Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский

«Идти по звезде, по Солнцу». Лев Толстой и Владимир Соловьев

Владимир Соловьев создал одну из самых ярких и запоминающихся в истории цивилизации концепций мира и человека. На рубеже двух веков она казалась кометой, на мгновенье осветившей небосклон русской мысли, поколебавшей ее и ставшей предвестником трагического XX века.

В России почти целый ХХ века длилось молчание вокруг Соловьева и его школы. Но то, в чем есть крупица истины, не исчезает бесследно, рано или поздно оно возвращается к людям, и новые поколения начинают пристально всматриваться в забытое старое, а, воскресив его для себя, обнаруживает в нем непреходящую ценность для всех.

Философско-нравственные и эстетические искания Соловьева — это свидетельство особого рода духовности, редко встречаемой во все времена. Соловьев не просто философ, он — мудрец. В нем удивительно соединились Сократ и Платон — слово живое с Логосом, а воля, ум, чувство — с потребностью в благе, истине, красоте.

Толстой вроде бы всегда был с нами, но так ли это? Его издавали в России ХХ века «отсюда и досюда». Десятилетиями создавались упаковки, скрывавшие от людей его нравственно-духовные убеждения, ради которых он жил и совершал свой поиск истины. Десятилетиями продолжались гонения на тех, кто служил ему искренне. Да и сегодня немало тех, кто продолжает ёрничать вокруг него.

Принято считать, что взаимоотношения двух современников развивались по нисходящей — от приятия до резкого размежевания и даже конфронтации. Основание для такого толкования действительно есть.

Толстой, видевший в 1874 г. в Соловьеве человека, прибывшего «к тому малому полку русских людей, которые позволяют себе думать своим умом» (62, 128), с годами станет сдержаннее в своих оценках, а в последние годы жизни внесет в них иронически-саркастический оттенок.

23 декабря 1907 г., во время разговора с Н. Н. Гусевым, Толстой заметил:

Соловьев, вступив в большую науку, избрал для себя в лице Толстого авторитет, который, как казалось ему тогда, обладал огромной нравственной силой.

Но пройдет несколько лет, и он станет непримиримым критиком толстовского учения. Однако резкость оценок («он для меня „яко язычник и мытарь“»), содержащаяся в письмах к современникам, будет заметно смягчена в его статьях и трактатах. Незадолго до смерти, размышляя о войне, прогрессе, конце всемирной истории, пребывая в состоянии духовного напряжения, он создаст пародийный образ толстовца, но и в этом случае избежал прямого употребления имени Толстого. В его предсмертном произведении «Три разговора» выразителем идеи непротивления злу насилием стал князь, образ, бесспорно, собирательный.

Биограф философа, его племянник С. М. Соловьев, утверждал, что Вл. Соловьев «отрицал Толстого не только как мыслителя, что часто бывает, но, что бывает весьма редко, и как художника»[247]. Замечание спорное, ибо многочисленные отклики мыслителя о художественных произведениях Толстого свидетельствовали об обратном. Вот только один из примеров, взятый из первой речи в память Достоевского:

Да, разногласий между Толстым и Соловьевым было немало, но было и другое. Здесь уместно вспомнить одну из постоянно звучащих в дневниках и письмах Толстого мыслей — «крайности сходятся».

Взаимопритяжение было сильнее взаимоотталкивания, даже тогда, когда, казалось бы, на первый план выходило явное несогласие.

Многое из того, что было дорого в религии Соловьеву, отвергалось Толстым — последний не принимал догмата Троицы, отрицал богочеловеческую сущность Христа, его мессианизм, саму идею воскрешения во плоти, целиком институт церкви, государство как таковое.

В полемике каждый из современников умел отстаивать свою позицию, но это не мешало им оставаться искренними и дружески настроенными по отношению друг к другу. Более того, оба искали точек соприкосновения в своих взглядах на жизнь. Они были едины в протесте против казни народовольцев и призывали Александра III помиловать убийц, выступали против преследования евреев, ибо считали нехристианским делом возвышение одного народа над другим. Близки они в критике современных церковных устоев, неприятии авторитарного государства.

Три философа: Н. Федоров, В. Соловьев, Л. Толстой. 1903 г. Художник Б. Пастернак

В 80-е гг. XIX века, когда вновь с необычайной остротой встал вопрос о своеобразии развития России, Толстой и Соловьев, при всем различии их позиций, оказались рядом в главном — в понимании важности соединения национальной самобытности с вселенскими христианскими идеалами добра и справедливости.

Оба признавали нравственность первоосновой сущего. Следуя кантианской этике, воспринимали жизнь как нравственный миропорядок.

Эта переписка относится к 1894 г., когда основные идеи обоих мыслителей сложились в определенную систему взглядов и были выражены в ряде философских и религиозных произведений. Расхождения по тем или иным вопросам оказались значительными, а личные отношения, как видим, не потеряли своей трогательности и теплоты. Здесь уместно напомнить слова Толстого из «Соединения и перевода четырех евангелий». Комментируя притчу об искушении дьяволом Христа в пустыне, он, в отличие от Достоевского и Соловьева, всецело отдавшим первенство Христу, полагал иначе:

Придерживаясь разных убеждений, Толстой и Соловьев не превращали своих разногласий в «базар крикливый Бога» (А. Фет). Много резких взаимооценок содержится в их письмах, дневниковых записях Толстого, воспоминаниях современников. Но, понимая всю ответственность перед нацией и человечеством, они были предельно сдержанны в тех суждениях друг о друге, которые выносили на суд поколений. Давала о себе знать культура общения, понимание недопустимости перейти границу запретного и оказаться «по ту сторону добра и зла».

Есть и другая причина (более весомая), предопределившая характер их взаимоотношений.

С первого знакомства в 1875 г. и до последних дней жизни не только не ослабевал, но и возрастал их интерес друг к другу. У Соловьева это проявилось в предсмертной работе «Три разговора». У Толстого — в постоянном обращении к сочинениям Соловьева.

Так, в книге В. Ф. Булгакова «Л. Н. Толстой в последний год его жизни» обращает на себя внимание запись от 5 октября:

«Коснувшись отношений Розанова и Бердяева к Соловьеву», Л. Н. далее сообщил, что «в энциклопедическом словаре читал недавно статью Соловьева по религиозному вопросу и статья ему не понравилась»[250].

И 24 октября 1910 г. в разговоре с болгарином Гастевым Толстой вновь неодобрительно высказался о Соловьеве:

«Самые наивные атеисты, материалисты мне несравненно ближе, чем эти Соловьевы»[251].

Но, уйдя из Ясной Поляны, 30 октября в шамординской гостинице он, читая сборник «Социальное значение религиозной личности», особо отметил в нем статьи Герцена, Соловьева, Спенсера о социализме, прибавив при этом: «О социализме там хорошо»[252].

Лучшие же свидетельства особого интереса Толстого к идеям гениального современника — пометки писателя на страницах его сочинений, хранящихся в яснополянской библиотеке. Он читал их в разные периоды жизни. Далеко не все может быть достоверно определено с точки зрения хронологии. Здесь еще предстоит большая работа. Но пометок много, и они свидетельство серьезного отношения Толстого к произведениям философа. Из того, что удалось выявить, мы имеем около 70 пометок. Из них «История и будущность теократии» содержит 23 пометки, «Нравственная организация человечества» — 24, «Кризис западной философии» — 4, «Религиозные основы жизни» — 5, «Смысл любви» — 3, статья о Канте в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона — 9. Всего — 69. Немало! Есть поле для научных раздумий. В настоящей работе далеко не все пометки Толстого стали предметом анализа.

Характер пометок самый разнообразный. В одних случаях Толстой отчеркивает абзацы или целые страницы, в других — выделяет те или иные тезисы, подчеркивая их, в третьих — ставит вопросы возле спорных мыслей, в четвертых — перечеркивает текст, видимо, не принимая его по сути, в пятых — выражает свое восхищение словесно — «прекрасно», в шестых — будто размышляет вслух: «А всякое учение на тех же основаниях?» Есть пометки полемического содержания: «Неверное толкование текста начала и конца „Главное тебе“». В некоторых — заметно резкое отмежевание Толстого от Соловьева: «Беда», «Ай-ай». Неоднократно встречается загнутый уголок, особенно знаменитый толстовский «двойной». Ряд пометок настолько специфичен, что одним комментарием здесь не обойдешься. Думается, дальнейшее изучение философско-религиозной литературы в яснополянской библиотеке писателя приоткроет завесу неведомого.

За сухими цифрами и характеристиками далекое прошлое — одно из свидетельств поиска лучшими людьми России правды о мире и душе человека. Более ста лет отделяет нас от эпохи Толстого. Но чем дальше уходим от нее, тем дороже все то, что связано с его нравственными исканиями. До сих пор так никто и не прикоснулся к священным страницам. В опись внесли, а до комментариев руки не дошли.

Пометки Толстого — это не мелочь. Они ключ к пониманию толстовской личности, смысл и значение которой в том и состоят, что она сама себя выковывала, сама сумела вырваться из замкнутого круга вседневности и подняться на такой уровень нравственного развития, который поставил ее рядом с Сократом, Буддой, Монтенем, Кантом. Пометки Толстого — это своеобразный диалог великого человека со всеми, кто жил до него и рядом с ним. Теряются временные границы этого диалога. Вечная душа вечного странника продолжается в нас.

Попробуем совершить путешествие в ту страну, где еще никто не бывал. Проводник у нас необычный — сам Лев Толстой. Необычна и цель — через символы знаков и слов понять то, что роднит и разделяет двух современников, по крайней мере, помогает приблизиться к пониманию сути споров между двумя современниками.

Положительное отношение писателя к первому сочинению Соловьева «Кризис западной философии» (1874) свидетельствовало о том, что оба мыслителя осознавали необходимость радикального пересмотра духовных основ современной им цивилизации, но каждый из них указал свой путь выхода из кризиса.

Для обоих христианство стало этикой всеединства, нравственной основой всего живущего. Не расходясь в понимании значения христианства для судьбы человечества, они по-разному определяли его метафизический смысл: Соловьев как «религию любви», Толстой как этическое учение о любви.

10 марта 1878 г. Толстой сообщал А. А. Толстой:

Это была седьмая лекция из «Чтений о богочеловечестве», действительно, одна из самых важных — о Христе как Богочеловеке.

Вся история человечества, история религиозных исканий, по убеждению Соловьева, есть постепенное возвращение человека к своей двойственной сущности. От обожествления природы (политеизм), через обожествление себя самого (индуизм), через сознание личностного бога (иудаизм) к «всечеловечению божественного начала», к Богочеловеку — Христу. Именно в нем соединяются конечное с бесконечным, относительное с абсолютным, универсальное с индивидуальным, духовное с телесным. Христианство, таким образом, вобрало в себя все предшествующие ступени религиозного развития. Особенное же состояло в «учении Христа о Себе самом, указании на Себя самого как на живую воплощенную истину»[253].

В сборнике «Дни нашей скорби» (М., 1911) содержится примечательное свидетельство епископа Никона:

Думается, при всей категоричности, Никон близок к истине. В дневнике Толстого от 11 марта 1889 г. читаем:

Та же мысль прозвучала и в других многочисленных высказываниях писателя.

Сама идея о Христе как Богочеловеке Толстому была чужда. В «Ответе на определение Синода» он писал:

Двумя десятилетиями раньше он четко сформулировал свой принцип понимания мира: «Верую только в то, что разумно» («Исповедь»). Толстой совсем иначе, чем Соловьев, выстраивал систему отношений между человеком и мирозданием, человеком и Богом.

Для Соловьева Христос — посредник между Богом-отцом и Природой. Идея посредничества была краеугольным камнем его учения. Отсюда — сильное увлечение на определенном этапе жизни католицизмом, теократической концепцией, в которой ведущее место он отводил «живым и личным носителям Божественной воли», т. е. духовенству. Толстой снимал всякие преграды на пути общения человека с Богом. Человек, наделенный от рождения разумом, божественным светом, способен через самосознание, внутреннюю работу души установить связь с окружающим, познать целесообразность бытия и непосредственно, минуя каких-либо посредников, выйти на общение с Богом, неким нравственным императивом, законом жизни, разумной основой всего сущего. Ни Христос, ни кто-либо другой не могут заменить человеку его собственной активности в стремлении к добру, справедливости, благу, т. е. человек наделен свыше свободой и потому целиком должен нести ответственность за все, что он совершает в жизни.

Отвечая в 1878 г. Н. Н. Страхову на письмо, в котором тот излагал писателю суть последней лекции Соловьева о Богочеловечестве, Толстой поделился с ним своими впечатлениями о книге Ренана «Жизнь Иисуса» (кстати, она хранится в Яснополянской библиотеке и имеет пометки писателя).

Именно такое понимание христианской истины легло в основу этической системы Толстого, его этики любви. Любовь может проявляться только в человеке и через человека. Она дана ему в ощущение от рождения. Она божественна по своей сути. Это дар Бога человеку.

И далее:

В толстовской позиции Плеханов увидел культ индивидуализма, Лев Шестов — этический солипсизм, Бердяев — «религиозный анархизм» в его абсолютном значении, В. А. Руднев (псевдоним Базаров) — «чисто человеческую религию», Вл. Соловьев — «субъективную сторону религии и нравственности». Люди, разные по философской и политической ориентации, разные по направленности дарования, оказались близки во взглядах на мировоззрение Толстого. Они не могли не почувствовать своеобразие того, что привнес с собой яснополянский мыслитель.

Человек, полагал Толстой, не властелин над миром, обстоятельствами, другими живыми существами. Более того, в миру он зависим от многих внешних условий. Но никто не может овладеть душой человека, если она одержима движением к истине, если в ней заговорил Бог, вложивший в него «потребность любить и быть любимым», желание жить на Земле по законам любви.

Многое из того, что происходит в наше время, Толстой предвидел. Знал и причину распада основ жизни: отречение человека от божеского и духовного в себе ради потворства плоти, мечты о материальном рае. Им казалось, начнут выплавлять должное количество стали, закалывать миллионы животных, осушать болота, превращать несогласных в безмолвных — и потекут молочные реки в кисельных берегах. И не заметили, как вещизм заменил символ веры, как одичала душа, как образовавшиеся пустоты заполнили дурманом алкоголя и наркотиков, бесконечными шоу и зрелищами. Одним словом, вечный Рим с его дьявольским требованием «Хлеба и зрелищ!».

Толстой обладал завидным бесстрашием и не побоялся повернуть маховик общественного мнения в сторону личности, ее нравственной ответственности за все, что она делает. Он начал перестройку с самого себя. Надо было сломать консерватизм привычных форм жизни, и главное препятствие на этом пути — церковь с ее вековым догматическим богословием, с ее тысячелетней традицией. Отречься от церкви означало обречь себя на одиночество, непонимание, стать тем пророком, в которого полетят каменья. Он сам пошел на конфликт со всем светом. Этого, как думалось ему, требовала от него истина. Толстой искал ее в своем сердце, в мыслях мудрецов и в великой «таинственной книге» — Евангелии.

Учение Толстого этически «субъективное», «личностное» в самом точном смысле слова. Вслед за Кантом он абсолютизировал принцип:

Эти слова Толстой отчеркнул, читая в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона статью Вл. Соловьева о Канте[255].

Толстовское непротивление злу насилием — это прежде всего субъективный образ ненасильственного, любовного отношения человека к миру и людям.

Исходная позиция человека, его нравственный выбор и то, как это все вписывается в живую действительность, не одно и то же, но именно в выборе, в этом «бесконечно малом моменте свободы», проявляется личность, ее индивидуальность.

Индивидуальность для Толстого — категория не только этическая, но и эстетическая, субстанциональное свойство реализма.

И в другом письме:

Тот, кто так мог чувствовать индивидуальную неповторимость каждого, глубоко понимал и другое — необходимость скрепляющих начал. Стоит ослабить их действие, и человек, осужденный на смерть, заплутает в «долине печали», одичает в мирской суете; возгордившись своим одиночеством и величием, не избежит пошлости; утратив связь с «живой жизнью», превратится в «живой труп». Так Анна оказалась один на один с мужичком, работавшим над железом. Отец Сергий пал с полудурочной купеческой дочкой. Бесполезная жизнь князя Серпуховского, а рядом трагическая и полная таинственного смысла история Холстомера. Федя Протасов — и степь, десятый век, не свобода, а воля.

Работа над «Анной Карениной» совпала у Толстого с дальнейшим постижением трагической сущности философии Шопенгауэра. Мировая воля, лежащая в основе всего и вся, — это вечное хотение, всякое неудовлетворенное стремление к самовыражению, это изначальная обреченность индивидуального и отдельного «Я» на страдание и гибель. У Достоевского в трагические минуты прозрения оказавшийся над пропастью человек обращался к гимну радости, братства и единения. В этом ключе думал и Шопенгауэр. Однако В. Соловьеву казалось, что немецкий философ был одержим глубоким пессимизмом, он далек был от шиллеровского призыва «Через страдания к Радости».

Думается, что и Толстой первоначально придерживался такого же взгляда на суть философии Шопенгауэра, что и Соловьев. Отсюда очень близкая по тональности эстетика «Анны Карениной».

Читая в 1874 г. книгу Вл. Соловьева «Кризис западной философии», Толстой отчеркнул две страницы, где Соловьев процитировал фрагменты из сочинения Шопенгауэра «Мир как воля и представление», в которых избравший путь сострадания человек в мире слепой воли рано или поздно вынужден будет капитулировать перед «шевелящимся хаосом» (видения Анны и Вронского, работа «старика в железе», бессмысленная и пугающая смерть брата Левина и т. д.):

Л. Н. Толстой. 1874 г.

Целиком без поправок была отчеркнута Толстым и следующая страница «Критики западной философии». Она содержала еще больший трагизм, суть которого в том, что финал жизни, по Шопенгауэру, это торжество слепой воли Космоса. «Реальный мир со всеми его солнцами и млечными путями — есть ничто».

Через три года, работая над финальной частью романа «Анна Каренина», Толстой много размышлял вместе со своим героем Константином Левиным о смысле жизни, сущности мироздания, о Боге и бессмертии. Произведения философов разных школ и направлений вызывали в нем живой интерес.

Л. Н. Толстой. 1876 г.

В декабре 1877 г. в журнале «Русский вестник» (№ 11, 12) он основательно проштудировал первые главы сочинения Владимира Соловьева — «Критикой отвлеченных начал»[258]. В периодике ЯПБ эти номера журнала отсутствуют.

Пометок на страницах этого сочинения нет, зато есть большое философское письмо Толстого к другу и критику его произведений Н. Н. Страхову. В нем содержалась полемика Толстого с Соловьевым относительно сути отвлеченных начал и трактовки им концепции сострадания у Шопенгауэра.

И далее Толстой последовательно полемизирует с Соловьевым по трем позициям:

1. По убеждению Толстого, ошибочна сама классификация Соловьева, разделившего «основные начала знания добра и зла» на «отвлеченные» и «положительные».

2. Толстой не согласился с интерпретацией Соловьевым отношений между субъектом и объектом сострадания. Если сострадание искренне, то оно не ложно для участников общения. Толстой выступил в письме на стороне Шопенгауэра.

«Потом, как неверно и мелко — его попытка опровержения Шопенгауера, что при сострадании мы будто содействуем призрачной, ложной жизни тех, кому мы сострадаем. Шопенгауер говорит, что, отдаваясь состраданию, мы разрушаем обман обособления и отдаемся закону сущности вещей, единству, а чтò из этого выйдет — это всё равно. Его этика совпадает следовательно с метафизическим началом. Чего же еще можно требовать?»

3. Соловьев считал принцип альтруизма основой сострадания. Он наделил его абсолютной значимостью и противопоставил принципу эгоизма, связанному с житейско-утилитарными установками. Толстой в этот период не готов был принять столь резкое разграничение между двумя принципами. Для него как художника и великого психолога они были одинаково важны, и потому он заявил со всей определенностью в письме к Страхову:

Артур Шопенгауэр

Толстой оказался более точным, чем Соловьев, в понимании пафоса философии Шопенгауэра. Толстой полагал, что убеждения Шопенгауэра соответствовали его философским (метафизическим) утверждениям: сострадающий человек имел дело не только с тем, кому он сострадал, но и с мировой хаотической волей — она суть, а его страдания — призрак по отношению к ней; но сам факт сострадания Шопенгауэр считал знаменательным и важным для выживания человека в мире хаоса. Сострадание помогало человеку в его одиночестве на миру.

С годами Толстой все более ценил Шопенгауэра. Он далек был от восприятия мира как торжества слепой воли, но всецело поддерживал идею сострадания и любви, которая как щит стояла на пути «шевелящегося хаоса».

В Ясной Поляне в последнем кабинете писателя висит портрет Шопенгауэра, хранятся его книги с пометками Л. Толстого, который часто цитировал немецкого философа, особенно в поздние годы, когда работал над «Кругом чтения» и «Мыслями на каждый день». Он обращался к сочинениям Шопенгауэра «Parerga und Paralipomena», «Афоризмы». В 1910 г. незадолго до смерти включил Шопенгауэра в число 12 самых великих мудрецов мира.

Мысли немецкого философа о сострадании и любви к человеку были ему всегда дороги. Кто-то из яснополянцев, быть может, сам Толстой, читая роман Достоевского «Идиот», фиолетовым карандашом подчеркнул слова:

Толстой шел к пониманию всеобщих ценностей, универсальных принципов жизни через углубленное изучение внутренней сущности человека. Его «Царство Божие внутри вас» — это отнюдь не замкнутая на себе эгоистическая установка; напротив, это признание субстанциональной связи между человеком и Богом, указание на нравственную основу миропорядка. Воля хозяина, Божественное начало, связующее все и вся, проявляет себя через мириады индивидуальностей непосредственно. Для этого необходимо лишь вывести душу из спячки, придать ей живое движение к идеалу Христа, открыть для себя и в себе мир, где часть стремится к целому, а целое отражается в части.

Вл. Соловьев, знавший цену человеческой свободе, понимавший важность личностного противостояния царящим в мире злу и насилию, всю свою жизнь положил на поиск форм жизнеустройства. Об этом точно сказал Н. А. Бердяев:

Субъективная этика Толстого и этический теократизм Соловьева, действительно, несовместимы. Удивительно показательны в этом смысле пометки Толстого на полях первого тома книги «История и будущность теократии»[263].

Пометок много, и они разнятся по форме их выделения.

Ряд фрагментов он отчеркнул и на полях расставил вопросы, указывающие на несогласие с мыслями Соловьева.

На с. XIV Предисловия к сочинению Толстой выразил несогласие с требованием Соловьева ради достижения истинного идеала церкви, «основанной на любви и единомыслии», подвергнуть изменению «человеческую сторону церкви», дабы она соответствовала «божественной» ее стороне.

Предложение —

Толстой отметил не только вопросом на полях, но и подчеркиванием.

Репродукция с портрета В. С. Соловьева работы И. Н. Крамского. 1885 г.

Возможно, Толстого интересовал вопрос, точнее вопросы, о том, что должны представлять собой эти изменения и в каком русле должно происходить совершенствование. Сам Толстой посвятил поиску ответов на эти вопросы всю свою жизнь и закрепил результаты своих поисков в предсмертной книге «Путь жизни»

На с. ХХ и ХХI того же Предисловия Толстой тремя вопросами заблокировал основной пафос работы Соловьева — его мечту

Между этими отчеркнутыми текстами Толстой отчеркнул и текст, который вызвал у него восхищение и который он отделил от предшествующего ему предложения: «Церковь есть всемирная организация истинной жизни». Толстому был чужд этот тезис Соловьева, но то, что следовало за ним, было ему близко. Он сам не раз писал об истинной и ложной жизни, «дурной бесконечности» в жизни поколений, не обремененных сохранением нравственных принципов жизни и обреченных влачить жалкое бессмысленное существование — «передача из рода в род смерти под личиною жизни» (мнимой жизни).

Отчеркнув фрагмент текста, Толстой на полях сделал надпись:

Первая книга (вступительная во всё сочинение. «Разбор главных предрассудков против теократического дела в России») из пятикнижия «Истории и будущности теократии» была разрезана на одну треть (начало). В ней Толстой сделал только одну пометку, очень важную, и о ней речь пойдет ниже.

На две трети была разрезана вторая книга «Первоначальные судьбы человечества и теократия праотцов» и содержит тоже только одну пометку. Толстой подчеркнул словосочетание «истинный авторитет».

Поставив возле этих слов знак вопроса, быть может, тем самым он обратил внимание на неудачное словоупотребление в упряжке с «действием Бога». Между человеком и Богом, согласно взглядам Толстого, иная связь, нежели принятие «истинного авторитета» Бога. По мысли писателя, душа человека — частица Божественного начала мира, она исполнитель воли Хозяина, подарившего ей способность любить. Между ней и Ним отношения далеко не рассудочные.

Не исключена возможность иного толкования этой пометки. Выбор за читателем.

Третья книга «Национальная теократия и закон Моисеев», хотя и разрезана целиком, пометками не богата. Всего одна.

Для Толстого неприемлемым было противопоставление двух позиций: утверждение «видеть брата в личном враге» и призыв истреблять «беспощадно» врагов «Израильского общества». Писатель был убежден, что такое противопоставление чуждо воле самого Бога — шило проткнуло мешок всевластия одних над другими. Толстой своей пометкой обозначил суть проблемы: Соловьев, хотя и не поддерживал такого рода противопоставление, все же не исключал в определенных случаях насилия как способа решения проблем.

Книга четвертая «Завершение национальной теократии развитием трех властей: первосвященнической, царской и пророческой — и переходом к вселенской теократии», была целиком разрезана, но не вызвала у Толстого особого интереса. Страницы не сохранили каких-либо следов чтения.

Зато последняя часть, пятая, сочинения Соловьева «Мессия и церковь. Явление Мессии и основание Новозаветной теократии. Царство Божие и церковь» была вычитана Толстым с пристрастием. На ее страницах немало его пометок.

У страницы 363 нижний уголок загнут вдвое. Заняв две трети ее правого поля, Толстой сделал запись:

Стр. 363:

На с. 367 Толстой отчеркнул 7 строк и на полях поставил знак вопроса:

Казалось бы, в этой иерархии есть некий момент упорядоченности общественного устройства, утверждается равенство в достоинстве мирянина и высочайшего святителя. Но сам факт разведения людей по социальным ячейкам не мог не вызывать у Толстого недоумения. На бумаге можно утверждать все что угодно, но в самой жизни выстроить такого рода иерархию между людьми означало заведомо обречь человека на некую кем-то установленную или от рождения диктуемую зависимость от иерархического устава, делящего людей в обществе на низы и верхи.

На с. 369 возле строк —

он поставил знак вопроса и рядом с ним сделал надпись: Когда он богочеловек

Допустимы различия в истолковании сделанных Толстым пометок. Возможно, ориентиром здесь могла бы стать толстовская концепция взаимосвязи Бога и человека. У Толстого человек — «Работник», а Бог — «Хозяин». В человеке есть Божеское и Человеческое, и человек сам (а не по руководству свыше) стремится жить по-Божьи, он свободен в своих мыслях и поступках, но соизмеряет их с волей Бога, раздвигая границы своей бессмертной души. Соловьев ограничивал свободу выбора человека, ставя его в зависимость от «высшего руководительства». Но отказываясь от руководства свыше, человек погружался в свою самость, а иногда и начинал мыслить себя богочеловеком? Не этот ли поворот мысли и вызвал в душе Толстого вопрос и слова «Когда он богочеловек»?

Возможно и другое истолкование: «действительное и объективное существование» Царства Божия в человеке не являет ли собой ситуацию, «Когда он богочеловек»?..

Чуть выше Соловьев, заявил, что

Далее последовала сокровенная мысль философа о том, что

Отсюда идея Соловьева о руководителях духовной жизни человека, которому надо помочь исполнить акт Божественного творения — соединить в себе Божеское и человеческое.

Толстой придерживался иных взглядов. Он исключал посредника между человеком и Богом. Ему была чужда идея Богочеловека, потому он и поставил вопрос на полях — зачем и к чему человека примучивать этой идеей, когда надо пробудить в самом человеке потребность жить по-Божьи, дабы он добровольно и непосредственно исполнял его волю, без всяких подпорок.

А может быть, вопрос и слова Толстого знаменуют собственно вопрос к самому Соловьеву: что он, мол-де, имел в виду, обозначая так проблему? Может быть, Толстому показалось, что мысль выражена неточно?

Здесь же, на этой странице Соловьев, понимая всю слабость натуры человека, поставил вопрос о посредничестве между человеком и Богом. Исключив всякого рода предметные или иного рода знамения, которые помогали бы человеку соединиться с Богом, философ пришел к заключению, что «должны быть в человечестве живые и личные носители Божественной воли» (с. 369). К таким носителям он относил служителей Церкви и вот как об этом писал:

Как следовало из текста, Соловьев, признавая важность для человека общения с «носителем Божественной воли», имел в виду служителей Вселенской Церкви Христа, но при этом не идеализировал ни тех, ни другого.

Толстой, подчеркнув слова «носители Божественной воли», на полях возле них написал:

Что означали эти слова? Не убежденность ли в том, что носителем воли Бога могут быть не только священники и близкие к Церкви люди, но и глубоко верующие миряне, собственно, каждый, кто постиг волю Хозяина и научился жить согласно ей.

На странице 370 Толстой отделил первые 17 строк небольшой горизонтальной чертой, и в этом фрагменте справа на полях отчеркнул текст (выделен мною жирным шрифтом) и возле него поставил вопрос, а на полях страницы написал:

«т. е. внешнему. Оно есть только не внешнее» (знаки препинания Толстого).

Вопрос подле выделенного фрагмента был вызван отрицательным отношением Толстого к любой форме господства одних людей над другими. Достаточно начать с малого, чтобы оно превратилось в нечто огромное и чудовищное. Толстой не допускал власти над душой человека со стороны кого-либо. Человек как обладатель души, частицы Бога, способен жить по «разумению жизни» и может обойтись без «богоучрежденного порядка» (почти Кодекса Наполеона), требующего «безусловного послушания».

Все эти порядки и послушания предлагаются человеку со стороны и потому могут восприниматься как внешние формы существования. В реальности, полагал Толстой, так и есть (Оно есть), но «Оно» не является «только внешним», а захватывает глубинные пласты жизни человека и подчас уродует их.

Два фрагмента Толстой сопроводил не только отчеркиванием, но и словом

В первом речь шла о трех ветвях власти:

Толстой не был анархистом. О власти писал много, всегда честно и безбоязненно. Никаких иллюзий относительно нее и ее будущего у него не было. Убежден был в том, что гуманные формы власти и государственного устройства рано или поздно возникнут, но для этого необходимо преображения каждого из нас. Воскресение человечества совершится через воскресение человека, и на этом пути он видел спасение в воспитании — оно «спасет мир» (1909). Схемы власти, предложенные Соловьевым, он не воспринял серьезно.

Другой фрагмент, отчеркнутый Толстым, располагался на странице 384. Толстой отчеркнул 27 строк сверху страницы, загнул у нее нижний уголок и на полях написал:

Беда. А всякое учен. на тех же основаниях?

Для Толстого такое понимание логики жизни человека, действительно, означало «Беду», ибо требовало от человека отхода от духовной свободы (не унизительно подчинение, беспрекословное послушание); отказа от поиска истины (она ясна, и человеку надо действовать с целью ее реализации в жизни), призывало «творить истину». Всё, как в сладком сне, но не в самой жизни.

Толстой полагал, что форм воскресения столько же, сколько радиусов в круге, что Истина совпадает с Христом, и он недосягаемый Идеал, и наше совершенствование предполагает извечное движением к нему, и на этом пути и происходит раскрытие божественной сущности души, ее постоянное «приращение».

На странице 385 Толстой подчеркнул в тексте слова воздадите кесарева кесарю и на полях написал: надо понимать

В надписи на полях, возможно, кроется издевательство писателя над пафосом Соловьева, прозвучавшим в финале ХХ главы:

Толстого не мог не повеселить этот утопический пассаж Соловьева, обращенный к «равноапостольному» царю России. Мол-де, достаточно услышать царю «богочеловеческое слово», и царство язычников будет повержено. «Ну, конечно, надо понимать, что так оно и случится» — вот та ухмылка Толстого. Никаких иллюзий относительно различных форм государства у него не было. Все они, по его мнению, зиждились и будут зиждиться на насилии и обмане.

Пометка Толстого на странице 387 носит протестный характер. Он отчеркнул 29 строк, а на полях вдоль страницы написал:

Спор возник вокруг интерпретации фрагмента из Евангелия от Матфея.

Глава ХVIII, ст. 15–20.

Соловьев, процитировав на церковно-славянском языке этот фрагмент из Евангелия, весьма своеобразно и пространно прокомментировал его. Толстой целиком отчеркнул этот комментарий и не согласился с тем, как философ истолковал евангельский текст.

Центром размышлений Соловьева стало обоснование роли церкви в духовной жизни человека и общества. В любых спорных случаях, утверждал философ, «велено обращаться к церкви». Только она выносит «обязательного решения дела, причем за ослушание этого решения следует отлучение» (курсив Соловьева. — В.Р.). И далее:

«…да и вообще несомненно, что власть вязать и решить дана только апостолам, а не всем и каждому (ср. Ев. Иоан. XX, 23). Ослушник церкви окончательно осуждается и отлучается от церкви не народной волею, а данною свыше апостолам властью вязать и решить. Вот начало власти в церкви: а вот и начало совета: „Паки, аминь глаголю вам, яко аще два от вас совещаета на земли“ и проч.» (387).

Толстой подробно разобрал этот фрагмент в своем фундаментальном труде «Соединение и перевод четырех Евангелий» (1880–1881). Учитывая, что это сочинение Льва Толстого редко издавалось и малоизвестно, привожу целиком размышления Толстого относительно содержательной сути фрагмента. Им предшествовал критический взгляд Толстого на церковную интерпретацию искомого текста, которая близка, по сути, точке зрения Соловьева. Все сводилось к признанию карающей миссии церкви, она главный судья в разрешении всех духовных, да и не только духовных вопросов.

Толстой обратил внимание читателей на то, что именно в главе ХVIII прозвучала идея всепрощения:

И только после этого прокомментировал стихи 15–20:

Вывод Толстого «всякая развязка в земном деле — развязка и для души» созвучны словам Толстого на полях стр. 387

Начало и конец слáвны Тебе (слáвны, т. е. любы. — В.Р.).

Земное отозвалось в Небесном.

Иного характера пометка Толстого на странице 388.

Чувство сарказма возникло в нем, когда он прочитал нелепое по содержанию примечание Соловьева к мысли о передаче Христом всех прав церкви действовать от его имени в жизни человечества[264].

На полях возле примечания Толстой, видимо улыбаясь, написал

Ай-ай!.

Но вернемся к началу этого раздела. Было отмечено, что в первой книге сочинения Соловьева Толстой ограничился одной пометкой. Но именно она оказалась самой значимой в сонме других пометок.

В начальных главах «Вступления» первой книги Соловьев сосредоточил внимание на «разборе главных предрассудков против теократического дела в России». Распри и раздор между славянами вызывали в нем чувство разочарования, и выход из этой ситуации он связал с превращением православной России в теократическое государство. Если не пойти по этому пути, что ждет Россию и славянские народы, куда и за кем идти.

Толстой отчеркнул этот текст и на полях написал: Идти по звезде, по солнцу

Такой звездой, таким солнцем был для него Иисус Христос — идеал, движение к которому бесконечно. «Соединиться воедино, — утверждал он в одном из писем 1893 г., — мы все можем не около Христа, а около истины, которая наверное одна прежде всех веков. Христос для меня до сих пор совпадает с истиной, но верю я ему не потому, что он Христос, а потому, что он в истине» (66, 321).

Репродукция с портрета Л. Н. Толстого работы И. Е. Репина. 1887 г.

В уста Князя, героя «Трех разговоров», Вл. Соловьев вложил слова, которые можно часто встретить в сочинениях, письмах, дневниках Толстого.

Не соглашаясь с Князем, господин, выражавший суть взглядов, близких самому Соловьеву, определил Царство Божие как «царство торжествующей чрез воскресение жизни» — в ней увидел он «действительное, осуществляемое, окончательное добро», «всю силу и все дело Христа». Все же остальное для него — «только условие, путь, шаги». Нет и не может быть Царства Божьего без веры «в совершившееся воскресение Одного и без чаяния будущего воскресения всех». Без веры наш «печальный мир приличнее назвать царством смерти»[266].

Суть расхождений очевидна. Соловьев, воспевший Христа как Богочеловека, отверг кощунственное утверждение Толстого, что Христос — человек-пророк, в котором Божественное проявило себя в полной мере. Как и Достоевский, Соловьев считал недостаточным следование земному христианскому кодексу нравственности, ибо вне христианского воскресения и бессмертия души, бессмертия религиозно-мистического, развяжутся все узлы земного существования.

Две планеты одной культуры, казалось, сошли со своих орбит, разлетелись в разные стороны. Но так ли это? Неужто не было того, что смогло бы сохранить их единство?

Нравственные императивы христианской этики и общность взглядов на предназначение человека — вот то, что лежало в основе поисков истины двумя выдающимися современниками.

Соловьев видел в человеке проводника «всеединящего божественного начала в стихийную множественность», «устроителя и организатора вселенной», «связующее звено между божественным и природным миром». Двойственность человека представлялась ему в виде совмещения «всевозможных противоположностей» — абсолютного и относительного, безусловного и условного, вечного и сиюминутного, низменного и высокого, — одним словом, плотского и духовного.

«Человек, — утверждал он, — есть вместе и божество и ничтожество»[267].

Как индивидуальность, он отпадает от всеобщего, высшего, положительного начала. Отпадает потому, что «хочет сам овладеть божественной сущностью». В этом акте самосознания человека «сказалось его „свободное `Я`“, могущее так или иначе определять себя по отношению к двум сторонам своего существа»[268]. Но, отпав от Бога, он попадает во власть материального мира, становится одним из многих, перестает быть «духовным центром мироздания». Самость оборачивается утратой внутреннего единства и связи со всем живущим. В человека проникает зло, оно индивидуализируется и реализует себя.

Знакомясь с произведением Соловьева «Религиозные основы жизни», Толстой обратил особое внимание на главы «О молитве» и «О посте».

В первой писатель отчеркнул фрагмент текста, где речь шла об искушениях и разновидности грехов:

Толстой подчеркнул в тексте слова «оправдание похоти». В этой же главе его заинтересовали рассуждения Соловьева об искушении плоти, ума и желания власти.

В главе «О посте» Толстой отчеркнул две страницы, в которых Соловьев поучал читателей, как надо преодолевать «нашу извращенную природу» — «воздержанием», или «постом в широком смысле» (курсив Соловьева. — В.Р.). Вот некоторые фрагменты из отчеркнутого Толстым текста:

Чтение этого сочинения Соловьева совпало с работой Толстого над повестью «Крейцерова соната», пьесой «Власть тьмы», а также рядом религиозно-публицистических статей.

Толстой до пронзительной остроты ощущал обреченность плоти на страдание, старение и гибель и в то же время ее роковую власть над душой человека. Человек представлялся ему средоточием полярных начал жизни, борьбы духовного с плотским. Эту двойственность Толстой и Соловьев чувствовали и в себе самих, она мучила их, оба пытались вырваться из тисков природного всевластия, искали пути преодоления телесной зависимости. Для Соловьева внутренняя духовная борьба с телесным нашла опору во Вселенском начале Церкви, в философии всеединства любви. Толстой же оставил человека наедине с Богом, отказав человеку в посредничестве церкви или иного рода социальных институтов. Проснувшись от сна, полагал Толстой, душа человека как частица Божественного целого поведет своего обладателя через «бесконечный океан добра и зла» к Царству Божию на Земле.

Сходясь в понимании двойственности человека, великие современники Толстой и Соловьев по-разному решали вопрос о диалектике плотского и духовного.

Показательна в этой связи оценка Толстым статьи Соловьева.

В. С. Соловьев. Начало 90-х гг.

«Половая любовь… разрушает эгоизм» — так думал Соловьев, страдая от невозможности заменить слово «половая» каким-то другим словом, передающим высокий смысл телесного общения между мужчиной и женщиной. А Толстой, не страдая от термина, назвал половую любовь «эгоизм вдвоем» в противовес настоящей любви — «божеской любви, ко всем равной».

Позже, когда вышла в свет заключительная — итоговая, пятая, — часть работы, Толстой внимательнейшим образом прочитал ее. В оттиске из журнала «Вопросы философии и психологии» (1894, кн. 21) сохранилось свидетельство его повышенного интереса к поставленной Соловьевым проблеме. Толстой перечеркнул Х-образными линиями целый абзац, где речь шла о сексе как удовлетворении похоти тела, о сексе, представляющем собой «нравственную могилу любви». В перечеркнутом фрагменте Толстой сделал три подчеркивания:

Казалось бы, эти мысли должны быть близки писателю. Ими наполнены многие страницы его собственных произведений. Кстати, об этом упоминал и Соловьев в статье «Смысл любви», указывая на «Анну Каренину», «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерову сонату». Однако, перечеркнув абзац, Толстой тем самым исключил саму возможность какого-либо компромисса. Для него сексуальное общение — это необходимость продолжения рода человеческого. Весь смысл в деторождении.

Соловьев уже в начале работы занял совсем иную позицию, которую проповедовал Толстой в «Крейцеровой сонате» и в «Послесловии» к ней:

У Толстого и Соловьева разные мотивы неприятия минутной плотской экзальтации.

Для Толстого роковой поединок между плотским и духовным непреодолим до тех пор, пока человек не признает в себе первичности духовного и не положит ее в основу гармонии между плотью и духом.

Толстой видел в торжестве плотского над духовным нечто дьявольское, сон разума, порождающий чудовищ. Только в духовном прозрении и противостоянии власти тьмы (власти плоти над духом) человек обретает подлинную свободу, которая предопределяет его нравственное движение к идеалу Христа, к идеалу той любви, к которой призывал Он каждого из живущих.

Соловьев же пошел по пути обоснования божественной гармонии плотского и духовного, по пути установления связи индивидуальной половой любви с истинною сущностью всеобщей жизни. Он был убежден, что «трудно одной моралью, хотя бы и в совершенной художественной форме, изменить реальное действие общественной среды»[274]. Дамы, съязвил он в подстрочнике, с восхищением читавшие «Крейцерову сонату», едва ли откажутся от какого-либо приглашения на бал. Нужна религиозная вера, нужна религия любви, и Христос как Богочеловек есть живое воплощение такой религии и потому есть предмет истинной веры.

Соловьеву казалось, что он вывел христианство из аскетического тупика путем восстановления в своих правах живой плоти. Также он был убежден, что по-настоящему любящий человек преодолевает свой эгоизм и взаимная любовь становится основой не только жизни влюбленных, но и гармонии сфер Вселенной. Во всеединстве любви философу виделось будущее всего человечества.

Но как часто бывает, выйдя из одного лабиринта, человек попадал в другой. Подобное случилось с Соловьевым. Он и сам это чувствовал:

«…Какая-то вышла размазня, — признавался он Н. Я. Гроту, когда ругал себя за статью „Смысл любви“, — какая каша поганая, какая мерзостыня! А ведь я хотел написать как можно лучше. За что же меня ругать? Жалеть меня надо…»[275].

Видимо, вдохновение пересилило логику, желание обострить новизну привело к крайностям. Любовь родительская, дружба, любовь к Отечеству, народу, человечеству, к науке и искусству — все это рассматривалось им как проявление «своего старого эгоистического „Я“». Отечество и народ, как науку и искусство, он вообще вынес «на периферию сознания как предметы идеальные» и потому не так значимые для становления истинного человека. Такого человека, по его убеждению, создает только любовь, являющая собой «свободное единство мужского и женского начал». Именно она восстанавливает целостность человеческой личности. Через нее обособленная частица воспримет себя абсолютной индивидуальностью. Через индивидуальную половую любовь, убивающую на корню эгоизм, лежит путь к постижению божественного мироздания.

Как известно, статья Соловьева «Смысл любви» была высоко оценена многими современниками и стала одним из манифестов Серебряного века.

Толстой спустил христианство с небес на землю и выбрал обиталищем для него душу человека. Соловьев, превратив Христа в Богочеловека, уподобил его самой жизни (Христос есть жизнь). Толстой искал точек соприкосновения внутреннего мира человека с внешней реальностью. Соловьев думал о приведении в соответствие с идеей Богочеловека всех социальных институтов — государства, церкви, семьи и т. п. Но именно на этом пути его ждала одна неудача за другой. Быть может, потому, что не пришло время для новых решений и одних философских дедукций было явно недостаточно; быть может, потому, что многие его идеи заметно опережали время. Как бы там ни было, Соловьев не прекращал поиска истины, о чем свидетельствовали его поздние работы. Статью «Нравственная организация человечества» он напечатал сначала в журнале, а потом включил в заключительную часть большого философского труда «Оправдание добра».

Читая в 1896 г. статью в журнальном варианте, Толстой не скупился на постраничные пометки. Их 24! И большая часть из них оказалась созвучной его идеям.

Примечательно название работы «Нравственная организация человечества». В центре анализа — реальные субъекты общественной жизни — человек, семья, народ, человечество. Задача статьи — указать на формы и преображения человечества и пути его продвижения к «всеединству любви» и «вселенской гармонии». В основу своих раздумий Соловьев положил идею бессмертия.

Обоснование им бессмертия души человека близко по сути к толстовскому пониманию этой проблемы. Для писателя оно представляло собой некоторую сферу памяти, в которой запечатлено то лучшее, что содеяно было человеком при жизни.

Соловьев, будто вторя Толстому, утверждал, что «вечное успокоение не есть бездействие». Толстой подчеркнул эту мысль, а далее отчеркнул и размышление философа на эту тему:

Близкими оказались для Толстого и мысли Соловьева о том, что «чувство жалости (к умирающему. — В.Р.) побуждает к усиленному воздействию» (Толстой подчеркнул эту мысль. — В.Р.; 584) и что

Скрупулезно им был прочитан раздел о половых отношениях между женщиной и мужчиной и воспитании ими рожденных детей. Толстого устроило заявление Соловьева о том, что «до воскресения во плоти» (это Толстой вывел за рамки своего внимания)

Толстой «обошел молчанием» рассуждения Соловьева о половой противоположности и ее единстве, имеющем целью ради грядущего воскресения во плоти «покорение плоти», «подавление жизненной безмерности», т. е. «истинный аскетизм», который, по мнению философа, имеет два пути — «монашество и брак» (586).

Возле последних двух слов Толстой поставил вопросительный знак?

Зато суждения Соловьева о роли женщины и мужчины в браке вызвали у Толстого живой интерес.

Толстой выделил (подчеркнул) только одну часть развернутого суждения философа о женщине, именно она показалась ему наиболее значимой. Но практически целиком подчеркнул текст, в котором Соловьев высказал свое суждение о мужчинах:

Женщина — воплощение «сущности целой природы», а мужчина — носитель смысла жизни, к которому приобщается через него женщина и который она через себя реализует как «абсолютное добро». По-вселенски масштабно мыслил Соловьев, и Толстой не мог не почувствовать этой мощи. Не этим ли смыслом наполнены страницы его взорвавшей бюргерскую жизнь «Крейцеровой сонаты»? Не подобно ли это той гармонии, которую во вселенной звуков образуют скрипка и фортепьяно?

И далее Толстой отчеркивал и подчеркивал те места в размышлениях Соловьева о союзе мужчины и женщины, в которых сама идея такого союза приобретала возвышенный смысл.

На стр. 587 он отчеркнул три стороны «аскетического начала в нравственности» (аскетическое потому, что каждый из участников полового соития «убивает в себе эгоизм») между мужчиной и женщиной:

На стр. 588 Толстому как мужчине показалась знаменательной мысль о любящей своего избранника женщине.

На той же странице писателю пришлась по душе мысль о том, что

Он отчеркнул ее, подчеркнув финальную часть предложения.

Л. Н. Толстой в кругу семьи перед яснополянским домом. Слева направо: Лев Николаевич, Михаил, Лев, Андрей, Татьяна, Софья Андреевна, Мария. Стоят на первом плане — Ванечка и Александра. Фотография фирмы «Шерер, Набгольц и К». 1892

На стр. 590 Толстой подчеркнул слова, в которых Соловьев указал на духовный подвиг семьи в деле воспитания нового поколения:

Далее, на этой же странице, Толстой слева на полях отчеркнул мысль о «природном нравственном чувстве жалости»:

Продолжив читать эту страницу, Толстым подчеркнул, а потом отчеркнул справа на полях мысль о «нравственном значении брака»:

На стр. 593. Толстой подчеркнул слова Соловьева о преемственности поколений в приближении Царства Божия:

Толстой не стал подчеркивать начальную мысль этого предложения: «Пользуйся смертью предков, чтобы в религии отшедших сохранять прочный залог их воскресения». Она не соответствовала его представлению о воскресении человека и человечества. Но в данном случае не столько важна суть расхождений, сколько важен сам факт точечного обозначения момента соприкосновения читающего сознания с авторским текстом. Толстой был весьма острожен в письменных свидетельствах своих симпатий и своего неприятия чужой точки зрения.

После только что цитированного фрагмента Толстой на той же странице 593 отчеркнул большой отрывок текста и подчеркнул в нем наиболее важные для него слова. В целом же текст целиком оказался созвучным педагогическим установкам Льва Николаевича:

Репродукция с портрета В. С. Соловьева работы Н. А. Ярошенко. 1982 г.

Владимир Соловьев был убежден, что «воспитание существенно состоит в передаче нравственной обязанности от одного поколения другому». С этим был связан его вопрос: «Признаем ли мы безусловное значение за временным порядком явлений или же за нравственным порядком, за внутреннею связью существ?» Он отвечал на него вполне определенно: без духовной памяти поколений нет и не может быть будущего.

«…воспитание, — писал философ, — неразрывно связано с почитанием прошедшего, составляет его естественное восполнение». И далее в тексте прозвучали слова, которые, безусловно, пришлись по душе Толстому, и он отчеркнул их:

«Этим традиционным элементом воспитания (преданием. — В.Р.) обусловлен и его прогрессивный элемент, так как нравственный прогресс может состоять только в дальнейшем и лучшем исполнении тех обязанностей, которые вытекают из предания» (596).

Хранителем преданий являлся народ, и потому после анализа философии семейной жизни Соловьев обратился к рассмотрению сущности народного начала.

«На каких основаниях, — спрашивал он себя и своего читателя, — признаем мы народность реальною силой и народ чем-то действительно единым, а не простым скоплением многих человеческих единиц? Подобный вопрос относительно семьи решается указанием на очевидную физическую связь. Относительно народа указывают на три основания».

Для Толстого проблема народа с первых страниц творчества была одной из ведущих. Естественно, что, читая сочинения Соловьева, он не мог не остановить своего взгляда на трех особенностях народа как главной социальной силы. Из трех особенностей он выделил первые две — «физическую связь» и язык.

Стр. 601:

Стр. 602:

Соловьев не ограничился констатацией мысли о том, что различие в языках не мешает единению людей. Толстой обратил на это внимание и отчеркнул наиболее сложную часть в суждениях философа:

Эти размышления Соловьева, отмеченные Толстым, можно считать предтечей будущего содержания метаязыка, металингвистики. Тогда такие суждения носили мистический характер. Известно, что Соловьев обладал редким даром слышать в словах тайнопись смыслов. Возможно, этим даром обладал и Лев Толстой.

Последнюю особенность — историю — Толстой не выделил. Он мог бы вполне подписаться под первым предложением после цифры 3:

«3) История. Если история национальная есть основа единства народного, то история всеобщая или всемирная есть основание для более широкого, но не менее крепкого единства всечеловеческого» (602).

Но дальнейшие рассуждения философа о связи истории с религиозными аспектами жизнедеятельности народов и человечества не вызвали в Толстом особого интереса. Они могли вызвать в нем только скепсис.

Но что, безусловно, не могло не радовать Толстого, так это раздумья русского философа об общечеловеческом геноме каждого народа, живущего на нашей Земле.

Сначала на странице 604 он очеркнул фрагмент текста, содержащий указание на всеобщность бытия человечества:

На странице же 607 своим отчеркиванием справа Толстой обозначил свое родство с Соловьевым во взглядах на суть объединения людей и народов: оно должно выстраиваться на основе «нравственной организации человечества»:

Судя по пометкам, статья произвела на Толстого положительное впечатление. Но это вроде бы как не согласуется с его признанием в письме к жене Софье Андреевне 13 ноября 1896 г.:

«Не понравилось мне то, — что тебе статья Соловьева понравилась» (84, 273).

По всей вероятности, Толстого не столько раздражала сама религиозно-мистическая вера Соловьева в «воскресение во плоти», сколько связь ее с целями «полового общения», которое не в деторождении (так в «Крейцеровой сонате» и «Послесловии» к ней), а в телесном единстве мужчины и женщины, оно есть «покорение плоти» «ради грядущего воскресения во плоти». Это «покорение плоти» Соловьев увидел в монашестве и браке. Напомню, что возле этой мысли Толстой и поставил знак вопроса.

Не мог Толстой принять и установку Соловьева на доминирование внешних форм преобразования действительности, хотя в самой статье он нашел немало близких ему мыслей, связанных с важностью духовного преображения каждого человека.

Через шесть лет, уже после смерти Соловьева, он сделал примечательную запись в своем Дневнике:

Последние годы жизни были для Соловьева поистине трагическими. Позади — крушение теократического царства утопии, в настоящем — неверие ни в социализм (он нравственно не обеспечен), ни в слияние религий мира, перспектива которого вырисовывалась еще менее. Признать первоосновой внутреннюю жизнь человека и в ней отыскать возможность обновления означало перечеркнуть все то, что уже было сделано за долгие годы. Впереди грезился Апокалипсис, предчувствие антихристовой эры. Духовная драма совпала со смертью.

Читая Соловьева, Толстой радовался, когда находил созвучное своим исканиям, а созвучного было немало, да и личность современника всегда вызывала живой интерес. Д. П. Маковицкий в записи от 14 января 1906 г. привел рассуждение Толстого:

Высшим, очищенным от мистики и церковной рутины было и христианское учение Толстого. На рубеже веков он поставил проблему возрождения человека и человечества, предложил свой путь развития. Теснимый слева и справа, путь этот прервался вместе с Толстым в далеком Астапове.

Но история часто возвращается на круги своя, только на ином витке своего развития. Пройдя через разломы XX в., человечество ощутило потребность в мире, согласии, любви. Трагедией обернулось для него забвение непреходящей ценности личности, полагание на благостность внешних социальных преобразований. В наши дни, когда проблема личности поставлена во главу угла, обращение к русской общественной мысли имеет особый смысл. С новой силой зазвучали идеи, которые раньше, казалось, отошли в прошлое. Теперь уже очевидна невозможность сведения сущности человека к текучести и сиюминутности, к сугубо классовым категориям.

Восстановить в человеке веру в неистребимость лучшего, в неуничтожимость добра, в бессмертие духа — дело трудное и небыстрое. Соловьеву и Достоевскому казалось, что вне мистического бессмертия человек распадется, одичает, человечество истребит моровая язва. Признавая за личностью право на автономное существование, они видели источник внутренней силы вне человека.

Толстой, не отрицая внешних факторов, менее всего в них верил. Равнодушный в конце пути к личному бессмертию, искал реальной основы для бессмертия духа в самом человеке и человечестве.

Соловьеву ближе был Федор Достоевский, нежели Лев Толстой. В первом он находил полноту природного и духовного самораскрытия личности. Толстой казался ему слишком рассудочным и холодным, стоящим вдали от света религиозно-мистического откровения. Как бы там ни было, все трое служили идее идей — любви. Все трое стремились к земной гармонии, верили в ее достижение. Каждых из них, открыв истину, по-своему оттачивал ее грани. У каждого была своя правда, своя мера постижения реальности.

Толстой, Соловьев, Достоевский — три ипостаси одного явления русской философии. Им суждено было создать художественно-философскую концепцию целостной личности, ее безграничных возможностей, вселенской неустроенности, ее неистребимого тяготения к всеохватности добра и красоты.