Бывший муж в квартире напротив

Глава 13

Демид.

Готовлю ужин к приходу мамы. Каждый её визит — проверка на прочность.

Наши встречи мало напоминают уютные посиделки, скорее, позиционную войну. И я выбираю место для линии обороны.

Сегодняшний ужин — это фронт.

Мама предпочитает заходить с фланга. Сначала наверняка отпустит комментарии про пустые подоконники без цветов, вздохнёт, упрекнув меня в отсутствии скатерти, а потом ударит по тылам: «Ты всё ещё один?»

Но я намерен держать строй. К её штурму у меня готов свой гарнизон: стальные нервы, спокойствие, контроль. И мясо, запекающееся в духовке.

Я не видел Марину три дня. И в голове всё навязчивей крутится мысль, что надо бы зайти, узнать, как она, как Лера. Но я прекрасно понимаю, чем это закончится. Она выставит меня. Она умеет. Вежливо, даже с улыбкой, но так, что не останется сомнений, что мне там не рады. Зайти — значит опять подставиться под её холод.

А холода от неё не хочется больше.

Я дурак, да?

Мечтаю о женщине, которая совершенно осознанно предпочла мне другого мужчину.

И всё равно не могу перестать думать о ней.

Сам факт того, что я живу в этой квартире, напротив Марины, до сих пор не укладывается в голове. Между нами всего метр. От моей двери до её — один широкий шаг. А по ощущениям — целая пропасть.

Удивительно, как легко я сюда въехал, будто само место меня позвало. Хотя на деле я выстроил целую схему, чтобы всё сложилось именно так, как мне нужно.

Я начал искать возможность сблизиться не напрямую. Потому что знал, чем это может кончится.

Случайностей я не ждал — я их создавал.

Узнал, что в этой квартире живёт пожилая женщина, одинокая и уставшая от топающих детей этажом выше. Мы встретились. Я предложил ей вариант получше: двухуровневая квартира в доме, что я сдал парой месяцев ранее, с лифтом, с охраной и видом на набережную. Всё оформил через риелторов, не отсвечивая. Переезд моя невольная сообщница приняла с воодушевлением, и вот, спустя две недели, я уже стоял у своей новой квартиры, гипнотизируя взглядом дверь напротив, как идиот.

Мне казалось, этого будет достаточно. Просто быть рядом. Не вмешиваться, не лезть, не напоминать о себе. Но когда ты каждый день слышишь, как кто-то смеётся за тонкой стенкой, когда шаги становятся узнаваемыми — просто быть рядом становится невыносимо.

Я мог бы не узнать вообще. Мог бы не узнать о том, что у меня, возможно, подрастает дочь. Всё началось с разговора на офисной кухне — Аня, новая девчонка в моей фирме, рассказывала о том, как работала «Горизонте». Имя Марины, оброненное вскользь, резануло по ушам.

Сложно на сто процентов избегать человека, когда вы крутитесь в одной сфере.

— У неё дочка такая лапочка, — продолжила Аня.

Я тогда только хмыкнул. Подумал — ну, супер. Хоть кто-то наконец сделал её счастливой, раз я не смог. А потом Аня сказала возраст ребёнка.

Четыре.

И вот тут внутри меня что-то резко встало на место и в то же время развалилось.

Четыре года.

И с того момента всё закрутилось. Я не мог не проверить. Не мог забыть. Не мог больше делать вид, что всё, что нас связывало, истлело без следа. И если Лера — моя… Я должен знать. Должен быть рядом.

Вот так я и оказался здесь. Против своей логики, против гордости, против всего, что когда-то считал самоуважением.

Запах еды становится насыщеннее, поднимается вверх, и я убавляю огонь.

Вдыхаю — вроде получилось. Просто, быстро, но съедобно.

Мама наверняка будет у меня с минуты на минуту. Она пунктуальна до безумия, и если сказала, что будет в шесть, значит, в пять пятьдесят девять уже будет жать на звонок. Я её знаю.

Звонок в дверь раздаётся в шесть ноль-ноль, как выстрел по расписанию.

Открываю.

— О, слава Богу, — восклицает мама вместо приветствия. Втягивает воздух, принюхивается подозрительно. — Что это ты там готовишь?

— Запекаю мясо. Проходи.

Мама идёт по коридору, попутно рассматривает интерьер.

— Ну хоть стены ровные. Хотя вот эту комнату стоило бы перекрасить. Холодно от неё. И цвет… Что это вообще? Мышиный?

— Серо-зелёный. Я так и хотел.

— Хотел… — Закатывает глаза. — Пусто у тебя тут как-то. А где шторы?

— В магазине.

— Мхм… Уютно тут, как в кладовке. Хоть бы цвет какой добавил. Или плед на диван. Ну вот хотя бы плед!

— Это называется минимализм. Меньше пыли, больше пространства.

— Пространства? Демид, тут эхо! Вот сюда просится хороший шкаф или хотя бы комод. И ковёр. Ты когда-нибудь слышал о коврах? Они делают дом уютным, в отличие от этой бетонной серости.

— Уют — понятие субъективное. Мне всё нравится.

Мама поджимает губы, двигается дальше. На ходу щёлкает выключателями.

— Хоть посуду успел расставить, — заглядывает в гостиную на накрытый стол. — А где твоя скатерть? Та, что я тебе дарила?

— В шкафу, где ей и место.

— Что значит в шкафу?! Она льняная! Я её в магазине выбирала два часа! Показывай, в каком шкафу!

— Мам, ты пришла ужинать или проводить инвентаризацию?

— Я пришла к своему единственному сыну, — мама драматично качает головой. — Который, к слову, совершенно не ценит мой труд и эстетику. Ну ладно. Что у тебя на ужин?

— Говядина с овощами. В духовке. Без ковра и скатерти, уж извини.

Она садится, подравнивает по видимой лишь ей линии ложку и вилку.

— Надеюсь, хоть мясо ты купил нормальное, а не эту жвачку, что продают в супермаркетах.

— Вот ты и скажешь, когда попробуешь.

— А что за район такой ты выбрал? — Морщится. — Скучный. Парк далеко, магазины маленькие. Мне не нравится. Тихо, как в санатории для пенсионеров. Зачем ты вообще сюда переехал? У тебя была твоя замечательная квартира прямо в центре города. Если уж приспичило менять квартиру, надо было ко мне поближе перебираться. Вон, в моём доме этажом ниже трёшка хорошая продаётся. Там и до тёти Люды недалеко. Все свои рядом.

— Именно поэтому я и переехал сюда, чтобы от своих подальше.

— Вот ты всегда так. Будто я тебе чужая. А я, между прочим, ради тебя всю жизнь…

— Да-да, я знаю, — перебиваю. — Ты родила, вырастила, воспитала. Спасибо тебе. Правда. Но это не даёт тебе права диктовать мне, где и как жить.

Она фыркает, отпивает маленький глоток сока из стакана.

— Всё у тебя не по-людски.

— Мам, мы можем закончить прямо сейчас, чтобы не тратить нервы и время, — складываю на груди руки.

Сложно с ней. Очень сложно.

Слово поперёк — обижается. А не отражать её атаки тоже нельзя, потому что иначе она решит, что может двигать мои границы по своему усмотрению.

— Бестолковый ты, Демидушка. Всё наперекосяк. Живёшь один, как дикарь, — мама уязвлённо задирает подбородок. — Пристроиться бы тебе к кому-нибудь.

— Мам, я что, вагон поезда? — Накладываю ей в тарелку салат.

— Тебе бы женщину в дом. Такую, которая всё бы тут организовала.

— Мы оба знаем, что ты не женщину найти мне хочешь. Ты хочешь копию себя. Только помоложе.

Она кивает, будто я всё равно не понял главного.

— Перестань. Я просто хочу, чтобы ты не жил как затворник. У нас на работе Ниночка есть. Такая девочка — загляденье! Скромная, тихая, и главное — коренная москвичка. У неё, между прочим, две квартиры в собственности. Одна от бабки досталась, вторая от матери. Представляешь?

Откладываю вилку. Аппетит пропал окончательно.

— И что, мне их на засолку пустить, эти квартиры?

— Не начинай, Демид. Просто подумай. Девочка с приданым. Серьёзная. А ты что? Всё один.

— Мама, я каждый месяц дома сдаю. Мне не нужно приданое, чтобы в бюджете не тесно было. Женщина, по моему скромному мнению, ценна сама по себе, а не квадратными метрами, что ей бабушка оставила.

— Глупости. Обмен должен быть равноценным. Ты вложишь чувства, она — стабильность. И не надо мне вот этого: «любовь, душа». Я за практичность!

— Не желаю больше слушать. Забудь.

Пару минут мы ужинаем в тишине.

Молчание — единственный способ избежать конфликта с маминым-то характером, полным шероховатостей. И я запарился, откровенно говоря, обруливать эти неровности.

Люблю её, конечно, но… Сил моих нет.

— Соседи-то хоть нормальные? — Поднимает мама взгляд от тарелки.

— Прекрасные. Ты не поверишь, кто живёт напротив.

— Если это не Олег Газманов, я не впечатлюсь, — улыбается миролюбиво. Отправляет кусок мяса в рот.

— Нет, не Газманов. Марина.

— Какая ещё Марина?

— Та самая. Моя Марина.

Мама перестаёт жевать. А судя по краснеюще-синеющему лицу, кусок мяса встаёт у неё прямо посреди горла.

— Что?

— Марина. Моя бывшая жена.

— Ты с ума сошёл? — У неё словно срывает стоп-кран. Мама вспыхивает, как сухая бумага. — Зачем ты поселился рядом с этой… С этой вертихвосткой? Ты что, надеешься, что она тебя обратно позовёт? Она же тебя, как последнего мальчишку, за нос водила! Позор! Унижение! А тебе не приходило в голову, что она опять тебя заманит? Эта… Эта актриса из погорелого театра! Кто знает, сколько у неё этих мужиков было после тебя!

— Мама, хватит! — Повышаю голос.

— Нет, не хватит! — Мама не остаётся в долгу. — Я тебя на свет родила, я тебя растила! Не для того, чтобы ты жизнь себе испортил, вляпавшись снова в эту грязь! Тебе стоит держаться подальше от этой выскочки и её выродка!

Я застываю в напряжении.

В голове, как при монтаже, прокручивается наш диалог, отматываясь назад.

Ни слова. Я не проронил ни звука про ребёнка, ни единого намёка.

В теле нарастает тугая злость. Она разливается под кожей, распирает грудную клетку, вытесняя воздух из лёгких. Носом медленно втягиваю воздух — только бы не сорваться, только бы не дать этой ярости выйти наружу…

— Что ты сейчас сказала?

— Что? — Моргает мама часто.

— Я не говорил тебе про ребёнка.

— Как? Ты только что сказал… Сказал…

— Нет. Это ты сказала. Её выродок, — челюсти сжимаются. Голос садится так, что я сам едва узнаю его. — Что это значит?