Чехия. Биография Праги

Глава 13 Рассказывает Владо Риша: Прага моей юности. Комедии и драмы

Алоис Ирасек поведал миру старинные чешские сказания, но есть в нашем фольклоре и новые, столь же занимательные. Вернусь снова во времена своего детства и расскажу вам одну историю, которая лет через двести наверняка превратится в легенду. А на самом деле — это чистая правда!

Моя матушка была актрисой, и случилось ей в пятидесятые годы играть в театре городка Колин, что в шестидесяти километрах от Праги. Артистическую уборную она делила с Кветой Фиаловой, в будущем знаменитой актрисой театра и кино, ставшей в СССР очень популярной после выхода на экраны фильма «Лимонадный Джо». В этой остроумной пародии на американские вестерны Фиалова сыграла Торнадо Лу, певицу из салуна. Помню, мама говорила мне, что роль эта подошла пани Квете как платье, сшитое точно по ее мерке. Без сомнения, пани Фиалова — женщина незаурядная, и недаром ее загадочная улыбка и мечтательный, немного отсутствующий взгляд еще долго помнились моей матери.

Да и вообще, Квета Фиалова безусловно является одной из живых пражских легенд. 1 сентября 2010 года ей исполнился восемьдесят один год. Она живет в чешской столице и до сих пор продолжает активно работать — в последнем фильме пани Фиалова снялась в 2009 году, а всего за время своей артистической карьеры сыграла в шестидесяти пяти фильмах. Три картины с ее участием: «Лимонадный Джо» (1964), «Призрак замка Моррисвиль» (1966) и «Адела еще не ужинала» (1978) (причем в первых двух Фиалова снималась вместе с известным чешским певцом и актером Вальдемаром Матушкой) — стали у советского зрителя культовыми.

Так вот, тогда, в далекие пятидесятые, в Колине пани Квете негде было жить. Но она не стала снимать квартиру, а с присущим ей небрежно-легким отношением к жизни поселилась на местном кладбище, обосновавшись в одной из роскошных гробниц. Тут, в склепе, рядом с покойником, она поставила раскладушку и газовую плитку. Было лето, и при таком образе жизни никаких бытовых сложностей не возникало.

Проблемы возникли тогда, когда пани Фиалова решила воспользоваться теплыми летними днями для обретения здорового красивого загара. Загорала она топлесс, непринужденно устроившись на пригорке, доступном взглядам посетителей и посетительниц кладбища. Некоторых дам это раздражало (хотя вообще их мало чем можно было удивить), и они пожаловались в городской Народный совет.

Через некоторое время пани Фиалову повесткой вызвали к председателю местного совета.

— Товарищ Фиалова, вы не можете жить на кладбище! — сказал ей председатель.

Пани Квета нежно ему улыбнулась и спросила, могут ли ей предложить взамен хоть какое-то жилье. Увы, ничего подходящего для молодой артистки не нашлось. Поэтому председатель без обиняков перешел к следующему пункту:

— Товарищ Фиалова, раз уж вы сейчас временно живете на кладбище, то должны понимать: вы не имеете права загорать там в полуголом виде!

Пани Квета опять улыбнулась, устремила на председателя свой мечтательный взгляд и расстегнула блузку. А грудь у нее, надо сказать, была роскошная.

— Неужели вам не нравится?.. — поинтересовалась она.

Председатель смешался, потерял дар речи и только глядел на нарушительницу порядка как зачарованный: зрелище и впрямь было восхитительное. Наконец он все же очнулся и, тяжело вздохнув, выдавил:

— Наверное, будет лучше, если мы предоставим вам жилье.

На следующий день пани Квета получила ключ от однокомнатной квартиры.

Но давайте вернемся из Колина в Прагу. Наша семья переехала туда во второй раз, когда отец начал работать в Министерстве обороны, а я уже ходил в среднюю школу. Наша школа считалась в Дейвице (это район, расположенный на левом берегу Влтавы, неподалеку от Градчан) одной из лучших, поскольку давала хорошее образование, и большинство выпускников успешно поступали затем в вузы. Можно сказать, школа наша даже была элитной, поскольку в Дейвице в то время жили семьи министров и других высокопоставленных чиновников. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось: здесь, кстати, находится вилла экс-президента Чешской республики Вацлава Гавела.

Здание моей бывшей школы построили в 1937 году, и ее до сих пор называют Французской гимназией: ведь перед Второй мировой войной занятия в ней велись на французском языке. После войны начались разнообразные пертурбации: сначала в здании разместилась средняя школа, затем медицинское и, наконец, педагогическое училище. Школа наша была знаменитой, и среди ее выпускников встречались весьма известные личности: например, Владимир Тесаржик, сын героя Советского Союза Рихарда Тесаржика. Владимир, в будущем популярный певец и музыкант, тогда уже начал заниматься музыкой, однако в школьные годы у него иной раз возникали проблемы с поведением: до образцового пай-мальчика Тесаржику было далеко.

Но самые яркие мои воспоминания о школьных годах относятся не к одноклассникам, а скорее к моим учителям. Вот, например, наш преподаватель биологии и химии, имевший кличку Пижи. Как сейчас вижу этого невысокого, широкоплечего и на редкость злобного типа, который круглый год ходил в одном и том же пиджаке, порванном под мышками, и считался непримиримым, я бы сказал, даже воинствующим трезвенником, ибо Пижи был свято убежден: необходимо срочно принимать меры по искоренению пьянства. В день получки он всякий раз направлялся в ближайший винный магазин и на половину своей зарплаты закупал спиртное. Потом начиналось самое интересное: покинув магазин, Пижи одну за другой раскупоривал бутылки и выливал их содержимое в канаву. Прохожие с недоумением наблюдали за этим кощунством, а мы, мальчишки, ходившие в такой день за Пижи по пятам, от души развлекались. Хотя, признаться, вылитых зря напитков нам было очень жаль.

Другая история связана с русским языком. Надо заметить, что я всегда был заядлым читателем, а к писательству меня подвигла нехватка книг любимого жанра, которым, само собой, является научная фантастика. Раз читать было нечего, я стал писать сам, и со временем обнаружил, что издатели готовы напечатать мои истории, а поклонники фантастики с интересом их читают. Но в то время, о котором я сейчас веду речь, до этого было еще далеко. Увлекшись фантастикой, я вскоре выяснил, что в Чехословакии ее издают в очень скромном количестве, но зато в Праге есть магазин русской книги, где можно кое-что приобрести. Помните слова поэта: «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин»? Однако нормальные люди Ленина не читали, они читали Ивана Ефремова и братьев Стругацких. Вот почему я стал усердно заниматься русским языком, а отнюдь не благодаря школе и нашей преподавательнице! Со временем я знал русский лучше нее и в глубине души испытывал настоящее торжество. Много позже, когда мне самому пришлось учительствовать, я на собственной шкуре прочувствовал, как противны и несносны ученики, полагающие, что они знают больше преподавателя. Такой вот бумеранг!

Когда дело дошло до выпускных экзаменов, я был спокоен, так как считался одним из лучших учеников в классе. В то время в обязательном порядке сдавали три предмета (чешский язык, русский язык, математику) и еще один по выбору. Я выбрал химию, поскольку собирался дальше учиться по этому профилю.

И все бы ничего, да вот только подвел меня длинный язык — не русский и не чешский, а мой собственный. В нашей школе на верхнем этаже был оборудован специальный лингафонный кабинет, где при помощи наушников, магнитофонов и других технических новинок, которыми ни учителя, ни ученики пользоваться не умели, можно было изучать иностранные языки. К тому же крыша в этом помещении протекала, и в дождь там набиралось на полу несколько сантиметров воды. На экзамене по русскому мне пришлось несладко: «русистка», как мы ее называли, всячески терзала меня, желая наказать за былую самонадеянность. Под конец она придумала такое задание — я должен был выступить в роли экскурсовода: провести по школе советского гостя-комсомольца и все ему показать. Я принялся старательно описывать нашу школу, один этаж за другим, давая подробные пояснения. Члены комиссии, слушавшие меня, одобрительно кивали, и только у «русистки» был кислый вид, словно она жует лимон. Так мы добрались до гордости школы — суперсовременного лингафонного кабинета, оснащенного магнитофонами и наушниками. И здесь черт дернул меня за язык: я назвал его «бассейном для изучения иностранных языков». «Русистка» рассвирепела, и дело кончилось плохо — по русскому я схлопотал тройку (кстати, единственную в аттестате). Меня примерно наказали за то, что я пытался сделать посмешищем экзамен и наше учебное заведение.

Распрощавшись с родимой школой, я перебрался на сотню метров севернее: поступил в институт, в Высшую химико-технологическую школу. Начались студенческие годы.

Как известно, Чехия — страна пива, и здесь на каждого жителя, включая стариков и младенцев, приходится в год сто шестьдесят литров этого напитка. Но я к пиву равнодушен — возможно, потому, что родился в Словакии, где популярны более крепкие напитки. Впрочем, с ними я тоже не особенно усердствую.

Я люблю спорт и до сих пор играю в баскетбол. И вот случилось так, что мои неприязнь к пиву и страсть к спорту соединились самым причудливым образом: мне, как спортсмену и человеку непьющему, доверили проводить состязания, где пиво было одной из главных составляющих. Наш институт находится в Дейвице, рядом с Градчанами, да и до Малой Страны и Старого Города оттуда тоже недалеко. Здесь, как выяснил Михаил Ахманов еще в первый свой визит, настоящее изобилие пивных и пивнушек. С учетом этого я проложил маршрут длиною примерно шесть километров, который начинался у здания института, затем вел по Кларову в Старый Город, а оттуда по Нерудовой улице к Граду и обратно в институт. Это состязание я назвал бегом по пивной кривой (на чешском — по «пивокршивке»). Команде из трех человек (два парня и девушка) полагалось пробежать вдоль всего маршрута и по дороге выпить пива в каждой пивной, что подтверждалось свидетельством официанта. Девушка не пила, ей нужно было довести парней до цели (на тот случай, если ноги им изменят). Непростая задача, если вспомнить, что только на Нерудовой улице семнадцать пивных! Многие участники финишировали очень утомленными, а некоторые и вовсе падали на маршруте. Но «пивокршивка» прижилась, и впоследствии студенты-химики проводили это состязание дважды в год не меньше десяти лет подряд. Конечно, химики в основном занимаются наукой, однако не отказывают себе и в скромных развлечениях.

Но как часто, как тесно комическое переплетается в жизни с трагическим! Наступил 1968 год, и 21 августа в Прагу вошли советские танки.

До этого дня нам казалось, что социализм может превратиться во что-то иное, в то, что стали называть «социализмом с человеческим лицом». «Пражская весна»… Я, далекий от политики девятнадцатилетний мальчишка, поначалу вроде бы и не заметил особых изменений, ведь химия одинакова при любом политическом режиме. Правда, появились более интересные книги и фильмы, в театрах шли спектакли, каких прежде не было, и люди говорили, что грядет новое время…

А потом все мы испытали шок. Оккупация!

На одной стороне той небольшой улички в Дейвицах, где мы тогда жили, размещался Генеральный штаб, тогда еще не чешской, а чехословацкой армии, а на другой — воинские казармы. Везде стояли советские танки, и их орудия были нацелены прямо в эти здания. Зрелище, прямо скажем, страшное, но чувствовалось, что сами русские солдаты пребывали в смятении, иной раз толком не понимая, что же такое происходит. Жители Праги, разумеется, не испытывали к ним дружеских чувств: либо игнорировали их, либо обзывали оккупантами. Так длилось два или три дня, потом все как-то поутихло, словно по бурной воде разлилось масло.

Как выяснилось, многие советские солдаты тогда и правда не знали, где они находятся. Я говорил с ними, и одни не верили, что оказались в Чехословакии, думали, что попали в Австрию, а другие, понимавшие, что очутились в Праге, горели воодушевлением исполнить свой интернациональный долг. Им сказали, что здесь якобы расстреливают коммунистов, вешают их на фонарных столбах, и нужно прекратить бойню и восстановить социалистическую законность. Разумеется, все это было ложью.

Даже на нашей тихой улице иной раз случалось страшное. Во дворе у нас стояло несколько советских танков, они расположились прямо на лужайке, где всегда играли дети. Мощные бронированные машины, наглухо закрытые со всех сторон и огромные: как мне казалось, высотой с дерево. И вот как-то ночью — было около двух часов — я заглянул на кухню попить воды. Кухонное окно выходило во двор. Едва я включил свет, как тут же загрохотало: ра-та-та! По счастью, очередь, которую выпустил бдительный солдат, не попала в наши окна, а ушла куда-то в неизвестность. С тех пор, все то время, пока танки стояли в нашем дворе, я не отваживался включать свет ночью.

Иногда я разговаривал с солдатами, пытался объяснить, как выглядит их присутствие в городе для нас, пражан. Верили мне не всегда, но постепенно все больше становилось тех, кто задумывался: а ведь дело обстоит совсем иначе, чем им говорят. Вокруг был мирный город, и никто не болтался на фонарных столбах. Солдаты начинали понимать, что им лгут.

Однажды, это было 25 или 26 августа, я отправился утром за продуктами. На ступеньках перед маленьким магазинчиком сидел русский солдат, совсем молоденький — должно быть, мой ровесник. Сидел он на этих ступеньках и плакал. Я остановился и спросил, что случилось. Парень вытянул руку — на ладони у него лежала пятикроновая монетка.

— Я ее нашел, — произнес он. — Я постоянно голодаю, голодаю с того самого времени, как нас сюда отправили. Кормят здесь очень плохо, а еды у нас с собой нет. Я нашел монету и решил купить хлеба. Но мне ничего не хотят продать, потому что я — оккупант!

Я глядел на этого солдатика, который казался таким беспомощным и несчастным. Сытые партийные вельможи, никогда не знавшие голода, послали беднягу невесть куда, и он, похоже, даже не понимает зачем. «Чтоб им самим голодать до скончания дней!» — подумал я. Потом взял у парня монетку и купил ему две булочки.

А оккупация продолжалась, и мирные манифестации в знак протеста шли непрерывно. Бастовали студенты нашей Высшей школы и других институтов, но тщетно — никакого толку от этого не было. Чужие войска оставались у нас, страну охватывала апатия, и «Пражскую весну» постепенно сменяла очередная суровая «зима», растянувшаяся на двадцать долгих лет. Однако не все могли смириться с подобным положением вещей.

В числе этих последних был Ян Палах, студент Карлова университета. 16 января 1969 года он в знак протеста устроил самосожжение на Вацлавской площади, и его похороны 25 января стали всенародной манифестацией против оккупантов. В ней участвовали студенты всех пражских вузов, и я был организатором шествия от нашего Химико-технологического института. Провожали Палаха не только студенты, людей было великое множество, десятки тысяч, и нам тогда казалось, что принесенная Палахом жертва не напрасна. Но реакция властей оказалась совсем не такой, как ожидал народ, и 25 февраля другой студент, Ян Зайиц, устроил самосожжение на том же самом месте, что и Палах. В апреле, в городе Иглава, примеру этих мучеников последовал еще один юноша, Эвжен Плоцек.

Чем были эти страшные акты самосожжения? Крайней формой протеста, которая хоть и не изменила политическую ситуацию в Чехословакии, но глубоко потрясла общественное сознание. Люди, за несколько месяцев уже привыкшие к оккупации страны, постепенно впали в ступор, оцепенели и в такой летаргии чувств и разума ничего не могли предпринять. Разбудить народ, поднять его на борьбу, вдохнуть в сердца соотечественников мужество — вот чего хотели Ян Палах и его последователи, эти великие подвижники и мученики.

Теперь мы знаем, что эти юноши погибли не зря. Через двадцать лет, в «Палахову неделю», с 16 по 22 января 1989 года, прокатились по Праге акции протеста, показавшие, что народ не желает больше мириться с коммунистическим режимом. То были предвестники ноябрьских событий, той самой «бархатной революции», что принесла Чехии свободу. И началось все в далеком 1969 году на Вацлавской площади, где сейчас установлен памятник Яну Палаху и Яну Зайицу, этим подвижникам.

Ян Палах похоронен на Ольшанском кладбище в Праге, и память о нем увековечена многократно. Его именем названы астероид, открытый чешским астрономом Когоутеком, площади в Праге и Брно, Кракове, Варне, Люксембурге и еще в одном голландском и двух французских городах. Я, как и многие другие люди, глубоко преклоняюсь перед этим человеком. За долгие века Чехия пережила много бед, и не всегда рождались в нашей земле воины, готовые помериться силой с врагами, а вот в мучениках недостатка не было.

Вероятно, такова уж чешская традиция.