Четыре – число смерти

Глава третья

Дао мертвеца

Чжень снова видел мать, на этот раз обнажённую и пронзённую стрелой. Чжень уже видел мать голой, когда по деревне прошлась лихорадка и нужно было каждый день обмывать её исхудавшее, дёргающееся, но ещё красивое тело уксусным отваром из гаоляна и пшеницы. Сейчас же она была моложе, с её полуоткрытых губ стекала густая, чёрная кровь. Кровь текла по маленькой, чуть заострённой и вздёрнутой к небу груди, огибала острый тёмно-бордовый сосок. Чженю во сне было дурно. Чжень во сне стоял на коленях, и изо рта его текло что-то густое и терпкое. Юноша открыл глаза. Его лицо больше не стягивала липкая, твёрдая корка. Его волосы держал Ши Даоань. Чженя рвало. Что-то, как и во сне, густое и терпкое вытекало из его рта прямо в болотную воду. Юноша не помнил, как его вытащили из тёплой хижины.

– Ещё осталось? – поинтересовался Ши Даоань. Чжень попытался ответить, но вместо слов из его рта текла только белёсая, густая слизь.

– Ещё немного, – раздался незнакомый голос. Юноше пришлось напрячь все силы, чтобы узнать его. Чжень почувствовал руку на своём животе. Чжень был в одной набедренной повязке. Чжень не замерзал, но должен был. – Дай мне ещё немного времени, чудовище.

Чжень улыбнулся. Поток слизи стал ещё гуще, но юноша продолжал улыбаться неизвестно чему. Наверное, тому, что его учителя назвали чудовищем. Это казалось Чженю невероятно забавным. Он не знал, кому принадлежал голос, но всё равно ему было до ужаса смешно. Последние капли слизи стекли с подбородка Чженя. Он начал дышать ртом, хрипло, громко, с наслаждением. Чьи-то руки перевернули его и положили спиной на холодную землю. Небо было жёлтым как цинга. Чжень беззвучно рассмеялся собственной шутке и изо рта его повалила пена. Он был рад, что умудрился не заблевать амулет. Парня снова перевернули на спину. Через несколько бесконечных мгновений, он снова уснул.

Он плавал в тёмном, пузырящемся бульоне. Ему было плохо, но, по крайней мере, он снова начал себя осознавать. Потом пришло что-то другое. Словно лезвие оно скользило по его сердцу. Чжень почувствовал боль, потом тепло и только после этого наступило пробуждение. Юноша попытался открыть глаза, но не смог. Что-то липкое и твёрдое лежало на его лице и стягивало кожу. Следом за болью и теплом к ученику монаха вернулся страх, и Чжень решил, что он имеет право его сейчас испытывать. Юноша попытался пошевелиться, и едва заметное движение ногой сразу же отдалось ему ещё большей болью. Чжень не смог подавить тихий стон.

– Проснулся? – услышал он голос учителя. Страх сжался в комочек и уполз на задворки сознания. Чжень улыбнулся:

– Да, учитель.

Монах не ответил – только проквакал что-то себе под нос. Чженю было и этого достаточно. Он сделал вдох, потом выдох, расслабляя плечи. Юноше было любопытно, что у него на лице и где вообще он находится, но он не видел смысла задавать вопросы, на которые слишком легко получишь ответ. Лишь отвлекать учителя от его дел пустой болтовнёй. Чжень просто дышал, концентрируясь на вдохах и выдохах, и это ему нравилось. Юноша понял вдруг, что улыбается, но это его не слишком обеспокоило. Он ведь не желал тепла, спокойствия и уюта, а лишь оказался в нём, так что почему бы и не улыбнуться? Когда, следуя Пути, он окажется в месте холодном и пустом, где не будет ни уюта, ни тепла, он тоже не расстроится. Мест в мире много. Прошла минута, другая. Становилось только теплее. Тело медленно приходило в себя и начинало болеть даже в тех местах, которые Чжень не считал пострадавшими – вроде спины, челюсти или копчика. И всё же даже эта боль была какой-то спокойной, тихой и безмятежной. Юноша потрогал здоровой рукой то, на чём он лежал, сжал в пальцах сухой соломенный настил.

– Чего он улыбается-то? – вдруг услышал Чжень незнакомый голос.

– А чего не улыбаться? – промурлыкал в ответ Ши Даоань.

– Вас убьют, – уверенно произнёс незнакомый голос. Чжень засомневался, быть может, он всё-таки знаком с говорящим? Юноша попытался угадать в интонациях охотника Цзинсуна или командующего цзу Лея, но тщетно. Он правда не знал, с кем говорит его учитель.

– Может быть, – равнодушно ответил монах.

– Вас найдут или солдаты, или чудища, или другие праведники, – продолжал голос. Чжень сообразил, что это может быть побеждённый им даос. Что ж, тем лучше для них всех. – Так чего ему скалиться?

– Так ты его и спрашивай, – так же спокойно произнёс Ши Даоань. – Пока время есть.

– Время до чего? – тихо спросил Чжень. Он не думал, что учитель станет казнить пленника, раз уж он не сделал этого раньше, так что за даоса не волновался. Но вот собственное состояние всё же беспокоило юношу. Болотная вода грязная, а он не раз и не два оказывался в ней, и неизвестно, попала ли она в рану. Да и покрытые слизью дротики Саранчи могли содержать яд. Так что, может быть, даосу нужно было успеть задать свой вопрос до того, как Чжень уйдёт в ничто и переродится новым, прекрасным существом.

– До ужина, Чжень, – рассмеялся монах, и юноша только сильнее сжал рукой солому. Он почувствовал облегчение и не стал себя за него корить.

– Так чего ты улыбаешься, монашек? – снова раздался недружелюбный голос даоса. Чжень задумался, но всего на мгновение.

– Бой закончился, – ответил он. – Больше не нужно бежать и драться. Можно просто дышать.

– Это верно, – Ши Даоань, судя по издаваемым им звукам, что-то ел. Или пробовал. Так или иначе, но безразмерный рот толстяка был чем-то набит. Чжень попытался прислушаться к своим ощущениям и обнаружил, что ни голода, ни жажды пока не испытывает.

– Но вас всё равно найдут, – тихо сказал даос. Ему никто не ответил. Чжень просто лежал, расслабив здоровую руку и наконец-то выпустив край соломенного настила. Ему было приятно ни о чём не думать, полностью растворяясь в тепле, запахе овощей и растекающейся по всему телу ноющей боли. Через несколько минут благословенной пустоты Ши Даоань вновь привёл ученика в чувство, одним резким движением содрав липкую корку с его лица. Чжень вскрикнул, подался вперёд, но руки даоса легли ему на грудь, и юноша остался лежать. Лицо горело, но, по крайней мере, Чжень мог открыть глаза. Он был в хижине. Старой, ветхой, но тёплой. В крыше была дыра, куда уходил дым от очага. Ши Даоань сунул Чженю деревянную ложку в рот. Юноша лишь едва приподнял голову, и что-то тёплое, но не обжигающее полилось в него. Молодая Жаба послушно проглотила что-то тёплое, не обжигающее. Суп. С рисом, овощами и на мясном бульоне. Чжень смиренно ел ложку за ложкой. Руки даоса всё ещё лежали на его груди. Они двигались, суетились, собирали и отпускали ци, но юноша не думал о том, что же именно делает поверженный им недавно противник. Он просто ел суп.

– Ну всё, – засмеялся Ши Даоань. – Довольно с тебя. Нам тоже нужно перекусить.

– Спасибо, учитель, – ответил Чжень, вновь опуская голову на соломенный настил. Даос встал, перешагнул через ученика монаха, уселся рядом с толстяком. Чжень повернул голову так, чтобы видеть их спины. Ши Даоань сбросил с себя одежду, оставшись в одной набедренной повязке, практически скрытой свисающим с боков и спины салом. На спине его всё ещё кровоточил глубокий порез. Чжень закрыл глаза и снова открыл их. Ему не привиделось. Кровь из раны по-прежнему текла.

– Сколько я уже…

– Всего четыре дня, – ответил даос. Ши Даоань с наслаждением ел суп.

– Но почему ваша рана… – юноша сделал паузу, надеясь, что учитель его перебьёт, но толстяк по-прежнему наслаждался ужином. – Учитель, почему вы не исцелили свою рану?

– Раз вы тоже Саранча, – с улыбкой закончил даос. Чжень бросил на него полный ненависти взгляд и тут же осёкся. Ненависть противоречит правильному мышлению. Ненависть никому никогда не помогала и никого ещё не спасла. Ненависть была не нужна Чженю. И всё же он разозлился. Ши Даоань же лишь рассмеялся.

– Чтобы помнить о том, что я человек, – просто ответил он.

– Чтобы лучше притворяться, – сказал даос, обращаясь к Чженю. Он не ел из одного котелка с Ши Даоанем. В руках у даоса была маленькая глиняная миска. Юноша не видел, что ел плененный им мужчина, но точно не суп.

– Вы подружились? – с улыбкой спросил Чжень. Даос усмехнулся. Юноша наконец-то рассмотрел его лицо. Моложе, чем предположил ученик монаха. Не чуть моложе командира цзу Лея, а явно моложе. Может, года на три-четыре старше Цзинсуна и лет на пять старше самого Чженя. Мужчину старили усы и борода, совершенно растрепавшиеся и понуро свисающие. Во время боя на болоте даос выглядел куда более мужественным и опрятным.

– Ага, – ответил Ши Даоань, не прекращая поглощать суп. – Подружились.

– Он рассказал, зачем хотел убить нас? – спросил Чжень. Монах забулькал. Это не было похоже на обычный раскатистый и громогласный смех Ши Даоаня. Скорее какое-то печальное, беззлобное кряхтенье.

– Нет, – ответил Ши Даоань. Даос поставил на землю глиняную миску, сложил руки перед собой, обхватив кулак ладонью, поклонился монаху и его ученику. Затем улыбнулся.

– И не скажу. Твой учитель не стал меня пытать, за что я ему очень благодарен.

– Я не понимаю, – Чжень устало закрыл глаза. Он не хотел спать, ему явно было лучше. Юноша понимал, что больше не потеряет сознание… но ему бы хотелось. Моргнуть, как в прошлый раз, и очнуться в условиях куда более простых и приятных. Но Чжень также понимал, что именно такие желания и приводят к страданиям. Именно такие желания и сбивают с Пути. – Пожалуйста, объясните мне, что происходит.

– Даосы хотят нас убить, – спокойно ответил Ши Даоань. Он уже доел суп. Вообще весь суп, весь котелок, что сам же и сварил. – Но не говорят почему. Императорская армия хочет убить даосов. Императорская армия думает, что мы даосы.

– Они просто не видят разницы, – тихо сказал Чжень. Мужчины, сидящие у огня, что-то промычали в ответ. Кажется, оба, одновременно. – Почему вы не расскажете, зачем хотите нас убить, господин даос?

– Я не хочу нарушить планы Мирного Неба, – услышал юноша тихий и печальный голос пленника. – Мир и Благоденствие требуют от меня молча следовать Пути, а не болтать о нём.

– Второй раз слышу эти слова, – произнёс Ши Даоань. Юноша слышал, как мужчина поднялся на ноги. Или чувствовал. Чжень не уловил разницы. Что-то заскрипело, зашелестело, застонало. Ученику этого было достаточно, чтобы понять. Учитель поднялся на ноги. – И всё не могу понять их смысла.

Голос Ши Даоаня шёл сверху, так что Чжень не ошибся. Юноша улыбнулся, не открывая глаз. Он спросил:

– Вы больше на нас не нападёте?

– Учитель Сыма уже погиб, – раздался голос даоса. Не весёлый и не грустный. – Мне вас не одолеть. Могу лишь бесчестно удавить мальчика во сне, но не хочу.

– Почему? – спросил Чжень. Ши Даоань хмыкнул. Наверное, он и сам уже задавал этот вопрос, пока его ученик лежал без сознания. – Это разве не приблизит… Мир и Благоденствие?

– Приблизит, – признался даос. – Но я не хочу.

Чжень кивнул, хотя ничего не понимал. Несколько минут все трое молчали. На болоте начался дождь. Кто-то затушил огонь, кто-то застелил отверстие в крыше небольшим травяным навесом. Чжень открыл глаза. Стало темнее, но ненамного. По всей хижине горели маленькие свечки. В руках даоса курились благовония. Он держал их прямо в ладонях, и они не обжигали его. Заметив взгляд Чженя, даос улыбнулся. Ши Даоань, мокрый и весёлый, вернулся в хижину. Дождь снаружи всё усиливался. Толстый монах уселся на землю, рядом со своим учеником.

– Так что вы будете делать дальше? – спросил даос. – Мальчик пришёл в себя. Но вас всё равно схватят. Вас убьют.

– Нас, – пожал плечами Ши Даоань. Его отвратительный, гигантский рот раскрылся в жуткой улыбке.

– Нас, – усмехнулся даос.

– Так как вас зовут? – снова спросил Чжень. Ему становилось всё лучше. Он даже смог приподняться на локтях, приободрённый спокойной беседой и хлещущим снаружи ливнем. Чжень видел потоки дождя через большую дыру в стене, в которой только очень непритязательный человек мог бы узнать дверной проём. Даос поклонился.

– Янь Ляо, – вежливо ответил он. – Ученик Вэй Сыма, брат Янь Ксу, сын Янь Бяо. Все они мертвы. Двое погибли от ваших рук.

– Простите, – неожиданно серьёзно сказал Ши Даоань. – Мой ученик преподал мне урок, когда смог обезвредить вас не убивая. Я скорблю, что не смог усмирить вашего учителя и сестру.

Все трое замолчали. Дождь только усиливался. С болота потянуло тиной. Чжень посмотрел на учителя. Тот сложил ладони перед лицом, закрыл глаза и то ли молился, то ли медитировал. Чжень чувствовал, как дрожала ци учителя, между лбом и двумя указательными пальцами. Даос не выдержал первым.

– А вас зовут Ши Даоань и Чжень, – сказал он. – Но как твоя фамилия, мальчишка?

– У меня нет фамилии, – улыбнулся Чжень. – Я ведь крестьянин. Я из деревни Чучжоу, значит, в бумагах моё родовое имя будет «Чучжоу».

– Простите меня, – даос склонил голову. – Мне и в голову не пришло, что монах изберёт себе в ученики кого-то незнатного происхождения. Твои родители платят ему за обучение?

На этот раз Ши Даоань рассмеялся. Громко, заливисто, страшно. Так, что стены хижины зашатались, а ливень снаружи лишь усилился и будто ответил монаху раскатом грома. Ши Даоань смеялся очень долго, и ни Чжень, ни Янь Ляо не смели прервать его. Когда толстый монах наконец утёр слёзы, он лишь махнул ученику рукой, чтобы тот объяснил.

– Моему учителю никто не платил. Я попросил обучить меня, и он обучает.

– Я слыхал, – спокойно ответил даос. – Об учителе Чжан Цзяо и о том, что он берёт с учеников лишь миску риса. Но чтобы учитель не брал ничего, слышу впервые. Скажите, Ши Даоань, вы планировали обучить Чучжоу Чженя и съесть его?

Чжень покачал головой. Он не понимал, шутит ли даос или спрашивает серьёзно, но сам вопрос был настолько далёк от правильных речей, что юноша снова на секунду почувствовал укол злобы. Он тут же подавил это чувство, ведь и оно отделяло ученика монаха от правильного мышления, но даос всё равно многозначительно кивнул, глядя Чженю в глаза.

– Я понял, – сказал даос серьёзно. – Саранча решила отказаться от своей природы. Тогда всё ещё прозрачней.

– Прозрачней воды, – заметил Ши Даоань. – В горной реке.

Чжень не понимал, о чём говорит его учитель с даосом. Он внимательно смотрел на лица обоих, ожидая первых признаков гнева или, что ещё хуже, холодной и пустой решимости. Он ждал, что мужчины начнут схватку, и боялся, что они лишь по причине его, Чженя, слабости ещё не поубивали друг друга. Но монах улыбался, печально и совсем не страшно, а даос смотрел на Чженя. Наконец уголки губ Янь Ляо дёрнулись и поползли вверх.

– Какую бы великолепную загадку, – сказал он, – придумал бы учитель Сыма, узнав про это.

– Но он напал на нас, не зная ничего, – тихо ответил Чжень. Он всё сражался со старым, ободранным и потрёпанным, но ещё не побеждённым тигром обиды и страха. Он всё пытался вернуться к праведному пренебрежению, но всякий раз отступал и снова начинал злиться. На учителя и сестру даоса, из-за которых его учителю пришлось убивать людей, и на самого Янь Ляо, за то, что не проявлял даже тени понимания или раскаяния. Словно всё шло своим чередом и всё было в порядке вещёй.

– Он знал, – после долгой паузы ответил даос. – Что чудища помешают Миру и Благоденствию.

– Мы и убивали чудищ! – не выдержал Чжень, но Ши Даоань поднял руку, призывая ученика замолчать.

– Я, кажется, понял, – тихо сказал он. – Твои учителя боятся той силы, что Саранча обретёт, пожрав монаха, подчинившего свою ци.

Даос не ответил. Он смотрел на Чженя, молча и уверенно. Оба не шевелились. Одна из свечей погасла, а следом за этим ударила молния. Через мгновение раздались раскаты грома. Гроза была совсем близко. Чжень понимал, что случайная молния может ударить в хижину и поджечь её, но не чувствовал страха. Он даже злобы уже не чувствовал. Тигр обиды не был повержен. Он сам ушёл, испугавшись поднятой руки Ши Даоаня. Чжень медленно погружался в холодное, тихое спокойствие. Учитель знает, что происходит. Значит, можно не волноваться, можно концентрироваться на одном деле и не распаляться. Делом, которое Чжень выбрал, было спокойное выздоровление.

– Они уже их жрали, – вновь разрубил тишину голос Янь Ляо. И снова после долгой паузы. – Мы побеждали чудовищ, овладевших ци. Даже чудовищ, идущих по пути Дао, убивал мой учитель. Но ты прошёл полный круг перерождений, будучи заключённым в одном теле.

Даос смотрел теперь на Ши Даоаня.

– Мы не знаем, что случится, когда Саранча пожрёт твою голову.

Ши Даоань кивнул. Прогремел гром, и травяной навес, закрывающий крышу, вспыхнул. В хижину ударила молния. Ши Даоань посмотрел наверх, не спеша подниматься с земли. Янь Ляо закрыл глаза, сложил ладони перед лицом, прижал большие пальцы к губам, а указательные к переносице и начал что-то шептать. Чжень всего на мгновение ощутил укол страха, но, видя невозмутимость старших, тоже успокоился. Он лёг на свой настил, тоже глядя вверх, на полыхающий навес. Огонь шипел и плевался, было невероятно красиво, и Чжень впервые в жизни пожалел, что Ши Даоань никогда не учил его поэзии. Сам монах, впрочем, всего два раза в год читал Чженю стихи, да и то не свои, а знаменитой наложницы Бань.

Сырой дым начал заполнять помещение. Даос закончил молитву, и настил погас. К счастью, ливень не ослабевал, и тишина не была полной и пугающей. Несмотря на то что все трое молчали, в хижине было спокойно и уютно. Никто не проронил ни слова до самого рассвета, и никто не двинулся с места. Чжень лежал, мысленно повторяя единственное стихотворение, которое знал. Единственное стихотворение, что два раза в год читал ему Ши Даоань. Юноша не знал, о чём думал его учитель. Даос, судя по закрытым глазам и сложенным перед лицом ладоням, молился или медитировал. Несколько часов говорил только дождь.

Ливень стал стихать к рассвету. Чжень снова уснул. Ему опять снилась мать, но в этот раз обстоятельства сна и его детали не были пугающими. Мать просто сидела на лавке, убаюкивала младенца, что-то тихо пела ему. На ней были дорогие одежды, которых Чжень никогда в жизни не видел, но знал, что они есть. Отец привёз с войны трофеи. Юноша во сне был старше и держал в руках гуань дао. Он улыбался, глядя на красавицу-жену, и радовался, чувствуя её страх. Чжень прикоснулся к лицу женщины, убрал слезинку. Рассмеялся и проснулся. Снова смеркалось.

– Я проспал весь день? – тихо спросил ученик монаха. Ему никто не ответил. В хижине больше никого не было. Чжень сел. Голова не болела, живот и грудь тоже. Юноша осмотрел плечо и ноги. Всё ещё ранен, всё ещё перевязан. Шевелиться больно, но не невозможно. Чжень закрыл глаза, успокаивая сердце и разум. Он концентрировал своё внимание всего на одном простом деле – дышал. Дыхание помогло. Когда юноша открыл глаза, он уже подчинил себе боль. Ученик монаха поднялся на ноги. Его слегка пошатывало. Он осторожно вышел из хижины. Свечи вокруг давно догорели, и новых никто не запалил. Снаружи было тихо – даже лягушки не квакали, хотя Чжень знал, как шумно бывает в сумерках на болоте. Не было ни стрекотания насекомых, ни воплей ночных птиц. Ничего. Чжень выбрался под лучи закатного солнца. Ни Ши Даоаня, ни Янь Ляо не было видно. Юноша огляделся. Он даже не мог предположить, в какой части болота находится. Так далеко заходили только охотники. Чжень обошёл вокруг хижины. Топь вокруг небольшого островка суши была совершенно одинаковой, куда ни посмотри. Тот же рогоз, те же ивы, та же мутная вода и те же кочки. Но больше всего Чженя пугало отсутствие насекомых. Юноша воспринимал их как неотъемлемую часть болота и почти не обращал на них внимания, когда приходил сюда ранее. И когда они исчезли, Чжень это сразу же заметил. Ученик монаха обошёл вокруг хижины во второй раз и в третий. Паника не сковывала его сердце, но медленно подбиралась. Чжень вообще не представлял, куда ему идти и где искать учителя.

– Нужно успокоиться и подождать их, – сказал юноша вслух, чтобы услышать хотя бы звук собственного голоса.

Он убрал с крыши хижины полусгоревший травяной навес, затем запалил огонь в очаге. Уселся перед ним на колени, положил на колени ладони. Дым поднимался выше, и Чжень вглядывался в него, безуспешно пытаясь обрести внутреннее спокойствие. Нет никакого смысла искать учителя на болоте, нет никакого смысла идти в топь, не зная даже, в какой стороне деревня. Он старался не бояться, старался рассуждать спокойно. Но мысль о том, что он остался один посреди болота, всё равно лезла в голову, и юноша не знал, где от неё скрыться. Чжень закрывал глаза, открывал их снова, не решаясь приступить к медитации. Пытался очистить разум, но всякий раз вздрагивал и приходил в себя, стоило ему только снять с себя первый слой самых сложных эмоций.

Чжень сидел у костра всю ночь, но не мог ни уснуть, ни обрести покоя. Он волновался, переживал, всеми силами отгонял от себя страх и одиночество. То, что он сидел на месте, а не расхаживал взад-вперёд по хижине и не выходил на болото, уже требовало героического усилия и было подвигом. Чжень пытался унять волнение, но солнце встало, огонь потух, а юноша всё ещё думал об учителе и пленённом даосе. Когда пламя погасло, Чжень вышел из хижины, поискал схрон с сухими дровами – он был накрыт старым, бронзовым щитом, неизвестно как вообще оказавшимся на болоте. Ученик монаха выбрал несколько относительно сухих веток. Схрон был организован хорошо, вода в него почти не затекла, несмотря на ливень, но на болоте всё равно нельзя укрыться от сырости. Хоть весь старинными щитами обложись. Юноша просушил дерево своей ци, просто прижав к себе и несколько минут просидев в обнимку с десятком крупных веток. Потом сложил их в очаг, разгрёб тлеющие под слоем пепла угли. Несколько минут Чжень раздувал пламя, вкладывая в каждый выдох частичку своей ци. Наконец очаг снова запылал. Дым повалил из крыши. Чжень уселся перед огнём, сложил руки на коленях, закрыл глаза. Это было всё, что он мог сделать.

Юноша прождал до заката и, когда солнце село, снова вышел из хижины за новой порцией дров. Запасов в схроне хватило бы ещё на пару дней. Он наклонился над старым бронзовым щитом и только тогда заметил, что за его спиной возникла человеческая фигура.

– Как хорошо, – задыхаясь произнёс человек. – Как хорошо. Я шёл на дым, Чжень. Иначе бы никогда тебя не нашёл.

Ученик монаха повернулся. Душевный покой, который он с таким трудом обрёл, разлетелся словно стая напуганных воробьёв. Чжень просто не смог подавить улыбку, и радость, такая же губительная для монаха, как и скорбь, захлестнула его, погребла с головой. Перед юношей стоял охотник Цзинсун. Он был цел, жив, мокр, подранен и выглядел смертельно уставшим. Цзинсун опирался на деревянный посох, на плече его висел охотничий лук, на поясе колчан со стрелами и длинный бронзовый нож с широким лезвием. Цзинсун тоже улыбался.

– Я так рад, что ты здесь, – всё ещё задыхаясь, сказал он. – Чжень, солдаты в осаде. Саранча окружила их лагерь. Ши Даоань и даос уже там, но они долго не выдержат.

– Мы сейчас же пойдём к ним, – ответил юноша. – Я постараюсь не быть обузой и смогу забрать с собой хотя бы дюжину рядовых чудовищ…

– Чжень, – Цзинсун покачал головой. – Ши Даоань послал меня. Сказал, чтобы мы уводили наших на юг.

– Но наши сражаются… – начал было Чжень, хотя уже прекрасно понимал, что имеет в виду охотник.

– Наши семьи. Всех деревенских. К Длинной стене. Ши Даоань говорит, что если сейчас Саранчу что-то и остановит, то только она.

Чжень сжал кулаки. Правильный путь подразумевает следование за учителем. Даже когда это трудно. Цзинсун положил руку на плечо ученика монаха, погладил по руке. Охотник смотрел на Чженя с жалостью и тоской, но сам для себя уже всё решил.

– Тебе нужно помедитировать? – спросил он. В его уставшем голосе были слышны и страх, и забота. Чжень мотнул головой:

– Нужно, но нет времени. – Он вернулся в хижину, затушил очаг. Повёл плечами, шеей, ногами. Сделал несколько коротких лу, перекатывая свой вес с одной части тела на другую. Вернул себе контроль над плотью, насколько это вообще было возможно. – Идём.

Цзинсун молча пошёл вперёд, указывая дорогу Чженю. Ученик монаха тоже ничего больше не говорил. Он смотрел на спину приятеля, всего на пару лет старше себя, и думал о том, что не может бросить учителя. Он не мог также и ослушаться его и не мог позволить себе начать придумывать оправдания. Путь не предполагал оправданий. Путь предполагает очищение разума и принятие правильных решений. Несомненно, правильным решением было бы защищать семьи соседей и уводить их на юг. Несомненно, неправильным решением было бы снова бросаться в жестокую битву, убивая и убивая живых существ. Пусть эти убийства и выиграли бы время для тех самых соседей. Здесь не над чем было раздумывать. Учитель сказал, что нужно сделать. Ученик понимал, что поступать иначе не просто ошибочно. Поступать иначе, значит, зря рисковать чужими жизнями. Путь на юг небезопасен, особенно сейчас. Саранча будет преследовать людей, и без Чженя эти люди вряд ли доберутся до Длинной стены. У Чженя не было причин останавливать Цзинсуна и говорить:

– Веди меня не в деревню. Веди к Крепости.

– Чжень, – Цзинсун обернулся. – Послушай, я понимаю…

– Я не понимаю, – честно признался Чжень. – Это всего лишь страсти и эмоции, которые мешают мне мыслить здраво.

– Тогда давай ты их выбросишь, – охотник натянуто улыбнулся. – И мы всё сделаем правильно.

Чжень развёл руками.

– Чжень, – голос Цзинсуна был вкрадчивым и нежным. Почти как голос матери. Что-то внутри Чженя вздрогнуло от этой мысли, но усилием воли юноша заставил себя успокоиться. – Я же не дурак. Я понимаю, о чём ты думаешь.

Ученик монаха молчал. Он не хотел думать. Все его душевные силы были направлены на то, чтобы только не думать, не представлять, не надеяться. Не слышать своих же мыслей.

– Ты ушёл тогда, – продолжал Цзинсун. – И твой отец погиб.

– Отец? – не сразу сообразил Чжень. – Я не думаю об отце.

– Врёшь, – качнул головой Цзинсун.

– Когда-то, в прошлой жизни, я хотел его гуань дао, – признался ученик монаха. – Уже не хочу.

– Врёшь, – голос Цзинсуна становился всё тише и холоднее. – Ты думаешь, я не понимаю тебя? Думаешь, не знаю, как плохо тебе будет, если погибнет и господин Ши Даоань? Думаешь, я совсем в своих лесах про человеческие чувства забыл?

Имя учителя ударилось о рёбра Чженя, но отскочило в сторону. Юноша смотрел в глаза Цзинсуну, но ничего не говорил. Он не думал, не боялся и даже не расстраивался оттого, что Цзинсун его и впрямь не мог понять. Как бы ни старался.

– Ты прошлого не изменишь, – упрямо говорил ученик охотника.

– Веди меня к крепости, – снова сказал Чжень. – Я не могу отдать им учителя.

– Тогда ты дашь умереть госпоже Айминь! – голос Цзинсуна дрогнул. – И всем остальным. Послушай, мы вдвоём ход битвы не изменим.

Чжень кивнул.

– Веди меня к Крепости, – снова сказал он. – Или мне придётся идти одному, и я точно опоздаю.

Цзинсун несколько секунд внимательно смотрел на своего соседа. Чжень понятия не имел о том, о чём думал юноша. Понятия не имел, почему охотник ударил его ладонью по щеке и почему сам Чжень даже не попытался отвести этот медленный, неумелый удар.

– Ты никого не спасёшь там, – сквозь зубы процедил Цзинсун. – А нашим семьям нужен защитник. Мы не знаем, сколько ещё Саранчи бродит по болотам и сопкам.

– Веди меня к Крепости, – снова повторил Чжень. – Пожалуйста. Мы теряем время.

Цзинсун тихо выругался себе под нос. Отвернулся и снова зашагал вперёд. Чжень шёл за ним, полагаясь на юношу, но прекрасно понимая, что Цзинсун может просто повести его в сторону деревни и ничего не сказать. Когда ученик монаха это сообразит, будет уже поздно. Всё, что мог сделать Чжень, чтобы хотя бы частично удержать себя на правильном пути, это не допускать беспочвенных обвинений и подозрений. Цзинсун был хорошим человеком. «Если в мою голову лезут мысли о предательстве, – рассуждал Чжень, – то лишь потому, что я сам желаю предать».

Такое размышление успокаивало юношу, каким бы горьким оно ни казалось.

Они шли не меньше часа, молча, угрюмо. Чжень только под конец пути смог полностью очистить разум, выбросить из головы все мысли кроме одной. Мысли о спасении учителя. Только когда юноши выбрались из болот, Цзинсун снова заговорил:

– Отсюда ты точно найдёшь путь, – сказал он, указывая рукой на тропу. Чжень кивнул. Эти места он уже хорошо знал. – А я пойду в деревню.

– Ты не сможешь их защитить, – холодно произнёс Чжень. Цзинсун пожал плечами:

– Я знаю.

– Тогда удачи тебе на твоём пути, – Чжень поклонился охотнику. Цзинсун поклонился в ответ и побежал в сторону деревни. Ученик монаха снова остался один. В его душе был мир, несмотря на то что он совершал чудовищную ошибку. Юноша двинулся вперёд. Он ни о чём не думал и ни на что не надеялся. Его сердце, холодное и пустое, почти не билось. Дыхание было незаметным. Он вошёл в состояние полного пренебрежения, но даже в самых затаённых уголках разума не гордился собой.

Он добрался до осаждённой Крепости спустя час. Саранча была повсюду, и вокруг стен, и на стенах. Ворота были выбиты, и основное сражение происходило уже в лагере. Чжень со всех ног бросился вперёд. Чудовища слышали его, оборачивались, свистели, били в барабаны. Юноше было всё равно, его тело следовало за мыслью, а мысль была так далеко, что костяным дротикам и трофейному оружию тварей за ней было не поспеть. Чжень даже не бил, он только уклонялся от бесконечного множества выпадов и ударов, уходил в стороны, прыгал, отталкивался ногой от морд и щитов, стараясь как можно быстрее добраться до учителя. Он легко проскочил через ряды тварей, а потом просто взбежал по стене, даже не думая о том, как легко ци течёт через его ноги, соединяясь с деревом.

– Реши мою загадку! – услышал Чжень надрывный голос Янь Ляо, даоса, которого он совсем недавно считал своим врагом. Ученик монаха уже стоял на стене. Немногочисленные выжившие защитники Крепости сгрудились вокруг своего командира, управляющего цзу Лея. В каждой руке мужчина держал по мечу-дао, и без устали опускал их на головы и лапы наседающей со всех сторон Саранчи. Командующий цзу при этом всё равно был ранен. Как и все в крепости. Хуже всех было Ши Даоаню. Почти вся его одежда была разорвана. На руках и ногах не было места, не залитого кровью. Он был жив лишь потому, что не был человеком, но и это не могло бы спасти его.

– Загадку? – проревела уродливая, высокая особь, стоящая за спинами тех тварей, что бесконечным потоком валили на выживших защитников Крепости. Какое-то чудовище попыталось наброситься на Чженя, но юноша легко перехватил костяное лезвие и вырвал его вместе с мясом из тела противника. Саранча на стене окружала его, и юноше пришлось спрыгнуть во двор. – А с чего мне играть с тобой, человек?

– Я гадал на этот день, – спокойно ответил даос, медленно взмывая в воздух. – И я знаю будущее.

– Тогда ты знаешь, что умрёшь и что я сожру твою голову! – рассмеялась Саранча. Чжень двигался к своим. Когда какие-то чудовища вставали у него на пути, ученик монаха просто убивал их одним точным ударом. Язык Жабы бил точно и безошибочно. Даос снова заговорил:

– Отгадай загадку, и я отдам тебе свою голову. Не отгадаешь, и я заберу то, что тебе не нужно, и отдам то, что твой враг ценит сильнее всего.

– Так в чём подвох? – высокая особь с сомнением поглядела на даоса. Всё это время, пока чудовище и Янь Ляо говорили, все остальные сражались за свои жизни. Воины рубили и кололи, кричали, продавали свои жизни так дорого, как только могли. Чжень уже почти добрался до выживших. Его отделял от Ши Даоаня лишь один прыжок. Сам монах уже упал на колени, но тут же поднялся. Особенно удачливая Саранча успела вырвать ему из сустава кисть, до того как толстяк проломил её череп другой рукой. Потом в колено монаха вонзился ещё один костяной дротик.

– Подвох в загадке! – рассмеялся Янь Ляо. – И ещё одно. Если проиграешь, ты дашь нам уйти и не будешь преследовать нас хотя бы день. Решайся!

– Ты всё равно обречён, – ответило чудовище. – Но я дам уйти всем, кроме толстого монаха!

Чжень тем временем уже пробивал себе путь к Ши Даоаню. Юноша ударил ногой одну из тварей, ломая ей хребет, а затем наступил ей на череп. Тут же отвёл в сторону костяное копьё, перехватил рукой занесённый клинок, вырвал его из лап твари, вонзил кому-то в грудь. Ши Даоань горько усмехнулся, наконец-то заметив своего ученика. Чжень поклонился толстому монаху, затем ребром ладони сломал шею очередной твари.

– Вот моя загадка! – заговорил гром над головами сражающихся. Следом за этими словами на землю пролился холодный дождь. – Что заставит победителя реветь над телом проигравшего?

Одно из чудовищ добралось до Ши Даоаня и вонзило жвала ему в плечо. Монах убил её, но не одним точным ударом, а двумя или тремя. Он стремительно терял силы. Чжень ни о чём не думал. Он сконцентрировал ци в кулаке.

– Думаешь, я совсем животное? – рассмеялась высокая Саранча. – Это честь! Честь, с которой сражался проигравший! Вот что заставит меня скорбеть о достойном противнике.

Чжень выбросил руку вперёд.

– Ты ошибся, – холодно сказал даос. – Дай нам уйти.

Ши Даоань улыбнулся. Кулак ученика пробил его переносицу, превратил глаза в тёплый жирный суп, смешал их костями. Накопленная ци высвободилась, перетекая из пальцев, в мягкий и драгоценный мозг Ши Даоаня. Чжень почувствовал жар, обжигающий его плоть и выходящий из пор учителя. Через мгновение голова толстяка лопнула, не оставляя ни капли драгоценного вещества.

Высокая Саранча в ужасе заревела.

Молния сверкнула дважды, и обессиленный даос повалился на землю. Чженя наконец-то стошнило, и на мокрую траву вылились кровь, желчь и рой мелкой Саранчи.

– Что ты наделал, мальчишка?! – закричал командующий цзу Лей или кто-то, кто украл его голос. Чжень не видел, перед его взглядом был то тяжело дышащий даос, то недавнее содержимое собственного желудка. Монах стоял на четвереньках, и на это уходили все его силы.

Что-то ударилось над ним, потом кто-то закричал. Судя по всему, снова командующий цзу Лей.

– Что ты со мной сделал?! – снова зарычал тот. Ему ответил тихий, вкрадчивый голос, совершенно Чженю незнакомый – или легко им позабытый.

– Это не он, это загадка!

– Я и тебя с ними заодно убью! Не лезь под руку! – снова Лей.

– Вы что, не понимаете? – и опять незнакомый слабый голосок. – Это загадка даоса, Саранча не смогла её разгадать! И сбылось то, что сказал колдун!

Лежащий перед Чженем даос закряхтел. Его грудь поднялась и опустилась, глаза открылись, изо рта полилась дождевая вода.

– Я не колдун.

– Да я вас всех убью! – опять Лей. А потом какая-то девочка, знакомая девочка:

– Господин, пожалуйста, господин! Успокойтесь, они же нас спасли!

Наконец-то все замолчали. Чжень закрыл глаза, попытался приподняться, но руки дрожали. Тогда он попытался хотя бы упасть подальше от лужи крови и желчи. Чуть сдвинул руки, словно шагая в сторону, потом ещё раз и ещё. Лей это заметил. Что-то – скорее всего, сапог – воткнулось в живот монаха, и юноша отлетел на два или три чи. Перевернулся в воздухе и упал на спину.

– Куда собрался, щенок! – Прохладная земля успокаивала спину, а мокрая трава приятно щекотала затылок. – Убивший своего учителя недостоин жизни.

Чжень понял, что командующий цзу Лей прав. Сперва он был рад холодным каплям дождя на лице, но тот всё усиливался, и Чженю становилось всё сложнее и сложнее не давать воде затекать в ноздри и рот. Всё же неплохо было бы и умереть, решил про себя Чжень. Голова учителя вне досягаемости для Саранчи, теперь всё будет хорошо.

– И что ты сделал со мной?! – не унимался командующий цзу. Его голос становился всё выше и всё назойливее. Чжень порадовался, что и духовные и телесные силы оставили его одновременно. Если бы он мог встать, то, скорее всего, впустил бы в своё сердце раздражение или даже злобу. Для юноши это было неприемлемо. – Почему молчишь, колдун?!

Губы Чженя сами собой дёрнулись, словно что-то в нём ещё было способно на улыбку. Он радовался, что командующий цзу теперь пристаёт не к нему. Впрочем, почти сразу же юноша испытал и стыд за такое малодушие.

– Я не колдун, – снова раздался голос даоса. Чжень повернул голову набок – просто чтобы вода не заливала лицо. – Я лишь сказал слова, которые шептало Небо.

– Что со мной?!

– Господин, пожалуйста. – Рой голосов никак не хотел оставлять Чженя в покое. Юноша надеялся провалиться в короткий сон, хотя бы на пару минут, но ему не давали. – Вам нужно успокоиться. Вы ничего не…

– Нет, правда, господин, – рассмеялся даос. – Погибло уже достаточно людей.

– Я разорву тебя этими же руками, колдун, – в голосе Лея было что-то странное, словно военачальник был готов сорваться и не просто закричать, а залиться слезами. Чжень не понимал, как убийство учителя – на которого сам же командующий охотился – могло так повлиять на него. Значит, дело было не в Ши Даоане.

Имя учителя обожгло разум юноши, и, чтобы хоть как-то унять этот жар, Чжень открыл рот и произнёс:

– Ши Даоань.

Все замолчали. Чжень обрадовался на мгновение, но тишина продлилась недолго. Горячие руки коснулись его лица, а затем донёсся испуганный девичий голос.

– Чжень, – это говорила Мэйли, словно из другой жизни. Монах открыл глаза. Мэйли, заплаканная, забрызганная кровью и грязью с головы до ног, стояла перед ним на коленях. Гладила лицо руками. Чжень пытался вспомнить, когда вообще в последний раз видел девушку. Уж не на рисовых ли полях, там, тысячу ударов ладонью назад?

– Что ты тут делаешь? – прохрипел монах, медленно натягивая на себя неудобное, колющее и тяжёлое платье осознания.

– Долго рассказывать, – уселся рядом с Чженем ещё один незнакомец. Мужчина лет двадцати, носивший голубой – когда-то – верхний халат. Возможно, монах его и видел прежде, но за последнее время он повидал столько новых лиц, что окончательно в них запутался. – Вы убили своего учителя, Чжень.

Голос человека был тихим, вкрадчивым и словно лишённым хотя бы капли мужественности. Даже Чжень, который всё ещё не мог помыслить о себе в ином статусе, нежели ученическом, всё равно это чувствовал. Он закрыл глаза, пытаясь сконцентрироваться на ци невзрачного человека в голубом халате, но не почувствовал ничего. Улыбнулся, не размыкая тяжёлых век.

– Я убил своего учителя, Ши Даоаня, – повторил Чжень негромко. Даос закряхтел, а Мэйли заплакала. Командир цзу и человек в голубом молчали. – Я это помню.

Даос поднялся – Чжень почувствовал всё же колебания его ци. Значит, дело именно в тщедушном человечке. Монах выдохнул, сложив руки на груди и сцепив пальцы. Глубоко вдохнул, снова протяжно выдохнул через рот. Ци трепетала, но Чжень всё равно смог почувствовать усталую скорбь даоса, страх и горе Мэйли, бушующий гнев Лея и холодное замешательство человека в голубом халате.

– Нам нужно спешить, – заговорил даос. Янь Ляо, наконец-то всплыло в голове Чженя имя. Даоса звали Янь Ляо. – Они скоро нападут на след.

– Куда спешить? – от того спокойного, насмешливого командира цзу, с которым Чжень дрался в шатре, не осталось и следа. Только клокочущая ярость. – Гарнизон пал, чудовища сметут деревню!

– Поэтому нам и нужно уходить, – бесцветный шелест человека в голубом халате. Монах открыл глаза. Все четверо сидели рядом с ним на мокрой от дождя траве. Слёзы свободно текли по лицу Мэйли, пока она теребила его одежды. Янь Ляо сидел на коленях, выпрямив спину и поглядывая куда-то в сторону. Тщедушный человек сидел на корточках, совершенно неподобающим образом, сложив руки на груди, и смотрел на командующего цзу. Лей просто сидел, а его руки принадлежали кому-то другому.

– Что с вами? – наконец выдохнул Чжень. Лей скривился, убрав за спину покрытые хитином и шипами лапы. Лапы Саранчи.

– Это я, – устало произнёс Янь Ляо, приглаживая тонкую бороду. – Я услышал эти слова от учителя Вэй Сыма много дней назад. И произнёс их, когда пришёл срок.

Чжень повернулся к даосу. Потянулся к нему и осторожно сжал его руку. Янь Ляо перевёл взгляд на монаха.

– Верно, – кивнул он. – Теперь уже оба мертвы.

– Куда нам идти? – наконец подала голос Мэйли. Чжень никак не мог понять, что она вообще здесь делала. – Они сожрут всех в деревне.

– Цзинсун уже повёл их к стене, – произнёс Чжень. Он медленно выпрямился, принимая сидячее положение. Спина была мокрой, но силы медленно возвращались. – Вам тоже нужно спешить.

– Нет, – покачал головой Янь Ляо. – Боюсь, мы теперь повязаны.

Командующий цзу и мужчина в голубом переглянулись. Оба были растрёпанными, осунувшимися. Длинные волосы давно разметались, шлемов не было. Затем человек в голубом вздохнул и коснулся плеча Лея. Мужчина дёрнулся, покачал головой, сжал губы. Заметил, что все, кроме Мэйли, теперь смотрят на них. Ждал ли Янь Ляо возражений, Чжень не знал, но походило на то.

– Повязаны с парочкой даосов, – выдохнул Лей, усмехаясь. – Как ещё мне пойти против заветов Учителя, чтобы Небо наконец-то даровало мне смерть.

– Что вы хотите от нас, господин Янь Ляо? – спросил Чжень, убирая руку от ладоней даоса. У него не было даже сил спорить с командующим цзу.

– Этот человек, что направился в деревню… – даос замолчал. Где-то вдалеке вновь забили барабаны. Чженя бросило в холод, но он помотал головой, прогоняя ненужный страх. Страх бы никак не помог ему на Пути. Даже Мэйли вдруг вытерла слёзы. – Он сможет убедить их отправиться к Стене?

– Надеюсь, – Чжень покачал головой. – Цзинсуна уважают в деревне.

Лей и человек в голубом халате снова переглянулись. Командующий цзу произнёс:

– Знакомое имя.

– Это юноша, – пояснил невзрачный человек, – который повздорил с нашими солдатами.

Командующий цзу задумчиво кивнул, Мэйли же тихо прошептала:

– Они не послушаются.

Барабаны застучали снова. Чжень не рискнул прикоснуться к Мэйли, хоть они и знали друг друга много лет. Он лишь едва потянулся к ней, отдёрнул сразу же руку и спросил:

– Почему?

– Потому что они помнят прошлую победу, – ответила девушка и снова расплакалась. Чжень поднялся на ноги. Оставшиеся трое смотрели на него, даже командующий Лей на несколько мгновений позабыл о своей злобе. Его ци всё ещё рокотала, словно гроза, но он всё равно ждал, что скажет монах. Единственный уроженец этих мест, переживший первый приход Саранчи.

Волшебство даоса перенесло их на одну из многочисленных сопок, что окружали деревню, – Чженю наконец-то удалось осмотреться по сторонам. Он уже видел Саранчу, собирающуюся у выхода из уже разрушенной Крепости. Монах не видел, как бы ни напрягал зрение, что именно делали чудовища, они словно слились в один шевелящийся комок. Но этот комок ширился, рос, обретал форму. И бил в барабаны.

– Северяне всегда были беспокойным народцем, – заметил командующий Лей, подходя к Чженю. Он держал дёргающиеся, хитиновые руки за спиной. Будто бы, пока не смотрел на них сам, мог сохранять трезвую голову. – Девочка права, с вас станется.

Чжень кивнул, даже не удивившись тому, что услышал в голосе Лея что-то похожее на гордость. Хуже всего было то, что такой же комок рос и в деревне. Меньше во много раз, но, насколько видел Чжень, такой же воинственный. Он поднял руку, указывая Лею под сопку. Командующий цзу вздохнул.

– Сможешь добраться до них, Вэйхуа? – бросил он тщедушному человечку. Чженю показалось, что он уже слышал это имя прежде. Мужчина в голубом халате уже стоял рядом с ними, и Чжень повернулся к нему. Что-то было не так. Человек кивнул.

– Да, господин Лей, – ответил он. Тогда на ноги поднялся и даос.

– Мы все уходим, – сказал Янь Ляо. Ударила молния прямо над крепостью. Чжень даже вздрогнул, словно его ещё могло что-то напугать. Потом грянул гром.

– Деревня обречена, – сказал Янь Ляо. Дождь полился сильнее, и новая молния ударила точно в деревянные ворота Крепости. Те вспыхнули. И снова удар грома. Под холмом кричали люди, а к горлу Чженя подкатывала тошнота.

– Так велело Небо, – сказал Янь Ляо. Чжень сжал кулаки, и забытый гнев снова пинком столкнул его с Пути. Как столичный аристократ сталкивает с дороги крестьянина, не вовремя попавшегося под ноги. Монах выдохнул, почти сдержав слёзы. Он сделал шаг к даосу, сделал ещё один шаг с Пути. Командующий цзу попытался его удержать, схватил его за локоть, а потом вскрикнул. Чжень бросил короткий взгляд – рука Лея менялась, она вся состояла из маленьких крючков и плотно держала монаха за рукав. Командующий цзу тоже смотрел на свою руку. Вэйхуа медленно и неуверенно подошёл к даосу.

– Господин даос, – начал он вкрадчиво и тихо. – Объясните, что вы имеете в виду. Прошу вас.

– Иначе, – голос Чженя звучал совершенно ему незнакомо. Губы дрожали, и ничего внутри из того, что когда-то имело для него значение, не осталось. – Я убью вас.

Даос вздохнул, разводя руками. Командующий цзу неуверенно убрал жуткие руки и снова спрятал их за спину, подальше от любых взглядов. Стало ощутимо холоднее, как тогда, на болотах. Чженю наконец-то понравился холод. Он сделал ещё один шаг вперёд, перекатился с ноги на ногу, готовясь к одному последнему удару. С удивлением юноша почувствовал на своих губах чужую, незнакомую улыбку.

– Наши учителя погибли один за другим, – сказал Янь Ляо. – Мы свершили нашу судьбу в этом месте и должны следовать за ней по звёздам.

Барабаны на земле и на небе били уже в одном ритме. Тщедушный человечек стоял рядом с даосом, командир цзу рядом с монахом. Мэйли не смотрела на них. Она уже была у края и могла только оплакивать то войско, что собрала деревня. До Чженя донеслись обрывки песен.

– Они не знают, что ты убил господина Ши Даоаня, – сказала Мэйли, но её звонкий девичий голос почти утонул в грохоте. Чжень не был уверен, произнесла ли это сама девушка, или его воображение. Ци вокруг монаха дрожала. Сокрытая обычно внутри живых существ, сейчас она словно сошла с ума и будто бы стремилась вырваться наружу с каждым гневным вздохом, с каждым горестным всхлипом. Ци смешивалась и перетекала, отчего у Чженя болела голова. Так никогда не было, и никогда так не должно было быть.

– Судьба людей в деревне сразиться и погибнуть, – снова заговорил Янь Ляо. – Это больно, но нам нужно двигаться на юг.

– Зачем?! – зарычало внутри Чженя что-то, с чем он никогда не был знаком.

– Успокойся, парень, – неожиданно тихо произнёс командующий цзу Лей. – Сейчас мы просто убьём этого колдуна и пойдём вниз. Солдат должен знать, когда умирать.

Мэйли завыла. Это не был крик страха, просто боль уже не могла выходить через слёзы, но ей было тесно в груди, и она начала выходить из Мэйли с криком. Чжень всё-таки обернулся на… кого? Подругу детства, соседку, просто знакомую? Чжень смотрел на то, как девушка опускается на колени, не прекращая кричать. Барабаны били совсем близко. Деревенские должны были уже видеть Саранчу, и видеть, сколько её. И понять, что ни гарнизона, ни Ши Даоаня больше нет.

– Нет, господин Лей, – раздался шелест. – Он прав.

– Вэйхуа!

– И Му, – тщедушный человек произнёс всего одно имя, и командир цзу замолчал.

– Чжень, – снова заговорил Янь Ляо. – Послушай меня, и послушай внимательно. Этих людей уже не спасти.

Юноша пытался слушать. Он правда сделал всё, что только мог, чтобы остаться собой и мыслить здраво. Чтобы следовать добродетелям и не забывать о том, кто он такой. Монах пытался говорить себе, что страдание, которое он сейчас испытывает, лишь следствие жажды. Что его жажда не имеет никакого значения и что, как бы страстно ни желал он видеть людей в деревне живыми и здоровыми, это уже ничего не изменит. Чжень повторял себе, что уже нарушил все законы правильной речи. Но ноги монаха сами несли его вперёд, а раскрытая ладонь сама бросилась к горлу даоса.

Янь Ляо не шелохнулся. Бесцветный Вэйхуа неуклюже отступил назад. Даже командир цзу Лей не стал кричать и не попытался остановить монаха. Рука Чженя замерла в чи от горла даоса. Она дрожала.

– Ты должен идти на юг, остановить их у реки Сунхуацзян, – сказал Янь Ляо. – Это место лучше подойдёт для смерти.

Под холмом уже кто-то кричал.

– Я не могу, – ответил Чжень. – Я должен быть с ними.

И он повернулся спиной к даосу.

– Ваш помощник ведь и так знает, что делать? – обратился даос к командиру цзу. Чжень прошёл мимо него, Лей, кажется, кивнул. – Я же пойду за тем, кто отправил сюда учителя Сыма.

– Мэйли, – раздался голос Вэйхуа. – Ты пойдёшь с нами.

Чжень уже поравнялся с рыдающей девочкой. Он видел, что под холмом началась битва. У новых частоколов, выстроенных в два ряда, уже погибла первая Саранча, но её было так много, что монах наконец понял. Ни у кого из тех, кто остался в деревне, не было и шанса. Он позволил себе коснуться плеча Мэйли. Девушка подняла на него раскрасневшееся лицо, и тогда монах улыбнулся.

– Не бойся, Мэйли, – сказал он. – Иди с господином Леем. Я постараюсь спасти хоть кого-нибудь.

Девушка едва заметно дёрнула подбородком, почти кивнула. Её дрожащие губы чуть изогнулись, и это можно было принять за улыбку. Чжень собрал ци в ногах, выдохнул через нос, приводя мысли в порядок. В целом, идея не такая уж и плохая. Спасти кого сможешь, пока тебя не убьют. Учитель бы гордился. Несколько капель ци вышло вместе со слезами, но ничего страшного.

– Ты всё равно умрешь, только у Сунхуацзян, – словно извиняясь перед монахом, сказал Янь Ляо.

– Прощай, парень, – донеслось в спину. – Клянусь тебе, мы отомстим.

Монах пожал плечами.

– Месть не поможет вам остаться праведным человеком, – вздохнул он. – Но я всё равно желаю вам удачи.

И он прыгнул. Молния ударила в один из частоколов, за которыми укрывались крестьяне с копьями. Мужчины отпрыгнули от горящего укрепления, Саранча весело засвистела, а через мгновение на неё обрушился Чжень. Он закричал, скорее чтобы выпустить боль, но вместе с болью вышла ци – и головы Саранчи начали лопаться одна за другой. Чжень уже стоял на земле, вынимая ладонь из черепа другой твари. Чудовища остановились. Их было так много, что никакие приготовления деревенских уже не имели значения. Узкий проход между сопками, деревянные укрепления, несколько рядов воинов с копьями, маленькие отряды лучников на холмах. Всё это, казавшееся жителям деревни чем-то важным и серьёзным, просто не имело значения перед лицом таких полчищ.

– Чжень с нами! – закричали люди за спиной монаха. Кто-то засмеялся, кто-то застучал копьями, кто-то запел. Чжень пытался вспомнить, сколько человек было в гарнизоне и сколько солдатских голов уже сожрала Саранча.

– Наконец-то ты появился, – произнесло чудовище, выступившее вперёд. На морде – уже почти лице, – груди и руках существа были голубые лоскуты ткани. Они не были привязаны, тканевые ленты словно сами налипли на Саранчу и сейчас развевались на ветру. Торс твари стал уже почти человеческим, серо-багровым, с редкими наростами хитина. Но гигантская четырёхногая туша, на которой этот торс и возвышался, всё так же была покрыта костяными и хитиновыми шипами.

– В прошлый раз лидером был другой, – сказал Чжень. Барабаны стихли.

– У Господина много дел, – рассмеялась Саранча. Она подняла руку над головой и зашептала что-то. В тот же момент в небо со свистом поднялся рой костяных дротиков. Они словно на мгновение зависли в зените, а затем обрушились на защитников деревни. Дротиков было так много, что даже высокие щиты бу дун, за которыми укрылись крестьяне, не могли спасти их. Чжень сбил пять или шесть дротиков, но это всё, на что его хватило, а дротиков этих были сотни. А потом Саранча закончила шептать, и в юношу ударила молния.

Монах оказался на земле. Одежды на нём дымились, а чудовища уже лезли через частоколы. Голова кружилась. Чжень поднялся на ноги, только для того, чтобы тварь с голубыми лентами сбила его с ног ударом передней лапы. Крестьяне кричали, раздираемые на части, протыкаемые шипами и костяными лезвиями. Монах снова встал, собирая ци в руках. Когда чудовище вновь со смехом ударило его лапой, он выставил руки перед собой и заскрипел зубами. Саранча не смогла сдвинуть его и на чи. Тогда она поднялась на задние лапы и ударила обеими передними. Чжень поймал шипастые конечности, поднял взгляд. Ци в его руках словно обжигала. Саранча начала что-то шептать, и юноша бросил её в толпу других чудовищ. Тварь пролетела несколько бу, сминая под собой с полдюжины других уродливых существ. Саранча всё равно окружала юношу, пробиваясь через второй ряд частокола и стоящих там крестьян. Никто из них не повернулся и не побежал, но это уже ничего не могло изменить.

Юноша всё ещё был быстрее любой Саранчи, и его ладонь, наполненная ци, всё ещё с лёгкостью пронзала покрытые хитином головы тварей. Как будто бы это могло иметь хоть какое-то значение. Пока монах убивал десяток чудовищ, сами монстры сжирали десяток крестьян. Он бросился назад, пытаясь пробиться ко второму частоколу, и молния снова расчертила ночное небо. В этот раз монах был готов, и земля стала чёрной в бу от него.

– Не убегай от меня, мальчик! – засмеялась Саранча. Чжень всё ещё не видел ту гигантскую тварь, которую он лишил головы учителя. – Я ведь должна быть тебе благодарна.

Тварь говорила о себе в женском роде, и по какой-то причине Чженя это развеселило. Он схватил одно из чудовищ за голову и дёрнул так резко, что позвонки хрустнули и бездыханная тварь повалилась в лужу. Тогда монах повернулся. Саранча расступалась, снова освобождая путь для своей новой госпожи. Увешанное лентами чудовище развело багровые руки в стороны, сложив пальцы словно для молитвы. Несколько стрел ударило в тех тварей, что стояли у второго частокола, – значит, местные худо-бедно, но перегруппировывались.

– Ты не самая большая из них, – произнёс Чжень, поднимая одну ладонь на уровень лица, а вторую отводя в сторону. Он позволил ци свободно течь по всему телу, наслаждаясь возможностью медленно восстановить дыхание и успокоить мысли. – Где твой господин?

– Когда ты задашь этот вопрос в третий раз, – голос Саранчи внезапно окреп, а порыв ветра поднял голубую ленту с её морды. На Чженя смотрели холодные, голубые, человеческие глаза. Чудовищные жвала под этими глазами защёлкали. – Ты пожалеешь о том, что узнал ответ.

Саранча произнесла ещё одно слово, и грозовые тучи обрушили на защитников деревни град. Чудовища осторожно отступали от укреплений, прикрывая головы, а градины становились всё крупнее. Чжень почувствовал, как его мокрые одежды покрываются инеем. Саранча перед ним снова засмеялась.

– Оставили голову даоски в болоте, – рассмеялась она. – А девчонка ведь оказалась такой вкусной.

– Падальщица, – качнул головой монах.

– Самая низкая из своей касты, – улыбнулась тварь. – Самая слабая. И только посмотри, как высоко поднялась.

Чжень направил часть ци в ноги и прыгнул вперёд. Саранча не могла этого не ожидать. Она гаркнула что-то, и несколько десятков костяных дротиков полетели в сторону монаха. Ветер и град мешали им так же, как и юноше, и лишь треть из них вообще прикоснулась к телу монаха. Треть из этого числа юноша рассёк ударами ладоней, и треть оставшихся лишь разодрала мокрые одежды Чженя. Когда монах уже опускал пятку на покрытый голубой лентой череп, всего два костяных дротика торчали в его груди.

Тварь успела выставить над головой скрещённые руки, и захрустели кости. Чжень упал в бу от противника, но сразу же встал на ноги. Саранча рычала, пытаясь поднять сломанные руки. Юноша выдернул из тела дротики – они едва оцарапали рёбра и ничего кроме боли уже не несли. У юноши и так болело слишком много, чтобы это ещё могло иметь какое-то значение. Он бросился вперёд, тварь, укравшая добытую другим голову, в ужасе завизжала и отпрыгнула назад. Другие чудовища заслонили её от монаха, рыча и клацая жвалами. Пока они были здесь и не приближались к частоколу, это устраивало Чженя. Он мог бы перепрыгнуть через толпу, но в следующий раз ему могло уже и не так повезти с костяными дротиками. Так что он просто пошёл вперёд. Две или три твари нашли свою смерть, попытавшись наброситься на него, но монах бил быстро и уверенно. Ровно в то мгновение, когда его противник готовился нанести удар, Жаба выбрасывала свой язык и пробивала череп чудовища насквозь. Существа окружали юношу, заходя ему за спину, а он всё равно пробивался вперёд, отвлекая на себя так много чудовищ, сколько могло позволить его тренированное, но измотанное тело. Хитиновое лезвие почти коснулось его бритого затылка, Чжень нырнул вниз, схватил ближайшую тварь за переднюю лапу, дёрнул на себя. Перекатился вперёд, перебил позвоночник ребром ладони, вскочил, ударил коленом ближайшее чудище. Если юноша не мог достать до головы сразу, он ломал передние лапы, чтобы Саранча припадала к земле, и уже потом завершал начатое. Он ни о чём не думал и ничего не чувствовал, растворившись в движении и правильных действиях. Ещё одна голова лопнула под его ладонью, расчищая путь к Саранче с голубыми лентами. Та старательно растирала руки, восстанавливая сломанные кости. Прогремел гром, новый порыв ветра окончательно сорвал ленту с морды твари. Голубые глаза убитой даоски пронзили Чженя. Только тогда он прыгнул.

Тварь снова завизжала, когда монах приземлился прямо перед ней. Никто уже не успел выстрелить. Юноша ударил ногой точно в коленце твари, и то хрустнуло. Как и вся Саранча перед этой, тварь припала к земле.

– Где твой господин? – в третий раз спросил Чжень, приводя к неизбежному. Тварь не хотела отвечать, монах знал это. Но слова даосского пророчества уже были произнесены, и против воли Саранчи её жвала распахнулись, а человеческий рот, что скрывался за ними, произнёс:

– Обошёл холмы, чтобы нагнать ваших женщин и детей.

Чжень схватил существо за голову и сорвал её с плеч. Затем повернулся к холму, окружённому Саранчой со всех сторон. Твари уже подходили к деревне с другой стороны, ведя с собой несколько дюжин пленных и рабов. Остатки ополчения, стоящие за вторым гарнизоном, сдались: кто бежал, кто перерезал себе горло, кто просто упал обессиленный на землю. Всё было кончено. Чжень вдруг понял, насколько же сильно он устал. Он коснулся амулета на шее, закрыл на мгновение глаза, восстанавливая дыхание. А затем воздух рассекла стрела, и следом за ней пронзительный свист разорвал тишину. Саранча зарычала, отступая от Чженя.

– Сюда, яйцо ты черепашье! – закричал Цзинсун, посылая новую свистящую стрелу. Чжень не знал, каким колдовством вдруг овладел охотник, но этот свист словно и его пробудил ото сна. Монах сломал шею стоящему на его пути чудовищу и бросился к другу.

Твари поблизости, всё ещё оглушённые стрелой, лишь рычали и трясли мордами, но остальные уже начали обращать внимание на происходящее. Чжень направил ци в ноги и бежал так быстро, как только мог. Ещё одна свистящая стрела рассекла воздух и даже вонзилась в глаз одному из чудовищ, когда монах оказался рядом с охотником.

– А теперь бежим! – крикнул Цзинсун, хватая Чженя за руку. На мгновение их взгляды встретились. Горящие ненавистью насмешливые глаза охотника и полностью выцветшие, пустые глаза монаха. – Умереть можно будет и потом.

Чжень кивнул. Он помнил слова Янь Ляо о том, что смерть настигнет его только на реке Сунхуацзян.