровенно гнить шкуру неизвестного хищника, которого он убил у арки, завернул поплотнее и обложил хвоей, чтобы запах не особо распространялся вокруг. Из хвои же сделал себе отвар и потихоньку цедил его из плошки. Когда костерок прогорел, улегся напротив и, долго смотря на тлеющие угли, постепенно уснул…


Утром снова шёл моросящий дождь. Глина на краях помоста размокла, стала скользкой и противной на ощупь. Мишка, проснувшись и собравшись взглянуть вниз, перепачкал все руки, а потом, пытаясь подняться, чуть было не свалился вниз, но, ухватившись за торчащую в сторону ветвь, всё же удержался на ногах. Глухо выматерясь, он, всё еще держась за ветку, подтянулся поближе к стволу. Здесь было сухо, морось хоть и лилась с неба ручьём, но всё же не настолько сильно, чтобы залить всё вокруг и проникнуть в любые щели: для этого понадобится ещё не один час.


Что ж, дабы обеспечить себе сухое гнездо, надо сделать ему стены.


Мишка спустился вниз и уже здесь, под навесом, снял измазанную глиной шкуру повязки и, наскоро осмотрев рану, снова обработал и замотал. В том числе и шкурой, плотно перехватив её ремнями на краях, чтобы дождевая влага не проникала. Затем развёл костер, обжарил шмат птичьей грудки, перекусил и отправился работать, намереваясь попутно отнести смердящую ношу подальше от места своего обитания.


Отнеся помои к давешнему обрыву, Миша первым делом выбрал себе копьё – довольно толстую ровную лесину выше своего роста, то есть около двух метров. Потом сходил к ручью, подобрал пару крупных кремней. Отнёс к жилищу и только потом, оставив ошкуривание и приделывание наконечника на вечер, отправился ломать вязанки из прутьев кустарника, прихватив недокопьё с собой.


Работал до полудня. Связывал прутья в вязанки, затем уже вязал их между собой и относил к «месту проживания», складывая под деревом. В полдень вернулся под навес. Быстро побросал принесенные ветки наверх, а сам раздул затухшие угли, запалил новый костерок и, усевшись возле ствола, принялся неспешно попивать густой, томившийся полдня на остывающих углях, бульон. Костер разгорался, питьё согревало, разносило тёплую волну по телу от живота во все стороны, прогоняя невольный озноб после стоящей вокруг мороси и пусть и не холодного, но все же заметно охлаждающего ветра.


«А почему бы не огородить всю площадку и снизу? – мелькнула в голове вполне логичная мысль. – Будет двухэтажное гнездо…»


Мишка прищурил глаз, примеряясь. Ну и пусть, что высота почти три метра: ровных палок такой длины он вполне себе найдет. Не так уж и много их надо… Как там длина окружности измеряется? Несложные вычисления его неожиданно заставили задуматься. Мозг уже перестроился на максимально приближенную природе «волну», так что пока Мишка вспомнил хрестоматийное два пи эр, ему показалось, что промчалась целая вечность. Хотя на самом деле не прошло и пяти минут – мясо на камне даже не успело подгореть. Перевернув куски, прошёлся от ствола до края площадки, измеряя радиус. Пусть и снизу, и измерения велись в шагах, но в данном случае погрешность в метр – не самая критичная. Короче, длина периметра площадки получилась что-то около тринадцати шагов. То есть, чтобы уверенно всё переплести, надо где-то семнадцать-двадцать жердин длиной минимум три, а лучше больше, метров. Что же, вполне по силам. Не за день, конечно, но за недельку Мишка думал управиться.


Покончив с едой, поднялся и, с некоторым сожалением посмотрев на весело горевший костерок, теплое и сухое место перед ним, уютный древесный ствол, накинул на плечи подсохший за время отдыха балахон из шкурок, пожалев попутно, что не додумался сделать капюшон, вышел под морось дождя и споро двинулся к зарослям на холме. Сломать деревце толщиной где-то с руку толщиной не так и сложно, да и перерезать размочаленную древесину ствола острым кремневым резаком особо много времени не надо. Зато мочалить её увесистым камнем по месту слома ствола, монотонно нанося размашистые удары, довольно долго и утомительно, и, если честно, удовольствие довольно сомнительное. Так что лучше с этим делом не затягивать, пока желание само собой не отпало.


* * *


Таука никогда не был ни самым сильным, ни самым выносливым, ни даже самым удачливым охотником рода. Но, несомненно, был самым умным из них. Он умел думать, слушать и не идти на поводу у злобных духов, что порой толкают опытных охотников, как малых детей, в драку из-за спора у костра. Недаром же, когда за принесенными промчавшимся за небом Косом[2 - Малый бог, мифологический младший сын Отца Солнце, по факту малая луна, совершающая полный оборот вокруг планеты за пятнадцать местных дней.] тучами пошли долгожданные с жаркого лета дожди, а стада не пришли, старый Коит послал в степь именно его.


Каждое лето говы[3 - Некий аналог бизона, полностью покрытый густой длинной шерстью. В длину достигает до четырех-пяти метров, в холке может быть выше трех.], влекомые Великим духом, сбиваются в огромное стадо и уходят от зноя далеко-далеко в земли, где живут племена морского зверя, к большой солёной воде, по которой даже летом иногда плавает лед. Настало время им вернуться, как делают они из года в год за все время, что люди себя помнят… Кос промчался за небом, пригнал стада полных дождей туч, а говы не пришли. Коит ждал полную руку[4 - Имеется в виду пять дней, столько сколько пальцев на руке. Соответственно рука – пять дней, рука без двух пальцев – три дня, рука и два пальца – семь дней.] дней, а потом послал Тауку в степь, разузнать, что случилось, – умный охотник может без труда ходить по ней сколько угодно, степь без стада всё равно, что пуста, в ней нет хищника, способного охотиться на человека. А с человеком Таука всегда сможет договориться.


Он шёл в сторону холодной воды две руки дней и нашел стадо. Нашёл и причину – большая река, что течёт с восхода на закат и делит степь на бескрайние половины, несмотря на привычную летнюю засуху, не обмелела. Для матерых быков это была не преграда, но коровам с телятами её не одолеть. И Пойта – старший дух стада, не стал гнать своих детей вперед. Говы пошли вдоль реки в ту сторону, где она сливается с большой солёной водой, которую приходящие с заката называют Серым морем, а речные племена – Великой солёной рекой… Таука речникам не верил, река течёт куда-то, несёт по воле духов свои воды, а большая вода течёт одновременно во все стороны и одновременно никуда, как говорят приходящие с заката. Какая же это река? Это озеро, большое солёное озеро, у которого не видно другого берега.


Он нашёл стадо и шёл за ним по своему берегу реки два раза по две полных руки дней и ещё два, и только потом дух реки опустил воды. Великое стадо переплыло реку, и Таука заспешил домой, чтобы предупредить род и не попасться в лапы хищникам, что кружат на половину, а иногда и целый дневной переход возле стада. Один человек – слишком легкая добыча для того, кто охотится на говов.


Но не только старый Койт додумался отправить посланца. Уже возвращаясь назад, полный ликования и радости, Таука наткнулся на отпечаток ступни на глине возле родника, а затем, уже днём, нашёл место стоянки. И эта стоянка ему очень не понравилась. Все в ней, от закопанных потрохов оленя до того, как сложен очаг и расположены места под сон, говорило, что ещё день назад здесь стояли охотники племени Степного волка. И это плохо. Волки считают говов только своей добычей, с людьми другого рода общаются очень неохотно, предпочитая говорить на языке копья. А самое плохое – их много. Очень много. Живут они далеко к холодной воде от земель людей холмов, но не доходя до мест, где живут племена морского зверя. Очень нехорошо, что они отправились вслед за стадами. Даже небольшая группа охотников может принести много беды на земли рода Пегой лисицы. Его рода.


Тауку не просто так считали умным охотником, вместо того чтобы бежать напрямик сообщать старому Койту дурную весть, он сделал большой крюк, чтобы посмотреть нет ли еще каких стоянок Волков. Несколько дней он двигался только ночью, а днем спал вполглаза, скрутившись под редкой кочкой. Ел сырое мясо и корешки, не разводя огонь и наконец нашёл… Большое стойбище племени Волка раскинулось в дневном переходе от Великого, ещё не распавшегося на отдельные семьи, стада. Тогда понял Таука, что не просто так люди Волка идут за стадами – идут они на новые земли. Потому как забрали они с собой и жён своих, и детей, и даже редких стариков.


И тогда Тауке стало ясно, что надо бежать, спешить со всех ног домой, чтобы поведать старому Койту и всему роду, какая напасть ему грозит. Не иначе сам Отец Солнце одарил его этой мыслью, потому как только он развернулся и побежал в сторону дома, в тот самый миг, когда он сделал первый шаг, в то место, где он только что стоял, ударилось копьё, сверкнув на закате прожилками кремня на наконечнике.


Таука бежал день и ночь, не останавливаясь и не делая перерыва. Милостивый Кос послал ему в помощь дождь, чтобы утолить его жажду и запутать следы, а Ковас, выйдя из-за туч, светил ночью, указывая дорогу. Но все равно погоня была близка. Таука это чувствовал, как чувствует олень, когда гонит его стая волков… Так прошло три дня. А на утро четвертого он, прорвавшись через густую поросль вдоль хлипкой речки, оступился на крутом склоне и рухнул с головой в холодную воду.


Побарахтавшись и наглотавшись воды, охотник выбрался на противоположный берег и упал, не в силах продолжать бег. Ноги и руки отказывались слушаться, в глазах помутилось…


Очнулся Таука от того, что кто-то не сильно бил его по лицу, а губы промокал влажный от речной воды пучок травы. Облизав губы и открыв глаза, он увидел склонившегося над собой охотника. С первого взгляда было понятно, что это не Волк: лицо чистое – ни племенного узора, ни шрамов нет. Волосы светлые, но не как солома – темнее, завязаны за головой, как делают люди холмов… Одежда… Ни на что не похожа: корявые прогнившие шкуры, как будто перед ним сидит дикарь с дальних земель, что в глупости своей в голодные зимние дни может убить и съесть человека.


Человек улыбался и что-то говорил, Таука не слышал ни слова, он этого даже не заметил, с удивлением глядя на тело незнакомца. Тугие мышцы на руках под продубленной солнцем кожей перекатывались толстым канатом, таким, что племя морского зверя делает для ловли моржа и приносит торговать на время большого сбора. Грудь и живот закрыты накинутой через голову рубахой из тех же прогнивших шкур, но через прорехи по бокам видно смуглое тело… Ноги охотник не видел, но не сомневался, что и они у незнакомца под стать телу и рукам. И нигде нет ни шрама, ни татуировки какого-либо племени. И вместе с тем чужак не выглядел особо сильным или крупным, скорее жилистым – как самец олень во время гона, без капли жира…


Таука встряхнул головой, морщась от тупой боли, только сейчас понимая, что не разобрал ни слова, приподнимаясь на локте, уже собирался спросить, как…


На высоком склоне другого берега раздвинулся в стороны кустарник, и наружу высунулась голова, а затем плечи и торс. Плечи, обильно украшенные татуировкой волчьей морды, племенным знаком всех родов Степного волков.


* * *


Перехватив испуганный взгляд и, скорее почувствовав, чем заметив движение, Мишка резко завалился вбок, перекатился и встал на ноги. Там, где он только что сидел на корточках перед очухавшимся мужиком, из прибрежной глины торчало глубоко вошедшее в неё копье. Бросавший – рослый мужик с волосами, заплетёнными в маленькие косички, рычащий, скалящийся, с глазами навыкате и непонятной мазаниной на правом плече, выбрался из подроста на кромке берега и, вытащив из-за пояса каменный топорик, спрыгивал по склону к нему.


Мишка было растерялся: не так он представлял себе первый контакт с людьми, но увидев бесшумно раздвигающиеся заросли наверху за спиной у первого нападавшего, сомнения предпочёл отбросить. Резко бросился вперёд, не выпуская размалеванного из виду, одним махом перемахнув три метра ручья, остановился, разведя руки в сторону в двух, может чуть меньше, метрах перед ним.


Размалеванный усмехнулся, издал гортанный крик, из зарослей наверху ему ответили так же, и тут же резко взмахнул топориком. От размашистого удара в корпус Мишка ушёл простым шагом, левой рукой перехватив руку врага за предплечье, ступил за спину и правой со всей силой ударил кулаком в основание шеи. Противник осел, а Мишка, оказавшись за спиной, подхватил с земли первое, что попалось – обломок камня и со всей дури заехал нападавшему по черепу. Раздался противный хруст, во все стороны брызнула кровь.


Впечатляться было некогда, из зарослей с обеих от него сторон выскочили сразу двое дикарей и, в отличие от первого, копья они бросать не стали, оставили при себе. Миша, всё так же сжимая камень в руке и стараясь не выпускать их из виду, медленно попятился к воде. Уже у самой кромки спохватился, что не подхватил выпавший из рук первого врага топорик, но пожалеть не успел… Выпад копья справа он пропустил, едва успев уклониться, до хруста извернув корпус, буквально в последний момент. А вот удар левого противника, пусть и проходивший почти синхронно, лишь с небольшой задержкой, не остался незамеченным. Увернуться от копья развернутым во фронт корпусом очень сложная задача…


Миша перехватил древко рукой и оттолкнул в сторону, одновременно падая на левую ногу, уходя с линии атаки. Оба действия слились в одно сложное и трудно совместимое с анатомией движение… Упав на землю, он стремительным перекатом ушёл в сторону, вскочил на ноги, ища глазами противников. Расстояние разорвать удалось не настолько сильно, насколько хотелось бы, с левой руки закапала кровь, правая всё ещё судорожно сжимала камень.


Под ногами тоже камни, слева крутой откос склона, справа русло ручья… Мишка швырнул наотмашь камень и сломя голову бросился в воду, стараясь пересечь её как можно быстрее. Дикари двинулись следом, но в разлившийся в этом месте ручей опрометчиво прыгать не стали, спокойно переходили, чтобы не поскользнуться на камнях.


Вот значит как! Боятся, сволочи, значит… Мишка помчался к лежавшему на каменистой глине человеку, тому, что он нашёл первым, перемахнул через него, наклонился, схватил дротики и копьеметалку и развернулся. Пока расстояние удалось разорвать, надо пользоваться положением и в ближний бой не лезть. Преследователи только заканчивали переходить ручей и выходили на берег в десяти метрах, держа копья двумя руками и бросая в Мишкину сторону настороженные взгляды. Назначение копьеметалки было им явно непонятно…


От дротика выходивший из ручья дикарь увернулся, ловко отскочив в сторону. Но второй дротик, вспоров ему внутреннюю часть левого бедра, скрылся в ручье. Кровь красным ручьём толчком выбило из раны, и дикарь, зажимая руками широкий порез, повалился на землю.


Накладывать третий дротик Миша не стал. Быстро нагнулся, подхватил лежащую на песке булаву и встал, готовый отразить атаку. Летящее в живот копье он перехватил левой рукой и сильным рывком отвел в сторону, при этом правой нанёс удар. От сильного удара по плечу дикарь отлетел вбок, левая рука повисла плетью. Копьё, оставшееся у Мишки в руках, отлетело в сторону. Нападавший пронзительно взвыл, не понимая, что уже обречен, выхватил из-за пояса длинный костяной нож… Мощный удар булавы сломал ему шею… Вой, перешедший на мгновение в визг, резко оборвался. Тело упало на землю безвольной куклой.


Миша отступил, огляделся по сторонам в поисках опасности и бросился обследовать кусты. Совсем не хочется получить копье в спину, когда уже успокоился и думаешь, что победа у тебя в руках.


Глава 8


В зарослях больше никого не оказалось. Со стороны степи, на границе кустарника, он нашёл три аккуратно уложенных на землю лука, сделанных из упругих палок, со спущенной плетенной из растительного волокна тетивой, три же продолговатых мешочка под стрелы и довольно большой плетёный короб. Всё, больше ничего. Мишка ещё некоторое время полазил вокруг в поисках гипотетического «чего-нибудь ещё», но без какого-либо результата. Наконец налазившись «до чертиков» по кустам, ободрав о старые засохшие побеги бока и руки, Мишка плюнул на все и, повесив через лямку на плечо короб, подхватил луки и, раздвигая заросли кустарника, плюясь и матюгаясь на мелкие царапины, пошел к ручью.


Вокруг лежащего на берегу дикаря уже натекла лужа крови, и хотя из раны ничего больше не лилось, было и без всякого медицинского образования понятно, что он – не жилец. Парень, которого нашел первым, лежал на месте и, похоже, снова потерял сознание. Мишка легонько похлопал его по лицу – нулевой результат. Ещё немного побродил по берегу и подобрал копья, два ножа и кремневый топор. Сложив это все в одну кучку, Миша снова полез через ручей к первому убитому им дикарю.


Выбравшись на берег и увидав разбрызганные вокруг капли крови вперемешку с мозгом и еле сдержав рвотные позывы, Мишка перевернул жертву. От вида перекошенного лица его замутило ещё сильнее и стошнило. Наконец, закончив и утерев рот тыльной стороной ладони, снова вернулся к покойнику. Стараясь не глядеть на лицо, подобрал валявшийся рядом топор, с трудом, кривясь от брезгливости, снял добротный широкий пояс из толстой кожи и удивленно уставился на выпавший из-за него широкий кинжал с фигурной ручкой. Подхватив его на руки, Мишка поспешил к воде, сполоснул, потёр песочком… Медь!!! Кинжал был из меди! И, судя по довольно искусной рукояти, является произведением далеко не каменновекового искусства. В особенности если сравнить с кремневыми топорами, ножами и копьями, что он подобрал в качестве трофея и какими его сегодня попытались убить.


Он снова вернулся к трупу. Даже пояс, добротно выделанный из толстой кожи, имеет костяной крючок в качестве застёжки… И вообще, больше ни следа меди или ещё какого другого металла ни на ком из поспешно отбывших в мир иной, как и на лежащих без сознания, нет. Значит, медь здесь не знают… И то, что такой кинжал нашёлся у этого здоровяка, явно главного в группе из валяющихся сейчас на земле троих дикарей, которые гнали тоже дикаря, лежащего сейчас без сознания, но вполне живого, говорит о великой ценности меди в этом обществе, с представителями которого Мишке сегодня довелось познакомиться.


Пояс Мишка, чуть повозившись, надел на себя, прикрыв тем самым бока безрукавки. Заткнул за него медный кинжал, сделав в голове зарубку, что нужно изготовить для него подвесные ножны. С другой стороны в петлю вставил кремневый топор, взял в руки копьё. Ну что же, натуральный первобытный охотник, мать его… Хотя другой одеждой Мишка побрезговал. Много с ним в жизни за последнее время произошло, но до надевания кожаных штанов и полумокасин-полусапог с трупов он ещё не дорос. А верхних накидок у дикарей не было. Может, в том коробе? Но его Миша трогать пока не стал, решил разобрать уже «дома», на дереве.


Мельком промчалась мысль, что никого пиетета к мертвым и особого дискомфорта после убийства человека он не ощущает. Совсем, блин, одичал… Случайная мысль как появилась, так и ушла, ничем не тронув душу. И совесть Мишку совсем не коробила: не сам же он на них напал!


В таком виде он подошёл к заводи на ручье. Вода уже успокоилась и неспешно утекала дальше, а вот из её зеркала под отражением пробегающих в вышине облаков на Мишку смотрел совсем незнакомый ему человек. Он криво усмехнулся, отражение тут же повторило гримасу.


– Чёрт тебя, Мишка, дери, во что ты превратился… – Он стоял на берегу, рассматривая своё отражение. Не сказать, что лицо как-то сильно изменилось, нет. Но вот тело… Собственно, слабаком Миша никогда не был, но и до атлета ему было довольно далеко. Мышцы кое-какие были, ширины плеч тоже вполне хватало. А всё остальное… Да не особо и нужно оно было тогда. В особенности когда пошла студенческая жизнь, и на здоровый образ жизни было стремительно наплёвано в угоду алкоголю, курению и… слабому полу.


И вот теперь, по непонятной прихоти долбаных инопланетян, закинувших его на эту планету или просто из-за адаптации, аллергии или хрен его пойми чего вообще, но его метаболизм довольно сильно изменился. Во-первых, это скорость реакции, которая появилась непонятно откуда и, как выяснилось, заметно превосходит таковую у аборигенов. Во-вторых, какая-то сумасшедшая регенерация. Давешний порез уже зажил, оставив после себя на бронзовом от загара теле розовый шрам, а ведь прошло всего три дня! Да и общий фон здоровья заметно поднялся. За всё это время Мишка только блевал, но и то вначале это была, скорее всего, адаптация, а в последнее время – элементарный стресс. А так за всё время здесь он ни разу даже не чихнул, не то что засопливил… И это всё под открытым небом, на солнце и ветру, а также в дождь, сырость и промозглость. По-нормальному, так тут и пневмонией попахивает, а ему всё пофигу: бегает, прыгает, сурков ловит, но вот не болеет и всё тут!


И все бы хорошо, но весь его бывший жирок куда-то пропал, зато наросли тугие мышцы, хотя никаких специальных усилий для их развития Миша не прикладывал. И не просто мышцы, а самые настоящие жилы, не слишком большие, но очень твердые… Возможно, всё это естественно для выживания в дикой природе и удивляться совершенно нечему. Ведь те же броски дротиков, постоянный бег и какая-либо работа требуют массу энергии и сил. Эти изменения Мишку полностью устраивали, и ими он был вполне доволен, если бы не небольшое волнение из-за явных странностей. Случись это всё еще у себя, на Земле, тогда всё было бы вообще просто прекрасно.


Закончив разглядывать самого себя, Мишка вздохнул, снова грустной волной накатила тоска о доме. О доме настоящем, расположенном на планете Земля, и который где-то там, далеко-далеко за облаками и пустотой за ними…


На новые тычки незнакомец ответил стоном, а когда Миша вылил ему на лицо пригоршню воды, открыл глаза, приподнимаясь на локти, попытался встать. Ничего у него, разумеется, не получилось, и тогда он, уронив голову на песок и прикрыв глаза, быстро и сбивчиво о чём-то заговорил. Что тот хотел сказать, Миша, естественно, не понял, но вот общее его состояние и связная, путь и непонятная попытка общения Мишку неожиданно успокоили. Не станет же человек в таком состоянии проявлять агрессию, а значит, есть прекрасная возможность наладить первый… Мишка посмотрел в сторону трупов… Первый успешный контакт с местными.


Немного, конечно, смущала необходимость тащить этого безвольно валяющегося представителя местного хомо сапиенс на себе. Благо – недалеко. Главное – затащить его на крутой откос берега и продраться через кусты, а там… Там можно будет связать из копий волокушу и, сгрузив всё в неё, попытаться дотащить всё разом до своего холма. Расстояние отсюда до него небольшое, полкилометра по прямой, не больше. Мишка поднатужился, взвалил человека на плечо и, не обращая внимания на его возмущенные крики, припустил в сторону берега. С разбега забрался на осыпь, проломился через подрост и усадил парня на относительно ровный участок степи. Затем сделал неопределенный жест, мол, жди, смотался до берега за коробом и луками. Последними принёс копья.


Когда он пришел обратно в третий раз, то застал местного за копанием в коробе. Тот, совершенно не смущаясь, шарил в нём рукой в поисках чего-то. Мишка встал рядом, оперевшись о копье, и с интересом наблюдал. Наконец абориген что-то там нашёл и выудил на свет что-то завёрнутое в чистую шкурку. Развернул края и переложил на ладонь бледно-желтый кусочек очищенного то ли овоща, то ли ещё чего. Вначале укусил сам, но потом спохватился и протянул сверток. Миша отказываться сразу не стал, взял свёрток, поднёс к носу и понюхал. Запах был резкий и довольно знакомый, где-то он с ним сталкивался, причем ещё дома, на Земле. Пробовать на всякий случай не стал, просто вернул свёрток и продолжил размышлять. Так что же это? Что-то явно знакомое и почему-то ассоциируется с кофе.


Он представил чашку кофе, какую обычно пил отец с утра, при этом каждый раз капал в неё несколько капель темной жидкости из пузатой бутылочки с улыбающимся китаёзой, что всегда лежала на кухне в шкафу…


– Ах жеж ты мать твою! – Мишка с силой стукнул ладонью по древку копья, когда догадка прояснилась у него в голове. – Женьшень, блин… Это же гадский женьшень!!![5 - Тут Миша сильно ошибается, конечно, у этих корешков есть определенное внешнее сходство, но эффект от того, что упоминается, больше похож на листья коки, чем на знаменитый «корень жизни».] Или что-то подобное…


Местная разновидность, разумеется. Теперь стало понятно, почему преследователи были бодры и не валились с ног, как этот бедолага, и вообще не выглядели утомленными жизнью. Наверняка они не только бежали, экономя силы на поиск пути, преследуя беглеца по следам, но и периодически пожевывали этот самый корешок. А он вроде как тонизирует очень неплохо. Что, кстати, этот товарищ сейчас и делает…


Мишка снова усмехнулся, глядя на местного парня – рожа кривится, а все равно жуёт и жуёт. Хотя и откусил-то совсем немного. Наконец, через некоторое время щёки порозовели, осанка распрямилась, движения стали более уверенными, и беглец пусть и не без труда, но смог подняться.


– Ну, ни фига себе! – удивленно пробормотал Мишка, наблюдая происходящее. – А ты, братец, после такой наркоты коньки не отбросишь? А то получается, зря я тебя тут таскал…


Протянув парню лук со снятой тетивой, чтобы было обо что опереться, Мишка указал ему направление и жестом показал: пошли! Тот понял и послушно заковылял в сторону холма. Миша снова усмехнулся – на этот раз понятливости местного, и пошёл следом.


В последнее время, после того как наловчился делать глиняные плошки и в особенности когда занялся работой по обустройству жилища, Мишка пристрастился варить супчик. Дело это нехитрое, и самое главное – в его технологии не требовалось постоянного присутствия. Делалось всё довольно просто: набиралась большая, в полтора литра, плошка воды, в неё опускались нарезанные кусочки мяса, хрящики, лапки. Затем всё это ставилось прямо на тлеющее с утра обложенное камнями кострище, обкладывалось новыми ветками и забывалось на несколько часов. Обычно когда Миша собирался обедать, густой наваристый бульон был уже готов. Тогда он крошил в него мелко порванный дикий лук и, если удавалось найти, ломтики сладких корешков. Но чаще всё же приходилось обходиться одним луком.


Всё. Прекрасный в своих вкусовых качествах и главное – простоте – обед был готов. В особенности эта практика себя хорошо показала, когда жара прошла и зарядили каждодневные дожди. В такую погоду горячее жирное питьё было в самый раз.


Вот и в этот раз по приходу Мишка споро расположился под навесом, указал место поодаль аборигену, а сам, не поворачиваясь, впрочем, к нему спиной, вытащил из котомки и принялся рвать дикий лук. За которым он, собственно, так низко по ручью и спустился, где нашел вот этого самого парня, ну и так далее…


Подкинув в костер ещё дровишек, чтобы варево, уже немного остывшее, подогреть, забрался наверх, спустил плошку намолотых злаков и ещё одну с остатками чистой воды с ночи. Да, ночью он спускаться вниз в последнее время не рисковал. Вот цапнет за ляжку птичка размером с кабанчика – мало не покажется! Так лучше ну его нафиг… Прямо в ней замесил пустое тесто, выложил лепешку на нагревшийся камень – пусть жарится пока. А сам, посмотрев на внимательно следившего за всеми его манипуляциями дикаря, громко прочистил горло, привлекая внимание, и, положив правую руку к груди, произнес:


– Миша.


Реакции на первый взгляд не последовало никакой. Тогда Мишка повторил. Снова приложил руку к груди и назвал своё имя, затем приложил эту же руку к груди местного и попытался изобразить вопросительное выражение лица. Не факт, что у него получилось, но после нескольких секунд раздумья местный приложил уже свою руку раскрытой ладонью себе на грудь и негромко сказал:


– Таука…


Потом сделал жест, как будто прикладывает руку к Мишкиной груди.


– Мисшаа.


– Точно, – Миша кивнул и указал на себя: – Миша, – затем на него: – Таука. Ну, вот и познакомились.


На этих словах он широко улыбнулся и, налив густое варево в плошку, набулькав туда прилично мяса и лука, а также половину пропекшейся на камне лепешки, протянул парню.


– Ешь, Таука, сдаётся мне, оно тебе сейчас очень не помешает.


Ложек не было, предполагалось, что бульон отпивается как из пиалы через край, а всё остальное берётся руками. И через некоторое время Миша убедился, что местный с ним в этом вопросе полностью солидарен.


А когда поели, абориген, то есть Таука, начал жестикулируя что-то объяснять и указывать руками куда-то на юго-запад. Ну… сторону света, где солнце встаёт, Мишка привычно обозвал востоком. А что там по факту – ему в данный момент было откровенно до фени. Всю эту мимику Миша истолковал примерно как: «Нужно срочно уходить…»


И с этим он был согласен. Потому как пропавших будет наверняка искать родня. И судя по тому, как споро те ребятки полезли в драку, родня весьма агрессивная и к разговорам со встречными совершенно не склонная. Это первый момент. А второй заключался в том, что двигающиеся аккурат в его сторону стада копытных сопровождают хищники – много хищников. А становиться добычей хищников в Мишкины планы не входило. И если до этого он надеялся просто пересидеть этот период на дереве, устраивая лишь небольшие вылазки для охоты, то сейчас у него появилась реальная перспектива уйти не просто в неизвестность, а в компании с человеком и наверняка туда, где есть и другие.


Кроме того, есть нехилый шанс, что по приходу его сразу не закидают копьями из предосторожности, потому как придет он в компании с родичем. А родоплеменные отношения в первобытном обществе охотников-собирателей, к которому, судя по всему, относятся все вчерашние «посетители», включая самого Тауку, играют очень большую роль. И возможно, что есть шанс прижиться… Если, конечно, не помереть раньше по целому ряду причин, о которых пока и не подозреваешь. Например, переев этого самого женьшеня или получив ножом под ребра во время сна на очередной ночёвке. Чего тоже исключать нельзя…


Мишка посмотрел на аборигена, внимательно изучая его. Обычный парень, малость суховат. Длинные ноги и руки, мышцы довольно развиты, но не выпирают. Лицо довольно приятное – с широко выраженными скулами и довольно правильными чертами. Волосы светлые, но далеко не соломенные, скорее – выгоревшие на солнце, что и понятно. Как и у него самого, закреплены ремешком сзади в тугой пучок. Глаза… Глаза непонятно какого цвета: то ли голубые, то ли зелёные…


Одежда грязная, местами порвана и сильно потёрта. Но видно, что довольно новая. На тело накинута кожаная куртка-рубаха с длинным рукавом и разрезами по бокам, закреплена нешироким поясом с костяным крючком в качестве зацепки. Пояс тоже хороший, но тому, что сейчас на Мишке – совершенно не ровня. Мишкин – шириной в поставленную вертикально ладонь, сделан из единого пласта толстой кожи. А этот узкий и собран из нескольких слоёв, вон, края пообтрепались… На ногах кожаные же штаны на завязках и полумакасины-получулки: что-то вроде летнего варианта мягких сапог до середины бедра. Причём наверху и под коленом они подвязываются заботливо подшитым ремешком.


А вот поклажи у Тауки, видимо, уже не осталось, либо выкинул по дороге, чтобы веселее было бежать, а бежал он долго, недаром же отрубался несколько раз: вон какой измотанный. Короче, нет у него ничего, кроме ножа, вон рукоять торчит, а было или нет – не спросишь. Как говорят классики, моя твоя не понимать… Ну, это пока. Язык Мише учить надо однозначно и без вариантов.


Кстати, о поклаже… Мишка прервал разглядывание задремавшего на выглянувшем из-за туч солнышке охотника и обратил свой интерес к коробу.


Короб и сам по себе был достаточно любопытен. Каркас сплетён из хорошо просушенных прутиков, а вот в качестве материала для стенок использованы листы бересты. Они закреплены в узловых местах тоненькими кожаными ремешками и чем-то склеены. Снаружи вся конструкция обтянута тонкой, сшитой из нескольких кусков кожей, швы прочно стянуты и тоже промазаны клеем. Сверху запахивается ещё одним куском. Вещь получилась легкая, при этом вместимая и удобная. Только лямка одна, и предполагалось носить ее через плечо.


Ну что же… Если приделать вторую, то эксплуатировать можно и дальше. Ценная штука…


Содержимого оказалось не так и много, как хотелось. Первым Мишка вытащил давешний свёрток с корешками. Затем на свет появились бурдюк из шкуры, заткнутый деревянной пробкой, несколько кусков твёрдого как камень вяленого мяса и небольшой, но увесистый мешочек с крупной, с примесью земли, солью. Тут Миша не утерпел, засунул в неё палец и с удовольствие его облизал.


– М-м-да… Вкуснота! – Он от удовольствия закрыл глаза. Кто бы мог подумать, что простая соль, когда её долго не ешь, так приятна на вкус! Раскрыл бурдюк, понюхал: содержимое – вода. И совсем непонятно: радоваться или нет? С одной стороны, на вино было рассчитывать глупо, с другой – шанс наткнуться на какую-нибудь перебродившую кровь куда как велик. Собственно, всё, короб показал дно. Что там дальше?


Топорик был, можно сказать, обычным. Да, изготовлен заметно более качественно, чем Мишкина булава, но ничего экстраординарного собой не представлял. Чего не скажешь о медном кинжале. Широкое лезвие у него по размеру было примерно с узкую ладошку, заметно утолщаясь к середине, что делало его довольно массивным, плавно переходило в фигурную ручку. Ничего особенного она собой не представляла и изображала довольно обычную для оружия плетённую косичкой верёвку. Но с учётом того, что кинжал был отлит целиком и рельеф ручки был спланирован заранее, то такой технологический уровень никак не соответствовал тому же, например, кремневому топору, копью или другой высокотехнологичной штуке, которую он здесь видел – луку.


Кинжал Мишка снова заткнул за пояс и, наконец, добрался до луков…


Взяв один в руки, задумчиво повертел. Палка как палка. Да, толстая, да, упругая, длиной чуть больше метра. Но вот никакой композитностью от неё и близко не пахло. В прошлое лето он как-то приболел и, пока сидел дома и пил антибиотики, умудрился прочитать несколько книжек. Не потому что фанат, а потому как родители, воспользовавшись моментом, отрубили дома Интернет, а вместо смартфона подсунули обычную бабушкину «раскладушку» с большими кнопками. Телек, вещь, конечно, тоже сама в себе, но днём его смотреть, бесцельно щелкая по пульту, переключая каналы с одного сериала на другой – морока та ещё. Днём же аудитория в основном женская, соответственно, и репертуар для молодого человека крайне не подходящий… Так вот, карты сложились, и Мишка от нечего делать добрался до отцовской библиотеки. Выбрал по корешкам наиболее интригующий, и неожиданно вчитался… Читал он околонаучное произведение о татаро-монгольском периоде Руси, потом ещё парочку из разных серий. А затем и внезапно выздоровел…


Так вот, в одном из произведений было довольно подробное изложение технологии изготовления композитного монгольского лука. Она сама по себе очень сложная и требует много времени, усилий и кропотливой работы. И получалось, что лежащие сейчас перед ним палки назвать таковыми было никак нельзя.


Мишка встал, упёр в землю один конец, закинул за него ногу, подобрал тетиву и, навалившись всем телом, без труда согнул лук. Этот способ он вычитал в той же книге, но вот попробовать удалось в первый раз. В принципе, ничего сложного, элементарный рычаг, но вот додуматься до такого надо ещё постараться. Наверняка те же монголы придумывали это не одно и даже не десяток поколений. Ещё Миша понял, что лук этот безнадежно слаб, если так легко сгибается. И если сила натяжения нормального степного лука варьируется от тридцати до сорока пяти килограммов, хотя та же книжка утверждала, что бывают экземпляры и по восемьдесят-восемьдесят пять[6 - В 1428 году в Англии устроили состязание стрелков. Стрелы рекордсменов, пущенные с расстояния около 213 м, пробивали дубовую доску толщиной 5 см. Например, при силе натяжения около 70 килограммов, славянский композитный лук пробивал любые доспехи с расстояния 150 м. См. https://ru.wikipedia.orghttps://ru.wikipedia.org(https://ru.wikipedia.org/)

], то этот, видать, по субъективному мнению, еле тянул на десятку, а то и меньше.


Миша зацепил тремя пальцами тетиву и потянул на себя. Легко пошла. Дотянул почти до носа и отпустил…


– А-х-х-тыж-блин-твою-ма-а-ать-блин… – орал он, растирая ушибленное предплечье, на котором стремительно образовывался большой синяк. Лук валялся недалеко на земле. Закончив стенать и тереть ушибленное место, Мишка наконец обратил внимание на удивленно смотрящего на него Тауку. Тогда, злобно усмехнувшись, он подобрал лук и протянул местному: мол, если смотришь как на дурачка, то покажи, как сам умеешь.


Тот лук взял, молча с трудом поднялся и без особой лёгкости, рывком натянул. Тетиву, что характерно, не бросил, а медленно довёл до места. Что называется, уел.


Мишка, не делая вид, что все так и должно быть, вытащил из кожаного мешочка пару стрел. Ту, на которой было оперение и широкая пластинка кремневого наконечника, убрал обратно. А вторую, с просто заострённым концом и куцым оперением, протянул дикарю. Тот улыбнулся, взял стрелу, развернувшись рывком, натянул лук и выпустил её в сторону степи. Стрела пролетела по пологой траектории метров восемьдесят и упала в густую траву. Что характерно, по руке ему тетивой не дало, разве что незначительно. Чёртов «индеец», широко улыбаясь, смотрел на него.


Миша просто кивнул, жестом попросил отдать лук, взял в руку вторую стрелу. Принципиальная разница была в том, что Таука натягивал тетиву не тремя пальцами, как Мишка искренне полагал, делают все, а большим. При этом указательным, средним и безымянным удержал его. Стрела же спокойно и уверенно лежала в ложбинке. Мишка сложил захват, резко дёрнул, натягивая лук…


– Черт, блин, мать твою!!! – Плохо зажатая стрела слетела, и тетива снова ударила по больному месту. Правда, гораздо слабее.


Поняв, что лучник пока из него никакой, Миша сердито повёл плечами. Отдал Тауке лук и два мешочка стрел. Кивнув на явно благодарственную фразу в ответ. И подойдя к дереву, поднял с земли копьеметалку и единственный оставшийся дротик. С хитрой ухмылкой повернулся к дикарю. Интересно?


Ещё как интересно! Такого оружия тот явно ещё не видел и, в отличие от лука, владеть не умел. А вот Мишка с этой штукой управляться насобачился. Пошёл, установил метрах в пятнадцати светлый камешек размером так с три кулака. Потом пришёл на место, не спеша отмотал от дротика кремневый наконечник, послюнявив палец, помазал кончик, опустил в золу. Затем быстро уложил его на ложе и одним слитным движением сделал бросок.


Дротик угодил в самый центр мишени. Камень от удара отъехал в сторону, на месте попадания осталась черная смазанная точка. Миша довольно повернулся, вздел голову, ну как, мол?


Местный смотрел с уважением. На этом Мишка, пока ещё в чем-либо не облажался, показывать свою «крутизну» решил прекратить. Демонстративно сел у костра, достал из-за пояса медный кинжал и принялся им строгать из ветки новый дротик.


Через некоторое время местный парень по имени Таука снова начал усердно что-то объяснять. Мишка слушал, иногда кивал в такт. И на особенно размашистые жесты красноречиво показывающие, что надо уходить, поднялся и степенно кивнул. А потом уже сам почти час пытался объяснить, что уходить надо утром, потому как пока они тут сидели, день прошёл и скоро стемнеет. В сумерках компромисс достигся сам собой, и Мишка полез наверх спать, указав спасённому на противоположный край площадки.


Спал Мишка плохо, всё пытался смотреть «одним глазом» за аборигеном, ворочался и волновался. Зато тот вырубился, как только прилёг. В принципе, понятно, его тело было крайне измотано и ночного бдения переносить не собиралось. И вот результат: наутро оба они встали разбитыми и хмурыми. Зато погода стояла как по заказу изумительная: никакого дождя, небо чистое – нет ни тучки, в высоте весело сияет солнце.


Еще вчера Миша приделал к рюкзаку вторую лямку из кожаного ремешка и уложил в него некоторые свои нехитрые пожитки. То есть остатки еды, одну глиняную плошку, запасные пластины кремня и… и всё. Больше с собой положить было нечего, мясо доели вечером, а других запасов, кроме небольшой горстки муки, он и не делал. Одно копье дал Тауке, одно взял себе. То, что осталось, припрятал в кроне, как и лук, который охотник забраковал.


Всё, последний раз проверил мысленно, что взял, обернулся, окинув взглядом место, бывшее ему домом на протяжении последних трёх месяцев, глубоко выдохнул, отвернулся и пошагал за уже заметно отдалившимся охотником.


Глава 9


Пешая прогулка по степи совсем не то же самое, что путешествия через непролазные леса, но и легкой её назвать никак нельзя. Это только с виду, в особенности с возвышенности, степь плоская как стол. В реальности всё намного прозаичнее. Степь изобилует множеством мелких промоин и балок, куда стекают излишки воды в периоды дождей, бьют родники в период засухи и зачастую скапливается всякий растительный, а иногда и животный хлам. Это ровное с виду пространство имеет множество мелких кочек и норок грызунов, попав в которые, можно запросто сломать ногу. Но самое главное: всё это сплошным ковром поросло густым слоем многолетней травы высотой местами по пояс, которая так аккуратно сглаживает все неровности рельефа, а заодно и прикрывает от глаз. Поэтому когда бежишь по степи, надо обязательно поглядывать под ноги. Как и в небо, и по сторонам. В небо – потому как отсутствие птиц может о многом рассказать. А по сторонам – чтобы ненароком не попасться кому-либо крупному или злому на клык или рог.


Все это Миша прекрасно понимал, держась на расстоянии метров пяти-семи от охотника, уверенно выдерживавшего направления на запад. Не понимал он одного: зачем бежать? Зачем не спеша бежать, если почти с такой же скоростью можно идти широким шагом? К сожалению, Таука этого не воспринимал и не понимал. Он твердо знал, что по степи надо передвигаться именно так, и если случится необходимость, то ускорить темп. Так он бежал от преследователей, так ходили по степи его предки. И как понял Мишка, от канона он отступать не собирался.


А вот для самого Миши такая манера передвижения была несколько в новинку. Нельзя сказать, что он от неё особо страдал, разве что только поначалу, затем втянулся. Но по глубокому убеждению, считал, что быстрая ходьба гораздо лучше экономит силы, чем даже медленный бег. Вообще же пришлось довольно тяжело. Двигались они с рассвета и до заката, без остановок, за это время с него сошло (хрен его разберёт!) сколько потов, и, в конце концов, Мишка плюнул на всё и тупо перешёл на шаг, отстав от охотника. Тот через некоторое время вернулся, посмотрел удивленно на Мишины трудности, и, жестом показав разбивать лагерь, снова убежал в степь.


Уговаривать Мишку долго не пришлось. Он быстро сбросил короб, положил на землю опостылевшее ему при беге копьё, и стал вырезать в дёрне место под костерок. Дров они, разумеется, с собой не потащили, поэтому палить его предстояло из сухой травы, веток мелкого кустарника, что встречается почти повсеместно. Прогорает такой костерок довольно быстро, зато жарко и создает ощущение дома и уюта. Но самое главное – запах дыма очень хорошо отпугивает всякое зверье: что хищное, что травоядное. Потому как быть затоптанным стадом быков удовольствие из разряда «лучше не пробовать». Во всяком случае, не более приятное, чем попасться в лапы четвероногому хищнику. Существовала, правда, вероятность привлечь запахом дыма хищников двуногих, но их сейчас в степи, как Мишка понял, не то чтобы и много. Не тот сезон…


Охотник вернулся, когда прогорала уже третья закладка дров. На спине он нёс тушку какого-то мелкого копытного. Широко улыбнулся, присаживаясь к костру и демонстрируя трофей. Затем, орудуя кремневым ножом, споро разделал тушку, достал печень, разделил пополам и, протянув половину Мишке, впился в свою зубами.


Мишка держал в руках тёмно-красную, ещё теплую печёнку и испытывал двойственные чувства. В нем сейчас боролись, с одной стороны, брезгливость, с другой – голод: не ел с самого утра ничего. А пока поджарится мясо, ещё надо дождаться… И, глядя, как Таука аппетитно чавкает своей половинкой, голод победил. Миша, стараясь не дышать, откусил кусок и осторожно стал пережёвывать. К удивлению, вкус был вполне терпим, более того – чем-то даже приятен. Во всяком случае, есть было вполне можно. Как-то так незаметно кусок и кончился…


Мишка протёр руки пучком сухой травы и бросил его в костёр. Тот на мгновения расцвел новыми лепестками пламени, но быстро унялся – трава прогорела. Вокруг костра на веточках уже румянились нарезанные тонкими ломтиками кусочки мяса. А более крупные куски филейной части охотник завернул в принесённые с собой лопухи и сейчас старательно обмазывал их землей, вперемешку с суглинком и золой. Часть таких «камешков» уже была выложена вокруг и медленно прокаливалась от пламени костерка. Миша отошел в сторону, вытащил медный кинжал, нарезал им ещё сухой травы. Потом сходил до ближайшего кустика, метров шесть в сторону, нарубил веточек. Собрал всё это в пучки, отнёс к месту привала. Таука как раз закончил выкладывать обмазанное землей мясо и подбросил очередную порцию сушняка. Ждать пришлось долго, и тут Мишка понял преимущество кизяка. В степи, где в качестве растительных дров использовать относительно свободно можно только вот такой растительный хлам, энергоэффективность сухого коровьего дерьма трудно недооценить. Как ни прискорбно и ни гигиенично, но факт.


Затвердевшие и не расколовшиеся комки с мясом подпихнули вниз костра, оставили до утра, присыпав углями и золой. Те, что потрескались, кипя изнутри и разбрызгивая вокруг бульон, достали древками копий и топором… Ели уже почти в темноте при тусклом свете догорающего костерка, запивали водой из бурдюка, которую пополнили по пути в небольшой балке.


Кстати, пили за весь день очень мало – всего два раза. Первый где-то в полдень, второй вот сейчас, но особой жажды Мишка не испытывал.


А дальше, дальше выпала прекрасная возможность попробовать пообщаться. Язык подучить…


Миша сел напротив и начал тыкать в предмет, ожидая его название. Вначале дело пошло туго, но когда Мишка назвал копье по-местному – туг, охотник заметно встрепенулся и стал проявлять более живое участие в псевдоразговоре.


На следующий день поднялись с рассветом, споро собрались и двинулись в путь. Где-то через часа четыре, возле глубокой балки, из крутого берега которой бил родник, а на дне образовалось целое озерцо, устроили привал. Достали из короба те самые куски, что на ночь закапывали под кострище: разломали корочки, сняли и выкинули измазанные в глине лопухи… По балке поплыл аромат качественной тушёнки. Вчера вкус и запах был несколько иной, но вот сейчас сходство было просто поразительным. Быстро перекусив, немного передохнув и перемотав ремешки на обуви, снова поднялись в путь.


В таком темпе двигались ещё четыре дня. За это время Миша узнал много чего интересного. Например, что чем дальше они удалялись от стад, тем привычнее становилась фауна степи. Снова появились суслики, а также кролики, которых раньше встречать как-то не приходилось. Хищников им за всё время так и не встретилось, Таука успокоился и общался на привалах гораздо охотнее. Чем помог Мишке изрядно пополнить свой словарный запас. Не то чтобы сильно, но сказать: «Миша идти», или «Миша делать лагерь» и многое в этом роде Мишка вполне мог. Всего словарный запас у него за это время пополнился где-то тремя сотнями слов, в основном существительными. Глаголов было откровенно мало: в основном стандарт, типа сидеть, стоять, идти… Разумеется, о временах никакой речи пока идти не могло. Впрочем, местный язык, как Мишка понял, сложностью не отличался и при должном старании за пару месяцев необходимый для общения уровень можно было освоить.


Еще выяснилось, что охотник из Мишки, мягко говоря, сомнительный. И если на копьеметалку с дротиками Таука смотрел с уважением, как и на меткие броски из неё, то остальным Мишкиным потугам откровенно удивлялся. В его дикарской голове просто не укладывалось, как можно побить в бою трёх матерых охотников племени Волка и при этом не уметь выслеживать косулю… Объяснить, почему ему с людьми гораздо проще, Миша не мог, не позволял словарный запас. Поэтому на недоуменные взгляды вначале просто старался не обращать внимания, а потом и привык.


Собственно, неудачи его заключались в основном в том, что объект охоты, то бишь дичь, изменился. И если раньше Мишка охотился в основном на сурков, то теперь в степи появилось много копытных: от мелких до довольно крупных. А чтобы подстрелить даже не крупного барана – одного дротика будет маловато…


Собственно, сам принцип охоты был крайне похож. То есть подкрадываемся с подветренной стороны или чтобы ветер дул в лицо на расстояние уверенного броска, в случае Тауки – выстрела из лука, и… Мишкин дротик уверенно поражал цель и чаще всего в ней и застревал. Косули, а как правило, это были именно они, дружно встряхивались и всем стадом, голов так в пять-семь, редко больше, включая подранка, сматывались куда подальше. Метров через триста подранок обессиливал и валился с ног. Тут-то Мишка его и брал. Казалось бы, что тут может быть неудачного, наоборот, сплошной успех. Ну и пусть дротиком особо не прицелишься, и если попадаешь, то в основном в произвольное место на туше: как повезёт. Отсюда и размер животного ограничен. Матерый баран и сам убежит, и дротик в себе унесёт не на триста метров, а куда дальше, и будешь ходить за ним, пока не сдохнет.


Но на взгляд опытного охотника, каким Таука несомненно являлся, такой способ был несколько… э-э… Ближайший термин, как Мишке удалось понять – не по-охотничьи. Не так бывалый охотник должен бить косуль.


Таука подкрадывался почти как Мишка, только заметно тише. В руках держал лук с наложенной стрелой. Когда подбирался на подходящее расстояние, замирал и выжидал момент. Когда косуля, то бишь баран, как правило, довольно крупный, подставлялся с нужного ракурса, резко вскидывал лук, натягивая его рывком, и пускал стрелу, стараясь попасть по касательной и подсечь на груди мышцы передних ног. Стрела вспарывала кожу, мышцы и уходила в траву. Все, дело сделано. Все остальные косули уже далеко в стороне, а подранок лежит и жалобно блеет, запутавшись в своих собственных непослушных ногах. Дальше дело техники: подойти, перерезать глотку, слить кровь, вспороть живот, вывалить внутренности и достать печень. Затем, если добыча большая и будет мешать ходьбе – отрезать голову и копыта, оставив только тушку. Вот так, по мнению Тауки, должен был действовать опытный охотник.


А Мишка еще и луком не владел, пробовал, конечно, но без особого пока результата – времени нормально потренироваться пока так и не выпало.


И наконец, на шестой день этого путешествия они вышли к неширокой речке, по берегам которой рос привычный кустарник, ближе к воде уступавший место камышу. Охотник заметно приободрился, что-то довольно эмоционально заговорил, помогая себе жестами. Что он сказал, Миша так и не понял, но догадаться, что скоро «дом», труда не составило. Привал делать не стали, двинулись вниз по течению, и вот уже после полудня вышли к большому холму, возле которого река делала поворот, образовывая затем довольно широкий плёс. На вершине холма угадывались какие-то неясные постройки, а аккурат из центра к небу поднимался и затем рассеивался метрах в десяти от земли белый дымок.


Как только они ступили на склон холма, с вершины бегом им навстречу устремилось сразу три человека с копьями. По мере приближения, Мишка отметил, что одеты они так же, как и его товарищ, и ещё на подходе окликнули его. Он крикнул в ответ, жестами что-то показал, затем указал рукой на Мишку, ещё что-то пояснил.


Те подошли ближе. Первый охотник обнялся с Таукой, что-то при этом говоря. Двое других разошлись в стороны, выставив вперед копья и настороженно поглядывая в Мишкину сторону. Миша напрягся, рука невольно сжала покрепче копьё, а вторая потянулась к поясу – к топору… С обниманиями было покончено, и Таука, улыбаясь, развернулся к нему и тут же, разведя руки ладонями в стороны, начал говорить что-то успокоительное, лицо его при этом приняло крайне озабоченный характер.


Миша стоял и старался не шевелиться, водя глазами во все стороны, следя за обстановкой. Тут вперёд вышел первый подошедший, внимательно посмотрел и коротко что-то сказал – копья нехотя поднялись вверх. Затем он подошёл к Мишке, пощупал мышцы на руке, одобрительно сказал что-то непонятное и, развернувшись, зашагал обратно на холм. Таука пошёл за ним. Двое с копьями остались, враждебность уже не выказывали, но смотрели напряжённо. Миша усмехнулся, пожал плечами и пошёл следом.


Те двое охотников, что шли с копьями позади, были примерно что по комплекции, что по одежде такие же, как Таука. А вот первый… Тот был заметно крупнее. На целую голову, наверное, выше Миши, гораздо шире в плечах. Вся его фигура говорила о силе и мощи… Хотя одет, в принципе, так же как и остальные: та же кожаная рубашка-куртка с разрезами по бокам, короткие штаны и высокие сапогомокасины. Та же копна выцветших на солнце волос, собранных в пучок на затылке и подвязанных ремешком. Одежда вся добротная, не старая. Вокруг живота надет пояс. Широкий пояс из толстой кожи с костяным крюком в качестве застёжки. За него заткнут кинжал с торчащей в сторону костяной ручкой, а на петле подвешен позеленевший от времени медный топор…


Селение расположилось на плоской вершине холма, обнесено небольшим валом, поверх которого стоял невысокий плетень. Трава вокруг него, как на последних двух третях склона, была ровнехонько, как под машинку, срезана. Мишка было удивился, но вскоре услышал блеяние, а потом, свернув ко входу, увидел кучкующуюся отару овец… Вход представлял собой тот же плетень, только отодвинутый на день в сторону, а сразу за ним начинались округлые глинобитные дома, стоявшие по кругу к ровно утоптанной площадке, диаметром в добрый десяток метров, посреди которой был сложен из камней большой очаг.


Миша с любопытством оглядывался по сторонам. Везде по своим делам суетились женщины, бегали любопытно таращившиеся на него дети. Селение, судя по количеству жилищ, было не очень большое. Пятнадцать, от силы двадцать таких домов вместит в себя не больше чем по одной семье…


– Мисшаа…


Таука уже стоял на другом конце площадки и жестом подзывал Мишу к себе. Мишка прошёл вперед и, откинув циновку, они вместе прошли в тёмный проём входа в вытянутый дом, примостившийся по самому краю площадки.


После яркого солнца глаза различили только мерцающий в очаге огонёк, и только потом, зажмурившись и проморгавшись, Мишка увидел сухонького, но крепкого, абсолютно седого старика, сидящего напротив. Старик показал жестом садиться. Охотник опустился на пол, подогнув ногу и скрестив её со второй перед собой. Миша посмотрел вниз: на полу ничего, только утоптанная глина, накрытая циновкой. Усмехнулся про себя: диван, что ли, собирался увидеть? И, следуя примеру Тауки, опустился на землю, скрестив ноги перед собой.


* * *


Старый Коит сидел напротив и слушал рассказ Тауки. Медленно кивал головой в знак согласия, когда тот рассказывал, что нашёл стадо, дождался, когда то перейдет реку и пойдет дальше, внимательно слушал, когда Таука говорил про стойбище Волков, качал головой, когда слушал, как бежал он от погони… И тут Таука сбился и тихо продолжил:


– Волки догнали меня… У дальних холмов, где никто не живёт, я упал в ручей… – Охотник глубоко вздохнул и продолжил: – Дух ручья выпил до остатка мои силы, и выбравшись, я не смог подняться. Он, Мисшаа… Я не смог узнать, какого он рода… Он убил Волков и спас меня.


Таука немного помолчал.


– Старый Коит… я не мог послушать шёпот подлого Поса[7 - Бог подлости, по преданию родился, от семени Отца Солнце, которое тот милостиво дал владычице ночи – Гать.] и оставить его там. Не хищники, так говы растоптали бы его… Он умело и бесстрашно дрался с Волками, я видел, но жить в степи он умеет еще хуже, чем ребенок, которому полутора рук зим. Он не умеет правильно охотиться, ходить по степи, даже не знает нашего языка…


Таука опустил голову и потупил взгляд.


Старый Койт долго смотрел на чужака со странным именем Мисшаа. Потом повернулся к Тауке и сказал:


– Я не вижу, что он общался со злыми духами, Таука. Ты правильно поступил, что не стал слушать шепот Поса… – Старик кашлянул, немного помолчал. – Он не принадлежит ни к одному из племён, известных мне. У него нет ни знаков на лице, ни на коже… Одет он в прогнившие шкуры, как дикарь с гор, но на дикаря не похож.


Старый Койт протянул руку:


– Дай мне свою руку, Мисшаа.


Чужак послушался.


Старик провёл пальцами по затянувшемуся шраму, перевернул руку, отпустил. Потом долго смотрел чужаку в глаза.


– Он не охотник и не воин, как те, что приходят с заката, его рука не груба от мозолей и не покрыта шрамами. Не знаю, что стало с его племенем, но если он жил в степи один… Жил там, где не умеет жить… – Койт надолго задумался, смотря куда-то за чужака. Потом он повернулся к Тауке: – Ты уже видел Тую?


Таука растерялся, про то, что сестра пришла в селение, сказал ему Унга, но сам он её еще не видел.


– Нет, Койт, не видел.


Старик кивнул чему-то.


– Рена, что из рода Степной собаки, два дня назад вернул её. Сказал, что за две полных зимы она никого ему не родила, и он не хочет ждать ещё третью…


Таука сжал кулаки. Рена! Не он ли упрашивал два года назад отдать ему сестру в жены! А сейчас вернул, не сумев зачать ребенка! А ведь прежнюю жену Рена вернул роду Барсука тоже по этой причине. Так, может, дело не в Туе, а в нём самом?


– Успокойся. Таука, – сухая рука легла охотнику на плечо. – Не иначе сам Отец Солнце подсказал тебе взять чужака… Иначе зачем присылать ему жену?


Таука недоуменно смотрел на старика. Тую? Мисше в жены?!!


– Ты же привёл его сюда, чтобы предложить мне принять его в наш род, Таука?


– Да, но, Койта…


Старик жестом прервал охотника и жёстко произнес:


– Он спас тебя и за это войдет в наш род твоим братом, через твою сестру… Здесь я вижу волю Отца Солнце.


Таука растерянно посмотрел сначала на старого Койта, который сейчас несомненно говорил то, что ему велел Отец Солнце (он сам об этом сказал), на Мисшаа, сидящего рядом с задумчивым взглядом.


Не думал он, что через сестру, ушедшую в другой род, но внезапно вернувшуюся, у него может появиться брат в своем племени… От неожиданно резкого голоса он вздрогнул.


– Отведи его в теплый дом, Таука. Ему надо смыть с себя грязь…


* * *


Весь разговор Мишка сидел как на иголках. Вначале говорил Таука, потом старик. Потом снова Таука, и так довольно долго. Откровенно напрягала непонятность разговора, хотя некоторые знакомые слова проскакивали, но вот смысла их в этот момент он не понял. Затем дед попросил его руку, сделал это жестом, Мишка понял. Зачем-то поводил пальцами по шраму, перевернул, осмотрел и отпустил.


Потом, через некоторое время, Таука аж вскрикнул. Не от страха или горечи, а скорее – от удивления и ошарашенно посмотрел на Мишку. Тому стало не по себе.


Чего там дед наболтал? Судя по взгляду охотника, ничего плохого его не ждало, скорее – необычное…


Так ничего и не поняв, Миша сидел и думал. Если выгонят – пойду вдоль реки. Она наверняка рано или поздно, но в море впадает, а там… Там видно будет. Ни сил, ни настроения строить планы просто не было. Так, понурив голову, Мишка и сидел. Одно радовало: раз не убили сразу, то, скорее всего, и вовсе не убьют.


Когда Таука поднялся и позвал его за собой, Миша безропотно встал и пошёл следом. Выйдя из дома, они пересекли площадку, не обращая внимания на собравшихся вокруг людей, и, пройдя насквозь почти всё селение, остановились у небольшой хижины с плотно занавешенным шкурой проходом. Мишка потрогал стену и сразу отдёрнул руку – стена была горячей. Таука откинул шкуру и заглянул внутрь. По центру хижины стояла примитивная каменная печь, возле неё, в большой глиняном горшке размером с ведро, вода. С другого края – ещё горшок и несколько небольших глиняных сосудов вдоль стены…


– Чёрт тебя дери, Таука, – пробормотал Мишка. – Ты что, меня в баню привёл?


Охотник тем временем жестом показывал, что нужно раздеваться и лезть внутрь. Мишка застыл в нерешительности: а вдруг они его вот так вот уморить пытаются: живьём запечь, к примеру? Или ещё как… Потом снова посмотрел на пышущее жаром нутро бани…


– Да ну его нафиг! Хотели бы убить, давно бы закололи, – произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь, скинул надоевшие уже шкуры и голышом, прихватив с собой только лишь медный кинжал, полез внутрь. Кинжал был самым острым из всех предметов, что он имел, которым был смысл попытаться побриться. А то заросшая куцая бородка Мишу порядком достала, а в бане сбрить распаренный волос есть хороший шанс даже тупым ножом. Правда, кремневым Мишка бриться всё равно бы не рискнул…


* * *


Таука видел, как Мисшаа берёт с собой медный кинжал, и улыбнулся втихую. Оно и понятно, вещь редкая и оттого ценная. Но не знает чужак… Да и не чужак Мисшаа теперь вовсе, что в роду никто чужого без спроса не возьмёт. Род он тем и силен, что в нём каждый друг за друга. Ну да поймет ещё…


Охотник поднялся, ему ещё предстояло обежать селение, встретиться с сестрой и отправить её в теплый дом – омыть нового мужа. Так решил Отец Солнце, значит, так тому и быть.


* * *


Миша сидел, блаженно вытянув ноги, и с огромным удовольствие потел. Плошка тёплой воды, вылитая на хорошо протопленный, сложенный из больших камней очаг в центре, окутала паром всё небольшое помещение, и по телу потекли первые грязные капли… Блаженство!!! Мишка остервенело почесал засаленные волосы, чертыхнулся, стянул скрепляющий их сзади ремешок. Как же он за это время зарос грязью!


Мокрой пятернёй Миша провёл по груди, по животу потекла грязная струйка. Пошарил рукой возле стены, нащупал стоявшие у неё горшки. Поднёс первый попавшийся к носу, приподнял кожаную крышечку… Шибануло запахом прокисшей мочи. Чертыхаясь, поставил его на место. Потянулся было ко второму, но нащупав пучок сухой травы, оставил все исследования на потом. Вымочил его в плошке с теплой водой и принялся тереть распаренное тело. Сколько это продолжалось, сказать трудно. Мишка оттирал себя, потом поддавал пару, потел, потом снова оттирал и снова потел… Наконец, когда с телом было покончено, он взялся за волосы. Тут было сложно, потому как чем их здесь моют, Миша совершенно не представлял. А пользоваться тем, что так сильно пахнет мочой, он просто не рискнул. Тем не менее, волосы намочил и, поняв, что промыть эти запутавшиеся патлы не получится, левой рукой захватил их в кулак, а правой несколькими движениями медного лезвия просто обрезал. Так стало намного легче. И расчесав укороченную шевелюру пятернёй, Миша довольно спокойно промыл её в теплой воде. После этого на плоском камешке, лежавшем здесь же с непонятным назначением, обрезал распаренные ногти на руках, ногах… Потом этим же камешком лезвие и подправил. Боже, так хорошо он себя не ощущал очень давно, уже только ради этого надо было встретить людей…


Теперь дело дошло и до бритья. Намочив ещё раз бородку, начал деловито скоблить против шерсти. Без зеркала, в освещаемом только небольшим продухом сверху помещении это было несколько экстремально, но… За этим занятием его и застала приоткрывшая полог и ловко юркнувшая внутрь голая девица.


Мишка от неожиданность вздрогнул, матюгнулся про себя, и, убрав от лица кинжал, другой рукой прикрыл зашевелившееся достоинство.


Девица как ни в чём не бывало устроилась с противоположной стороны очага, поставила на выступ в стене глиняную жировую лампу с крохотным огоньком из носика и, взяв чистый пучок травы, принялась омываться тёплой водой. Миша сидел в нерешительности. Может, для аборигенов мыться в бане с незнакомыми особами противоположного пола и привычно, но вот он сам довольно сильно робел. Кроме того, у него довольно давно, а конкретнее – с самого попадания в этот мир женщины не было, и разгоряченное баней молодое тело прореагировало соответствующим образом. Что делать с собой Мишка, не знал. Поэтому пихнул кинжал за спину, прикрыл свое достоинство обеими руками и, до скрипа стиснув зубы и прикрыв глаза, отвернулся в сторону. Надо признать, испытание ему дали тяжёлое. Какой-никакой, но такой проверки он не предполагал. Мысль, конечно, шальная, но кто их, местных разберёт.


Девица тем временем закончила омывать тело, промокнула волосы все тем же пучком и взяла в руки горшок с дурно воняющим мочой содержимым. Любопытство все же взяло верх, и Мишка, учуяв запах, посмотрел в её сторону. Девушка тем временем, даже не поморщившись, сунула в горшок руку, вынула её и принялась смазывать содержимым длинные волосы. Запах разнёсся довольно специфический, но в целом оказался не таким уж и противным. И довольно быстро пропал, когда она омыла волосы водой и принялась натирать жидкостью из другого горшка, до которого Мишка не добрался. Теперь в бане приятно пахло то ли ромашкой, то ли ещё чем.


Миша опустил голову, ну что же, все понятно, теперь надо закончить бритьё, чуть подушиться этим травяным отваром и выходить. Хватит испытывать свои нервы…


Додумать он не успел, потому как ощутил на своей коже лёгкие прикосновения травяным мочалом. Девушка споро обтёрла его. Её руки спускались всё ниже и ниже… Он даже не заметил, как она уже сидела на нём, обвивая голову руками и прижимаясь упругой грудью к его лицу.


– Да ладно… – просипел он, прежде чем понял, что уже обхватил руками её обнажённое тело.


Глава 10


Мишка сладостно потянулся, провёл рукой по расчёсанным, захваченным сзади ремешком волосам, коснулся одинокой, свисающей с виска косички и, поправив шкуру на выходе из хижины, пошёл по узким кривым тропинкам между домами посёлка к большому дому старого Койта. Вокруг суетились люди, возились женщины, сновали во все стороны дети. Мужчины, с серьёзным видом стоящие в ничегонеделанье, коротко кивали в знак приветствия родича. Миша кивал в ответ, так же важно, как равный член племени…


Вот уже почти месяц он живёт с родом Пегой лисицы, более того – сам стал одним из его членов. За это время стало заметно холоднее, температура, конечно, за ноль ещё не переваливает даже ночью. Но и днём редко когда превышает, если придерживаться субъективных ощущений, пяти-семи градусов. Первая часть зимы, как понял Мишка.


Пегая лисица… Чтобы только понять, что именно такое значение имеет слово Саот, как и животное, и как самоназвание рода, потребовалось дней десять. И только после демонстрации меха и его названия, стало, наконец, более или менее понятно, что есть что. Во всём остальном Мишка конкретно плавал. Понимание устной речи за такое непродолжительное время в полной мере к нему так и не пришло. Конечно, простые фразы типа: «дай», «на», «пойдем туда», «есть», «спать» и незаменимое «штука», он уже давно освоил и успешно ими пользовался. В особенности в общении с Туей, при этом активно прибегая к жестикуляции. Но вот чего-то более абстрактного Мишин лексикон на местном языке пока что позволить не мог.


Туя… А Туя теперь его жена. Так вот, сам не ожидая того, Миша обзавелся не только второй половинкой, но и кучей родственничков в придачу. Смутные подозрения на этот счёт его посетили сразу, как только он выбрался тогда из «тёплого дома», то есть бани. Когда его встретило с радостными улыбками на лицах все мужское население посёлка и дружными одобряющими похлопываниями по спине буквально довело до стоящей с краю хижины. Куда через некоторое время женщины привели и девушку, с которой он в этой самой бане и был. Только вот женщины вместо хлопков ограничились радостным гоготаньем и поглаживаниями.


После того как их завели в круглый дом, Мишке сунули в руку отменно сделанный каменный топор, а девушке – горшок с раскалёнными углями – раздуть очаг. Собственно, всё. Потом, конечно, принесли ещё и хорошо выделанные меха и шкуры, очищенную кожу, готовые куртки, штаны и макасино-ботфорты-чулки… Но это было мелочью по сравнению с тем, что Мишка осознал, что его таким образом оженили.


Девушка тем временем споро раздула очаг – между камней замелькали жадные языки пламени, и сноровисто принялась его одевать: Миша всё это время был только в набедренной повязке, которую она же ему и сунула в руки перед выходом.


На огне стоял грубый керамический горшок, в нём начинала булькать закипавшая вода. Девица засуетилась, сыпанула в неё из одного кожаного мешка каких-то горошин, из другого – пару обильных горстей вяленого мяса. Потом подкинула ещё каких-то травок… Но в целом они так и сидели по разные стороны очага. С той лишь разницей, что она суетилась и что-то делала, а Миша с интересом на это всё смотрел. Наконец он решил, что с женой неплохо бы и познакомиться, положил руку себе на грудь и негромко произнес:


– Миша…


Девушка оторвалась от своих дел, с любопытством взглянула на него и, положив руку к себе на грудь, так же тихо сказала:


– Туя.


Потом она что-то заговорила. Что – Миша так и не понял, но на всякий случай еле заметно кивал. А потом он чётко услышал: «Таука сая», а затем она указала на него «Мисаш, Таука сая». Сая, как он потом понял, значит и брата и сестру. То есть теперь Миша был ещё и братом Тауки через неё. То есть роднёй ещё более близкой, чем остальным.


Вообще, если так посмотреть, то род был не такой уж и большой. Мишка насчитал всего девять взрослых мужчин, не считая себя, старого Койта и хромого Хуга. То есть всего мужчин в роду получалось двенадцать. Женщин было семнадцать. Из них две – совсем ещё девочки, а три – откровенные старухи. То есть то, что Мишке нашлась вполне подходящая по возрасту жена, можно было считать настоящей удачей. Или знаком богов, но это кому как ближе.


Домов в посёлке было ровно двадцать, большинство из них представляли собой полукруглые глиняные строения – четыре метра в диаметре и около трёх в самой высокой части в высоту. На самой макушке у каждого из них была классическая круглая полуметровая дырка под дымоход для стоящего по центру очага, обложенного крупными камнями. При нужде крышка закрывалась куском шкуры. Окон не было, как и продухов. Исключение в этом моменте представлял тёплый дом, ну или баня, как Мишке было привычнее. Там не было самого дымохода, зато продухов – сиречь крохотных оконцев – было аж три, при топке их затыкали пучками травы, а дым вываливал через откинутый полог входа. Входы, кстати, у всех домов одинаковые: низкий, высотой в метр с копейками проём, завешанный пологом из шкуры – дверей нет ни одной. Зимой в баню новые родичи ходили регулярно, поэтому, как правило, протапливалась она через день с утра и поддерживалась в таком состоянии до самого вечера. Летом же её использовали для сушки мяса, рыбы, грибов и всего остального, что положено сушить на зиму.


Ещё было четыре больших дома. Они собой представляли по конструкции всё то же самое, просто вытянутое в колбаску, если смотреть на них сверху. В одном из них жил Койта, а остальные были своего рода амбарами. В них хранились как бобы с горохом, которые тут выращивают вместо пшеницы, так и вяленые мясо и рыба. Бобовые при этом помещены в здоровенные, в обхват взрослого мужчины, глиняные горшки, закрыты плотными крышками и поставлены друг на друга в два ряда. Всё остальное подвешивается под потолком. Зимой эти хранилища время от времени протапливают по-чёрному от плесени и грызунов. Вот как-то так…


Еще есть небольшой загон для овец. Зимой они жмутся друг к другу и так греются, потому как ни о каких стенах и уж тем более печке и речи не идёт, из всего блага есть большой навес от ветра и дождя. Вообще к овцам тут отношение особое, они как будто бы есть, и в то же время как будто бы и нет. За ними никто специально не следит, кроме детей, которые иногда за ними приглядывают, когда те пасутся на склонах холма, и на ночь, буквально пинками, загоняют в селение. Относятся, короче, как к чему-то не совсем ценному… Оно, в принципе, и правильно: живёт-то род охотой, а их держат в качестве живого запаса, в необходимость которого и сами не совсем верят…


Миша подошёл к центральной площадке посёлка и опустился на брёвнышко перед костром. Рядом уже сидел Таука, приветственно кивнул, Мишка кивнул в ответ. Напротив примостились Унга и сам Койта. Унга кивком поздоровался, рядом с ним сидел Ур, искренне улыбнулся и тоже кивнул в знак приветствия. Ур – здоровяк, младший брат Унги, но брата в размерах превзошедший. Людей таких габаритов Миша в своей что прежней, что тем более нынешней жизни вживую не встречал. Ур был высок – наверное, больше чем два метра, широк в плечах и наверняка неимоверно силён. Но при всём при этом обладал на редкость добрым и покладистым характером, при этом – совершенно меланхоличным. Ур со всеми был приветлив, никогда не отказывал в помощи, любил возиться с детьми, при этом был хорошим охотником и, судя по тому, что удалось понять, мог выйти в одиночку против гова. Здоровяк был немногословен и крайне редко проявлял инициативу, но так получалось, что поручений от старого Койта на его голову выпадало куда больше, чем остальным.


Старый Койт тем временем встал и начал толкать речь.


Суть речи Мише была понятна, об этом ему вчера растолковывали вначале Таука, а потом полночи – Туя. И сводилась она к тому, что всем охотникам пора собираться на Большую охоту, а ему, поскольку он, несомненно, великий воин, следует остаться в селении для охраны. С Мишкиным знанием языка им всем пришлось попотеть, прежде чем эта нехитрая мысль была с горем пополам переведена. Тогда Миша просто пожал плечами, показывая, мол, надо так надо. Чем вызвал нескрываемое облегчение в глазах Тауки и удивление Туи.


Конечно, Мишка прекрасно понимал, что в его охотничьих «талантах» здесь никто, в том числе и его жена, не сомневается. Но вот обидеть нового родича, не взяв его на Большую охоту, совсем не хотят. Поэтому и оставляют его на охране деревни, благо повод законный вполне имеется – где-то в радиусе десяти дней хода стойбище племени Степного волка. Над таким наивом Мишка просто посмеялся про себя и согласился.


Если посмотреть правде в глаза, да нафига она ему, эта Большая охота? Что он на ней забыл, если все трофеи все равно разделят поровну между всеми членами рода? А голову по незнанке на ней наверняка сложить можно очень запросто, просто по глупости, потому как он элементарно не знает вещей, о которых здесь знают все. А раз «все знают», то и говорить, а уж специально рассказывать о них тоже не будут. Чего говорить-то, если об том все с детства и так знают, а кто не знал, так того и нет давно. И если уж судьба предоставляет возможность от этого дела улизнуть, под самым что ни на есть благовидным предлогом, то почему бы и нет? Тем более занятие на время отсутствия охотников рода он себе придумал, причём результат этого самого занятия интересовал его сейчас гораздо больше, чем эта самая Большая охота.


К тому же он точно знал, что продовольствия саоты запасли на зиму с избытком, и данное мероприятие в этот раз всего лишь дань традиции и способ не дать занять своё место другим. Но вот ритуал надо всё-таки соблюсти. Иначе многое может пойти не так. Бобы, например, не уродятся, дожди польют без конца и дичь в степи резко переведётся… Ну-ну, коли так, то без Большой охоты, конечно, никуда!


По поводу Волков Мишка вообще не волновался. Ладно бы сушь стояла летняя, но сейчас… Зимняя степь размокла, почва, насытившись влагой, стала мягкой. А сейчас по ней прошли ещё и бесчисленные стада, выедая траву и превращая расплывшийся под копытами чернозём в натуральное болото. Глубина его, по идее, особо большой быть не должна, так что при сильном желании пройти можно. Но нужно ли? Идти по колено в размочаленной грязи, каждый раз с чавком вытаскивая ноги, таская на них килограммы налипшего грунта, – удовольствие, мягко говоря, сомнительное. Тем более для охотника типа Тауки, которые по болотам ходить не обучены, а передвигаются всё время бегом да по сухой земле.


Стада до холмов, что вдоль реки и на одном из которых посёлок и расположился, не дошли. Как никогда, собственно, и не доходили, километрах в пяти свернули в сторону и растянулись вдоль берега, чтобы перейти реку по широкому броду ниже по течению. Куда охотники на Большую охоту и собрались…


Собрались, кстати, по реке на лодках-долблёнках впечатляющих размеров, сделанных из больших расколотых пополам деревьев с выжженно-выдолбленной сердцевиной. В ширину каждая была сантиметров под восемьдесят, самая большая – где-то метр. В длину метров пять-шесть. И быть бы им неподъёмными, если бы не довольно тонкие стенки. Работа, судя по всему, не местных, по крайней мере – не этого поколения точно. Такие деревья в степи не растут, и это без вариантов. Тащить ствол таких размеров неизвестно откуда, чтобы выдолбить лодку… Мишка бы посмеялся над таким деятелем. А тутошние ребята отнюдь не дураки, и житейской мудрости им не занимать. Лодки точно делались не здесь. Возможно, их выменяли когда-то или ещё как заполучили, тем более что их древесина давно уже почернела от старости…


Койта некоторое время ещё говорил, потом громко хлопнул в ладоши и, взяв у Унги медный топор, протянул его Мише. Всё, ритуальная часть соблюдена. Теперь, на время отсутствия охотников, Мишка в посёлке его главный защитник. Он усмехнулся. Какая-то ирония сплошная, как будто бы он и так не бросился на его защиту в случае чего. Каким бы цивилизованным он ни был до этого даже там, на Земле, но дом и семья для него всегда оставались святыми. Миша был так воспитан и другого не понимал, не принимал и принимать не собирался. А здесь, в этом мире, его семьей стал этот род. Недавно, конечно, и, может быть, даже в какой-то степени случайно, но это в принципе ничего не меняло. Свою семью надо защищать в любом случае, и точка.


Повесив топор в петельку на поясе, Мишка коротко поклонился, давая тем самым знак согласия с оказанным ему доверием, и, легко поднявшись, пошёл обратно к себе. Охотники уйдут завтра, а сегодня весь вечер они будут пить ягодную брагу, плясать вокруг костра ритуальные танцы, и в этом Мишкино присутствие, как члена рода и полноценного взрослого мужчины-охотника – обязательно. А то, что он ввиду почётной должности защитника посёлка от Большой охоты «освобождён» – дело десятое. Раз мужчина – значит, воин и охотник, иначе никак. Порознь пока не бывает. Поэтому задуманное надо успеть сделать, пока светло, а зимний день не так уж и долог.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги