Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский

Огненные меты ума и сердца Толстого на страницах поэзии Тютчева

Ф. И. Тютчев. Фотография Карла Даутендея. 1850 г.

Толстой часто был «очень счастлив» тем «хорошим», что дарила ему русская поэзия, — и более всего, кроме Пушкина, это относилось к поэзии Тютчева. Последняя являлась к Толстому в самые трудные годы жизни.

Так, молодой, но уже знаменитый писатель, может, из-за боязни утратить свою индивидуальность, может, из-за тщеславия и нигилистических настроений, свойственных этому возрасту, низвергал один авторитет за другим, чем не раз повергал в недоумение своих великих современников. Он сетовал на одиночество, быстрое старение, скитался по балам и вечеринкам в поисках истинной дружбы, семейного счастья, переживал взлеты и неудачи на любовном поприще, разочарование общественной деятельностью, испытывал отвращение к политике и государственной службе. При этом почти каждодневно трудился, сочиняя новые художественные произведения. Это был период жизни, когда собственная «субъективная поэзия искренности» ему начала надоедать, а эпическое только что зарождалось в работе над «Казаками».

Именно в это время развернулась история отношений Льва Толстого с дочерью поэта — Екатериной Тютчевой (от любования ею до слов «Ужасно с Тютчевой» — (дневник Толстого от 15 ноября 1856 г.; 47, 63)[99].

Возможно, неудачей в любовной интриге обусловлен отрицательный отзыв о произведениях отца Екатерины:

«Стихи Тютчева плохи» (Дневник, 28 ноября 1856 г.; 47, 164).

Но спустя несколько десятилетий Толстой, вспомнив этот период жизни и свою первую встречу с Тютчевым и его поэзией, высказал противоположную мысль:

«Когда-то Тургенев, Некрасов и К° едва могли уговорить меня прочесть Тютчева. Но зато когда я прочел, то просто обмер от величины его творческого таланта»[100].

Память не подвела Толстого. Подтверждение этих слов — письмо к А. А. Толстой, отправленное из Ясной Поляны 1 мая 1858 г.:

Восторженное отношение к лирике Тютчева Толстой сохранил до конца своих дней, но с годами восторг обрел форму глубоких и мудрых суждений относительно тех или иных поэтических откровений поэта.

Как молния, поразила Толстого случайная встреча с Тютчевым в августе 1871 г. на полустанке — в Черни.

Они ехали в одном вагоне, и судьба подарила им четыре часа глубокого и искреннего общения. Но вряд ли встреча эта случайна в великом пространстве времени. Души их всегда тянулись друг к другу. Притяжение было настолько сильным, глубоким, что не нуждалось в излишестве слов.

Тютчев после четырехчасовой беседы с Толстым отреагировал телеграммой к жене:

Сдержанно и в то же время величественно — «с автором „Войны и мира“».

Толстой через несколько дней после встречи выразил свое восхищение от общения с Тютчевым в письме к А. А. Фету:

Чуть позже, 13 сентября 1871 г., в письме к Н. Н. Страхову он раскрыл суть природы общения двух художников, двух гениев.

В 1871 г. Толстой еще был далек от того, чтобы знать, «кто мы такие и зачем и чем мы живем и куда пойдем», но он, как и Тютчев, уже шел по пустынной дороге. Встретив путешественника, мыслящего «независимо и свободно», он ощутил чувство единения с духовно возвышенным человеком. Единение не в плане согласия жизненных позиций, «как это бывает в низших сферах деятельности», а в сопричастности разномыслящих людей к великой проблеме «воззрений на жизнь». Это взаимопроникновение равнозначных сознаний, когда ни одно из них не угнетает другое, а мудро принимает «чужое сознание» как имеющее право на независимое существование. Это то, что М. М. Бахтин определял как «большой диалог».

Такого рода диалог будет присущ и восприятию Толстым поэзии Тютчева, о чем пойдет речь далее.

Не прошло и года после знаменательной встречи, как в вариантах к роману времен Петра I появилась запись, содержащая сравнение предка Льва Толстого с Тютчевым:

Услышав о болезни Тютчева, ставшей предсмертной, Толстой писал к А. А. Толстой:

Спустя почти 20 лет (1894) Толстой в разговоре с В. Ф. Лазурским сказал о Тютчеве:

Любовь Толстого к поэзии Тютчева крепла от десятилетия к десятилетию. Имя поэта, его стихи все чаще звучали в письмах и дневниках писателя, в беседах с близкими ему людьми.

В послании к Фету от 25 авг. 1875 г. Толстой процитировал строчку из стихотворения «Как дымный столп светлеет в вышине».

В конце декабря 1886 г., по свидетельству А. К. Чертковой, он «сказывает» гостям стихотворение Тютчева «Silentium».

В июле 1887 г. Толстой часто читал А. А. Толстой любимые им стихотворения Тютчева.

В записной книжке № 5 за март — апрель 1894 г. писатель указал на важность поэзии Тютчева для школы (52, 258).

В сентябре 1899 г. в беседе, вспомнив тютчевское стихотворение «Есть в осени первоначальной», он обратил внимание на эпитет «праздная борозда».

В декабре 1899 г., перечитывая Тютчева, выделил для себя особо стихотворение «Тени сизые смесились».

В дневнике за 6 февраля 1901 г., оттолкнувшись от первых двух строк тютчевского стихотворения «Как океан объемлет шар земной», предложил свою интерпретацию «истинной жизни, сознающей свое Божественное начало».

21 августа 1906 г. Из воспоминаний А. Б. Гольденвейзера о Толстом:

19 февраля 1908 г. Лев Николаевич с восхищением слушал чтение Софьей Стахович ряда стихотворений Тютчева: среди них — «На смерть Пушкина», «Фонтан», «Не то, что мните вы, природа», не одобрил «Позднюю любовь».

19 марта 1910 г. в письме к молодой поэтессе Е. Озеровой писатель признался:

29 июня 1910 г. при виде нищеты русской деревни Толстой вспомнил тютчевские строки из стихотворения «Эти бедные селенья…»: «Край родной долготерпенья…».

5 октября 1910 г., за несколько дней до ухода из Ясной Поляны, читал, почти плача, вслух стихотворение Тютчева «Silentium» (ранее оно было включено им в «Круг чтения») и «Воспоминание» («Когда для смертного умолкнет шумный день…») А. С. Пушкина.

В черновиках трактата «Что такое искусство?» стихи Тютчева были поставлены в один ряд с образцами подлинно духовного искусства: «Гюго, Диккенс, Мольер, Шиллер, Пушкин, Лермонтов, Тютчев — настоящие поэты» (30, 364).

За четыре дня до ухода из Ясной Поляны в письме к И. И. Горбунову-Посадову Толстой настаивал на включение лучших стихотворений Тютчева в серию листовок и дешевых, предназначенных для народа, книжек «Посредника».

Поэзия Тютчева сопровождала писателя с молодости. Но по-настоящему вошла в его сердце в зрелые годы.

Оба сборника поэта, которые Толстой внимательно прочитал и страницы которых хранят его многочисленные пометки, вышли в середине восьмидесятых годов. Именно этот период жизни оказался для него самым трудным. Автор великих романов на рубеже 70–80-х гг. прошел через мучительные поиски смысла жизни, доходя в них порой до мысли о самоубийстве. Но сумел найти в себе духовные силы, чтобы выйти из пограничной ситуации отчаяния и обреченности на одиночество. Ощутив в себе второе рождение, «рождение духом», он по-новому взглянул на мир и проблему смысла жизни человека.

Именно в этот период Толстой поставил перед собой цель говорить с читателем на понятным ему языке о самых главных проблемах земной жизни, о вере в Бога и бессмертие души. Именно в этот период жизнь трудового народа стала для него животворной и действенной. Именно в этот период он осознанно начал писать так просто и ясно, что это было понятно любому мужику и любой бабе.

Говорить просто не означало упрощенно смотреть на суть изображаемого. Напротив, Толстой, сделал новый шаг после «Войны и мира» и «Анны Карениной» в постижении сознательного и бессознательного бытия человека, нашел иные формы художественного воплощения своих духовных открытий. Народные рассказы, «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича», «Власть тьмы», «Крейцерова соната», «Дьявол», роман «Воскресение» стали новым словом в художественном постижении человеческой природы, далеко не укладывающейся в утверждение: «говори „да, да“, „нет, нет“; а что сверх этого, то от лукавого».

Критерий нравственного долженствования был для Толстого в эти годы значим, но не стал догмой в последней инстанции.

Произведения Толстого — этика художества. Оно многомерно по сути и формам воплощения, глубоко правдивого и психологически точного.

Толстой напоминал молодым писателям, что можно сочинять в любом жанре, можно прибегать к любым способам художественного отражения действительности (гротеску, гиперболе, фантастике и т. д.), но при одном условии: необходим эффект психологической достоверности.

Одновременно с художеством, а не порознь, шло нравственно-религиозное осмысление вопросов смысла жизни в философских трактатах «В чем моя вера?», «Так что же нам делать?», «О жизни». Немало сил (6 лет кропотливого труда) ушло на чтение и переводы с иностранных языков на русский евангельских текстов. Толстой был одержим идеей найти наиболее адекватный перевод священных страниц.

А рядом с этим шла большая семейная жизнь. Рождались, росли и умирали дети, а со смертью любимых тетушек уходило живое свидетельство детства. Новые убеждения — жить по-крестьянски и по-христиански — порождали новые формы жизнедеятельности пробудившегося к истине человека. Толстой пахал землю — и не от случая к случаю, а как настоящий мужик, помогал на деревне класть печи, ремонтировать избы, занимался сапожным ремеслом, участвовал в переписи населения, помогал выживать нищим и голодающим. Всегда был открыт для общения с людьми разных возрастов, национальностей, интересов, с великими мира сего и «темными людьми», странниками из российской глубинки, среди которых было немало глубоко и оригинально мыслящих людей.

Л. Н. Толстой во время чтения. Фотография С. А. Толстой. 1888 г.

При такой гигантской занятости Толстой, не переставая, много читал философских и социально-политических трудов предшественников и современников, художественных произведений писателей прошлого и настоящего, статей и брошюр ученых по разным сферам знаний.

Далеко не полный список того, что им было прочитано и просмотрено с сентября 1883 г. по декабрь 1889 г., включил в себя около 80 наименований (неполный потому, что не все прочитанное фиксировалось им самим и его окружением). Берем этот отрезок времени, исходя из того, что Толстой обратился к чтению произведений Тютчева в восьмидесятые годы.

Наряду с сочинениями русских и зарубежных классиков — Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Гончарова, Герцена, Достоевского, Шекспира, Эртеля, Стендаля, Диккенса, Дж. Элиот, Мопассана, Эразма Роттердамского, Р. Эмерсона — в этом списке стоят имена философов, социологов, принадлежащих разным эпохам: Сократа, Ксенофонта, Платона, Эпиктета, Лао-тзы, Конфуция, Монтеня, Вольтера, Сен-Симона, Шопенгауэра, Дж. Рескина, Мэтью Арнольда, Дж. Кеннана, Э. де Лавеле, Генри Джорджа, Н. Г. Чернышевского, Т. М. Бондарева, Н. Я. Грота, Н. В. Шелгунова, авторов статей о Будде, стоиках, социализме… Поэзия была отмечена именами англичанина Китса, португальца Антеро де Кентала. С русским фольклором в этот период он знакомился по книгам П. А. Бессонова «Калики перехожие» и А. Н. Афанасьева «Русские народные легенды».

Однако пальму первенства в этот период жизни Толстой-читатель отдал «Выбранным местам из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя и поэзии Федора Тютчева.

Пометки Л. Н. Толстого хранят страницы двух поэтических сборников Тютчева. Один из них находится в Яснополянской библиотеке писателя — Стихотворения Ф. И. Тютчева. Новое изд., значит. доп. М., Универс. тип. (М. Катков), 1883. 226 с. + X. Предисловие П. И. Бартенева; другой — в Отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого: Сочинения Ф. И. Тютчева. Стихотворения и политические статьи. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1886. XIV + 584 с., с портр. и факс. Издано и подготовлено вдовой поэта Э. Ф. Тютчевой.

Можно ли определить, какое из изданий Толстой читал первым, а какое последующим? Вопрос не праздный, и ответ на него не так прост, как может показаться.

Издание 1883 г., на страницах которого Толстым расставлены плюсы, отчерки, галочки перед текстами, отчеркивания и подчеркивания строф, строк, а иногда даже зачеркивание их, загнутые двойные уголки в манере, свойственной только писателю, по сей день остается в стороне от исследовательских пристрастий, хотя представляет не меньший интерес, чем сборник 1886 г.

В качестве гипотезы издание стихотворений Тютчева 1883 г. может рассматриваться как первый опыт более основательного и системного знакомства Толстого с поэзией современника, предшествующий развернутой и содержательно обоснованной системе пометок в издании 1886 г. На это в какой-то степени указывает сам характер пометок, сделанных писателем. Пометки в издании 1883 г. напоминают «стенограмму чувств» (так Толстой иногда определял музыку как вид искусства), впечатлений от восприятия тех или иных стихотворений поэта. Отсюда и различие между обозначающими характер восприятия символами — плюс, вертикальный отчерк, галочка перед поэтическим текстом.

Допустимо и предположение, что пометки в этом издании являют собой результат отбора Толстым стихотворений для сборника, который мог быть издан в созданном им народном издательстве «Посредник».

Толстой хотел видеть такой сборник именно в этом издательстве. Ему хотелось, чтобы лучшие стихи поэта дошли до народа.

27–30 (?) декабря 1886 г. в Москве, в кабинете хамовнического дома, Толстой собрал своих единомышленников, чтобы обсудить проблемы приобщения народа к высокой, но понятной каждому простому человеку поэзии.

Однако мысль о тютчевском сборнике для народа не покидала писателя.

В 1894 г. между 29 апреля и 1 мая в «Записной книжке № 5» он записал: «Тютчев на школу» (52, 258). Скорее всего, он имел в виду издание стихотворений поэта для школьной библиотеки. Возможно, именно в этот период жизни, просматривая поэтический сборник Тютчева, изданный в 1883 г. (издание 1886 г. пятью годами раньше было подарено О. П. Герасимову), Толстой и проделал большую работу по отбору лучших стихотворений поэта[104].

На необходимость издания поэзии Тютчева отдельной книгой Толстой указывал незадолго до смерти. 24 октября 1910 г., за четыре дня до ухода из Ясной Поляны, в письме к единомышленнику и издателю «Посредника» И. И. Горбунова-Посадову он, после того, как просмотрел листовки и дешевые книжки, присланные дочери писателя Александре Толстой для раздачи народу, писал:

Но мечте Толстого при его жизни не суждено было сбыться — сборник так и не вышел.

По свидетельству сына писателя Сергея Львовича Толстого, Федор Иванович Тютчев, внук поэта Ф. И. Тютчева, носящий его имя, пожертвовал Толстовскому Обществу в Москве экземпляр стихотворений своего деда издания 1886 г. с пометками Л. Н. Толстого, объясняющими, какие именно стихотворения Л. Н. считал наилучшими и почему. Эта книга переплетена; на корешке наклеен ярлычок с номером библиотеки Тютчевых; внизу поставлены буквы: Ф. Т.

На первом белом листе, вклеенном в переплет, написано рукою Ивана Федоровича Тютчева (сына поэта) следующее:

Н. И. Тимковский

Дневники и свидетельства мемуарной литературы позволили опосредованно определить время знакомства Льва Толстого с изданием 1886 года. Николай Иванович Тимковский, беллетрист и драматург, в конце 1880-х гг. не раз встречавшийся с писателем в Москве (в дневнике Толстого обозначены даты посещения Тимковским хамовнического дома: 17 декабря 1888 г., 1, 26 января, 9 февраля 1889 г.), вспоминал об этом времени:

Речь шла об издании 1886 г. с буквенными пометками Толстого.

«Одним из знакомых» оказался молодой философ, будущий историк и педагог, а в конце 80-х годов — заведующий книжным складом изданий писателя, помещавшимся во флигеле хамовнической усадьбы, воспитатель детей Толстого Осип Петрович Герасимов. Первое упоминание его имени в Дневнике Толстого встречается 26 ноября 1888 г., последнее — 28 апреля 1889 г. Стало быть, приблизительно в это время Герасимов и «попросил Льва Николаевича просмотреть стихотворения Тютчева и высказать о них свое мнение». Толстой не только «просмотрел» стихотворения Тютчева, но и ценностно обозначил свое отношение к ним на страницах издания 1886 г.

С. Л. Толстой опубликовал в 1912 г. сообщение о пометках отца на страницах издания «Сочинения Ф. И. Тютчева» (1886 г.), после чего к некоторым из пометок не раз обращались исследователи, однако эти обращения носили фрагментарный характер, тогда как важен целостный взгляд на масштабную по глубине и объему работу, проделанную Толстым-читателем. Сам характер пометок — буквенные обозначения подле тех или иных поэтических шедевров, обилие восклицательных знаков (от одного до четырех), частые отчеркивания текстов и подчеркивание отдельных строк, а то и целых строф — указывал на возможность непосредственных сопоставлений и рассуждений по поводу того, что и почему нравилось Толстому. Но есть и фрагменты текстов, которые Толстой зачеркивал, быть может, желая продемонстрировать то, что ему чуждо, или то, что показалось ему у Тютчева неубедительным.

Буквенные и другого рода пометки Льва Толстого на страницах «Сочинений Ф. И. Тютчева», изданные вдовой поэта Эрнестиной Тютчевой в 1886 г., несут в себе магический смысл. Они знаки, почти символы, внутреннего состояния души великого писателя, его Духовного Космоса.

Впереди захватывающий поединок между участниками события, каковыми являются поэт Тютчев, писатель Лев Толстой, ученый и, конечно, читатель этой статьи, ему тоже будет предоставлена возможность сделать собственный вывод.

Есть основание предполагать, что, ставя букву «Г» (глубина) перед стихотворениями Тютчева, Толстой тем самым указывал на внутреннее родство своих представлений о мире и сущности человека со взглядами поэта. Однако сам Толстой, сравнивая себя с Тютчевым, в письме Н. Н. Страхову сделал акцент на самобытности каждого из художников:

Так что не все так просто, как это может восприниматься первоначально.

В эту группу вошло 4 стихотворения: «С поляны коршун поднялся…», «Как над горячею золой…», Silentium, «Фонтан». Все они были написаны в эпоху романтизма и повышенного интереса к немецкой классической философии. Для Тютчева, пребывавшего в эти годы на дипломатической службе в Германии, это был период живого общения с Шеллингом. Оба были философами, романтиками, творцами двоемирия. Одного называли поэтом в философии, другого философом в поэзии.

Чтение стихотворений Тютчева в конце 1880-х годов у Толстого совпало с интересом к философии Канта, предшественника Шеллинга.

«Критика практического разума», безусловно, стала доминировать в сознании Толстого, отодвинув на второй план «Критику чистого разума», которую писатель читал на французском языке. Однако онтологические идеи Канта были восприняты Толстым всерьез и навсегда. Он разделял идею Канта об априорности форм времени и пространства. Столь же близка была ему мысль об относительности познания. Воссоздавая талантливо в художественном мире процессы сознания и подсознания, Толстой понимал, что это только подступы к тайне человеческой души. Да и атрибут внешнего мира — явление со многими неизвестными, «вещь в себе».

Содержание одного из ранних стихотворений Тютчева «С поляны коршун поднялся…» (1820–30-е гг.) может быть интерпретировано по-разному: от грусти, навеваемой мыслями о невозможности, подобно птице, подняться ввысь, «распластать свои» «два мощных, два живых крыла», до иронического признания невсесильности человека, считающего себя властелином земли, но не являющегося таковым. И возможности ограничены, и амбиции несостоятельны.

Толстой целиком слева отчеркнул всё стихотворение (подобного рода отчеркивания в текстах стихотворений Тютчева будут обозначаться курсивом. — В.Р.) и подчеркиванием (сделанные Толстым подчеркивания слов и строчек в поэтических текстах Тютчева тоже будут обозначены подчеркиванием — В.Р.) особо выделил последнюю его строчку: «Я, царь земли, прирос к земли!» и слева вверху написал букву «Г».

Думается, обе трактовки в одинаковой степени были близки Толстому.

В молодости, несмотря на одержимость тщеславием, в рассказе «Люцерн» он сравнил человека с жалким червяком в «бесконечном океане добра и зла».

Спустя десятилетие в великом романе о событиях 1812 г. он воссоздал две формы жизни войны и мира, отдав предпочтение последней. Силы добра и любви, стремление человека жить в согласии с людьми, Природой, Космосом, Богом неизмеримо сильнее сил зла и насилия, хаоса и разрухи.

В конце же 1880-х годов, после духовного преображения, Толстой, приняв сторону «трудящегося народа», пришел к пониманию ужаса гордыни, сказавшейся в непомерно высокомерном отношении человека не только к окружающей его природе, но и к мирозданию в целом. Природа, как и мир, мол-де, мастерская, а не храм, и человек в ней работник, способный познать ее и подчинить своей воле. Но так ли это? Толстой вслед за Тютчевым, который написал выше процитированное стихотворение, когда Льву было чуть больше двух лет, спустя 18 лет после смерти поэта признал его правоту: не человек, как бы ему ни казалось, властен над миром, а мир держит его в тисках предопределенности.

В стихотворении «Как над горячею золой…» (Г) Толстой увидел глубину в постановке проблемы смысла жизни.

С. 46. «Как над горячею золою…» (1827–1830?) Г.

Ф. И. Тютчев. Портрет работы неизвестного художника. <1825 г.>

Мчащиеся «дымом» дни, нестерпимо однообразная, грустно тлеющая жизнь человека, а рядом с этим внутреннее сопротивление сокрытому и глухому огню, пожирающему «слова и строки», мечта о пламенной воле, дающей силы для того, чтобы просиять в мироздании хотя бы одним вздохом, одним жестом. Пусть это будет только миг, но он может стать оправданием прихода на эту землю.

Конечно, Толстой не мог пройти мимо этого стихотворения. Двумя-тремя годами раньше, в 1886 г., он описал это состояние души в «Смерти Ивана Ильича». Умирающий в тоске, в муках не только от физической, но и душевной боли, он понимает, что жизнь прошла мимо, дни и годы ее волочились нудно и однообразно, и теперь, умирая, он видит, как «дымится свиток» жизни и сгорает. Но перед смертью происходит преображение души. Она вырвалась из оков посредственного и бессмысленного существования, в ней появился ключ «живой жизни». Здесь неважна конкретика, здесь значимо другое: сознание того, что жизнь была «не то». Перед последним вздохом просияла душа от сознания того, что вышла из тьмы к свету.

Важен и другой аспект стихотворения «Как над горячею золой…» — онтологический. Он связан с муками, через которые проходит духовное развитие человека. Здесь, как и в «Смерти Ивана Ильича», трагически воссоздана психология человека, ищущего смысла жизни и стоящего на пороге неведомого, стучащегося в дверь закрытого со всех сторон квадрата — «вещи в себе». Невольно вспоминается квадратная комната с красными занавесками, в которой Толстой пережил «арзамасский ужас» смерти.

А. Фет в 1860-х гг.

Интересно здесь сопоставление мотивов творчества Тютчева и Толстого с поэтически-философскими откровениями Афанасия Фета.

В письмах к Толстому Фет часто знакомил друга с только что написанными произведениями. Так, в начале 1879 г. в течение месяца он присылает три стихотворения — три поэтических шедевра: «Смерть», «Никогда» и «Далекий друг, пойми мои рыданья…». В первых двух прозвучал во всю мощь космический пессимизм атеиста Фета.

В первом стихотворении мир — это торжество смерти.

Человек изначально пребывает в ловушке у смерти, не способен в себе и вне себя отыскать опоры для бессмертия:

В «Никогда» предсказывается неизбежность вселенских катастроф. «Земля давно остыла и вымерла», «ни зимних птиц, ни мошек на снегу», «мертвый лес торчит». Воскресший из гроба человек, обреченный на одиночество и страдание, отказывается от бессмертия:

В поэтическом экстазе угадываются формулы бытия, ставшие популярными в ХХ веке: «там, где в пространстве затерялось время», мысль об исчезновении жизни на Земле и самой Земли.

Прочитав оба стихотворения, Толстой писал Фету в начале февраля 1879 г.:

1879 год — переломный для писателя. Только что вышедший в свет роман «Анна Каренина» упрочил его значение как великого писателя современности, а он не только не наслаждался славой, но стыдился своих произведений. В них, как ему казалось, не было главного: ответа на вопрос о смысле жизни. Проблема эта всегда присутствовала в произведениях писателя, но суть ее сводилась к описанию поиска героями смысла, в которых было больше вопросов, чем ответов. Проблема повисла в воздухе, а арзамасский ужас смерти, пережитый им в 1869 г., все чаще напоминал о себе. Чуть ранее, чем Иван Ильич, герой незавершенного произведения «Записки сумасшедшего» испытал «ужас за свою погибающую жизнь». Один на один он провел ночь с мыслями о смерти в замкнутом пространстве «квадратной комнаты»:

Вокруг черных и красных квадратов возникнет немало споров в среде художников и философов ХХ века. Продолжаются они и сегодня…

Фет рассудочно оценил ситуацию мировой катастрофы. Толстой, читая его стихи на рубеже 1870–80-х годов, согласился с концепцией смерти, но даже в это, полное сомнениями время, не мог принять торжества материи над духом. Для него, вне всякого сомнения, более значимым было его «отношение к Богу».

Третье стихотворение «Далекий друг, пойми мои рыданья…» привело Толстого в восторг, и он писал 15–16 февраля 1879 г.:

Примечательна последняя строфа этого стихотворения:

Вслед за Тютчевым Фет передает состояние души, жаждущей вырваться из власти обыденности и обстоятельств, просиять огнем над мирозданьем и уйти в ночь. Расставание с жизнью у Фета сопряжено с плачем, и по-человечески это понятно. Иное у Тютчева: просиять и погаснуть после страданий и мук, сам переход в неизвестность по-спартански спокойный.

У Толстого в «Смерти Ивана Ильича» герою ведомы оба состояния души. Он постепенно преодолевает «фетовский пессимизм». Не сразу ему удается возвыситься над властью обстоятельств, обрести самобытность в мыслях и поступках, вырваться из железных пут безликого, бессмысленного, растительного существования и пред бездной, пройдя через страдание, встретить осознанно и мужественно власть неизбежного над собой. Но он идет навстречу ему обновленным и духовно свободным. Его понимание, что «нет смерти», свидетельствует о пробуждении разума, «просиянии» души на краю бездны, над которой она возвысилась и без страха перешагнула через границы черного квадрата.

Два стихотворения «Silentium» (Г) и «Фонтан» (Г), оказавшиеся в одной упряжке, при всей их несхожести, образуют своеобразный диптих, в основе которого лежит различие форм самовыражения. Известно, что оба опуса были созданы в романтическую эпоху 1830-х годов, когда в Европе, как и в России, господствовала концепция двоемирия. Но в стихотворении Silentium двоемирие заметно отличается от романтического клише: в нем не столько конфликт между романтическим героем как носителем возвышенных идеалов или духа демонического отрицания и рутинной действительности, сколько уход героя от «крикливого базара» жизни в мир внутренних переживаний и раздумий, уход, связанный с надеждой обрести гармонию в себе самом.

Silentium — одно из самых любимых стихотворений Толстого. Он цитировал его в письмах, читал наизусть для родных и близких, включил его в «Круг чтения». Кроме того, сохранилась вставка в одну из не дошедших до нас корректур романа «Анна Каренина» (шестая часть 3 главы). Она относится к середине 1870-х годов. В ней зафиксирована характеристика, данная Левиным единоутробному брату Сергею Ивановичу Кознышеву в связи с его отношением к женитьбе на Вареньке, воспитаннице мадам Шталь и подруге Кити Щербацкой.

«Он особенный; удивительный человек», а далее следует не вошедший в роман фрагмент:

Во время беседы с друзьями Толстой спросил у жены Черткова, знает ли она какие-нибудь стихи Тютчева. Она вспомнила «Слезы людские».

Идея внутреннего самоусовершенствования с отроческих лет владела Толстым и была главенствующей в его жизни и творчестве. Декартовский тезис «Я мыслю — значит существую» лег в основу его юношеских раздумий, к истолкованию его он не раз обращался в разные годы творчества.

По сути, неопровержимым для Толстого всегда было собственное «Я», сознающее свою духовную и телесную природу и способное к самопознанию. Внутри этого «Я» живет множество потребностей, и главная из них — дар Бога человеку — «любить и быть любимым». Ощущение в себе Божественного начала (у Толстого душа человека есть частица Бога) — это импульс к познанию сущности христианских основ жизни, не только познание, но и движение к идеалу через самоусовершенствование себя самого. В самом человеке пребывает энергия настоящей жизни. Важно не только ощутить ее, но и найти такие формы существования, которые защитили бы человека от деградации и прозябания. Молитва наедине с собой, внутренняя жизнь, не подвластная внешним обстоятельствам, служение Богу через служение людям — все это требовало сосредоточенности, умения сохранить в себе живой родник самобытности, далеко не всегда понятной людям. От внешнего мира часто веяло холодом, во внешнем мире скопилось много зла, насилия, зависти, лицемерия, и он безжалостно разрушал жизнь тех, кто отдал свою душу во власть его стужи, бездумного растительного существования.

Два мира — внутренний и внешний — часто враждебны друг другу. И одна из форм ухода от этой враждебности — жизнь наедине с собой. Внешне она сродни отшельнической, внутренне подобна монашеской, а точнее — это сокрытая печатью молчания жизнь старца. О такой жизни Толстой мечтал, и его уход перед смертью из Ясной Поляны был шагом навстречу своей мечте.

Толстой испытывал постоянную потребность писать; пропущенный, скажем, по болезни день сочинительства отдавался болезненно в его душе. Сочинял много — для детей и взрослых, — но всегда страдал оттого, что самого главного не мог выразить в слове. У поэтов-романтиков такое состояние души называлось романтической иронией. У Толстого — это не ирония, а трагический надлом, вплоть до самой смерти дававший о себе знать.

Он любил говорить, что надо писать «огненными штрихами». Он так и писал, и слово его звучало мощно, брало людей за сердце. Оно было призывным: «Пора понять!», «Одумайтесь!», «Пора опомниться!». Почти вся жизнь великого художника протекала на глазах современников, толпы людей осаждали Ясную Поляну, и он встречался и говорил с ними о жизни, многие вечера были посвящены общению с домашними и гостями — общению, от которого он уставал. И, несмотря на столь общественную востребованность, он ощущал себя часто духовно одиноким, чувствовал, что далеко не все, кто рядом с ним, понимают его. Главной для него всегда была жизнь наедине с собой.

Стихотворение Silenzium (Молчание) не могло не взволновать его. Оно было воспринято как манифест духовной жизни человека. В нем обращение к тем, кто хочет сохранить свою неповторимость и избежать крикливого базара жизни.

С. 88 Silenzium. 1831 Г.

Молчание дарует таинство чувств и мыслей, которые зреют в душевной глубине; человек до конца не может быть понят другим человеком, ибо «мысль изреченная есть ложь»; надо научиться защищать мир «таинственно-волшебных» дум от «наружного шума». Любуйся мечтами — и молчи, питайся ключами жизни — и молчи, внимай пенью дум — и молчи…

В «Круге чтения» (1906) в разделе «30 сентября» Толстой целиком поместил текст стихотворения «Silentium».

Разделу предшествовала мысль писателя, ставшая своеобразным эпиграфом ко всему тематическому блоку:

После текста стихотворения (1) Толстой предложил подумать читателю еще над пятью изречениями:

Тема уединения в разных контекстах обогатилась новыми смыслами, заметно расширилась база раздумий о ней. Каковы эти смыслы? Вслед за Толстым предлагаю подумать читателю над этим вопросом самостоятельно.

С. 105. ФОНТАН Г.

Первая пол. 1830-х гг.

В «Фонтане» запечатлен порыв человека к познанию мира и истины. Он подобен струе сияющего фонтана, «лучом» поднявшейся к небу и коснувшейся «высоты заветной». Отдаваясь «непостижимому закону», невзирая на обреченность смертной мысли, человек жадно рвется к небу. Все свои силы он напрягает для того, чтобы познать суть бытия, в том числе, может быть, и суть собственного бессмертия. Поистине «водомет неистощимый!» его «стремит», его «мятет». Но, подобно струе фонтана, «длань незримо-роковая» «свергает в брызгах с высоты» упорный луч познанья. Стихотворение о таинстве познания и трагическом его исходе. Прикосновение к «высоте заветной» есть, а знание в его полноте так и осталось недостижимым.

В «Silentium»’е — уход от внешнего мира ради обретения внутренней гармонии, в «Фонтане» — выход за пределы собственного «Я» ради того, чтобы приоткрыть завесу неведомого и прикоснуться к тайне мироздания.

В обоих случаях происходит самоутверждение лирического «Я», для которого реальный мир существует сам по себе, и в одном случае он несет с собой стужу, а в другом, — располагая к познанию, остается вечной загадкой.

Толстому, как и многим его героям, было ведомо желание уйти от «наружного шума» в мир внутренних переживаний и раздумий, но было значимо и другое — поведать человечеству о муках и горних высях неустанного поиска истины и ответов на главные вопросы жизни.

Вèдомы ему были как переход от внутреннего уединения к общественному служению людям, так и возвращение к жизни наедине с собой. В прощальном письме к Софье Андреевне в ночь ухода из Ясной Поляны он написал:

С. 44. «Я помню время золотое…». 1827. К

Отчеркнуты слева первые три строфы (см. курсив)

При чтении стихотворения невозможно не ощутить чувства восторга человека, очарованного воспоминаниями о прошлой любви к юной девушке, «младой Фее», хотя стихотворение написано двадцатичетырехлетнем Тютчевым. С ней медлит прощаться заходящее солнце, «ветер тихий» играет ее одеждой, набрасывает на ее плечи лепестки с цветущих яблонь. Ее беззаботный взгляд не омрачает «река в померших берегах», ее веселая беспечность, ее счастье пока далеки от сознания быстротечности сладкой жизни, и она еще не готова ощутить пролетающую над влюбленными тень…

Воссоздано великолепие «золотого времени», когда Красота первой любви, миг подлинного счастья более значимы, нежели тени грядущей жизни, дымно гаснущий в лучах край неба.

С. 75 Рим ночью. 1850. К

Торжество красоты присутствует и при описании ночного Рима. Он почивает «в ночи лазурной», в свете Луны. Спящий град «сладко дремлет… в ее лучах», но этот сон «безлюдно-величавый» наполнен «безмолвной славой». Лунный мир и град почивший будто отражаются друг в друге. Свет, слава, с одной стороны, и тьма, «вечный прах» — с другой. Все это есть и в Луне, и в извечности Рима, все это являет собой единство мира волшебного, но отжившего.

Ф. И. Тютчев в мундире Гвардейского Генерального штаба. 1825 г.

Красота — это культура восприятия человеком прошлой истории, способность пережить величие прошлого как факт настоящего прозрения, пробуждение от обыденного восприятия, потребность души увидеть волшебство жизни минувшей и настоящей.

С. 81. «Песок сыпучий по колени…». 1830. К

«По колени» сыпучий песок, «поздно меркнет день» — такова прелюдия стихотворения о предвечерней поездке. Она трудна, преисполнена страхов, таинственности. Слов мало, но само описание выразительно, образы точно передают ощущение путников: в одну тень сливаются тени сосен, «черней и чаще бор глубокий», навевающий грустные мысли, ночь — «зверь стоокий»; она еще не пришла, но «глядит из каждого куста».

Толстой отметил стихотворение буквой «К».

Читатель может не согласиться с ним, ибо в стихотворении, действительно, никакой особой красоты нет. Стихотворение по лаконичности близко к пушкинской прозе, в которой действо и состояние души создавались весьма лаконичными средствами. Толстой в 1880-е годы, работая над народными рассказами, пошел по пути краткого, динамичного и в то же время образно-зримого повествования.

Тютчевское стихотворение обладало всеми этими особенностями. Малыми средствами было передано состояние души, объятой страхом перед стооким зверем.

Красота — порой таинственная неизвестность, воздействующая на психологию сознания, робкого перед неведомым и враждебным миром. В стихотворении «Песок сыпучий по колени…» восприятие окружающего сведено до минимальной дистанции между человеком и пугающей его действительностью.

Толстому было ведомо подобное состояние. «Арзамасский ужас смерти» преследовал его не одно десятилетие. Позже в изобразительном искусстве появился загадочный «Черный квадрат» Казимира Малевича.

С. 91. «Люблю глаза твои, мой друг…». 1836.

К — перед текстом и возле последней строки справа;

подчеркнуты слова «угрюмый, тусклый».

Стихотворение было написано не позднее апреля 1836 г., когда любовь Тютчева к баронессе Эрнестине Дёрнберг привела его первую жену, графиню Элеонору Ботмер, к попытке самоубийства. 15 апреля 1837 г. Тютчев, испытывая угрызение совести, так писал о своей жене:

Элеонора Тютчева. 1820-е годы

Дочери Тютчева от первого брака. Слева направо: Анна, Дарья, Екатерина. Рисунок А. Саломе. Мюнхен, 1843 г.

В мае 1838 г. Элеонора с тремя детьми оказалась в трагической ситуации: загорелся корабль. Пять пассажиров погибли. Остальных сумели высадить на берег, но это стоило героических усилий Элеоноре.

Через два месяца после случившегося, после многих других мытарств, связанных с материальным неблагополучием семьи Тютчева, Элеонора умерла. Скорбь была настолько сильна, что, проведя ночь у гроба жены, Тютчев к утру поседел.

В стихотворении воссозданы два состояния души, отразившиеся в глазах любящей женщины.

Одни глаза «игрой пламенно-чудесной» зажигают небесные молнии, освещая на миг пространство «целого круга». Другие глаза, «потупленные ниц», в минуты «страстного лобзанья» порождают «угрюмый, тусклый огнь желанья…»

Все это, возможно, разные состояния души одной женщины, но возможна и другая интерпретация: соединение в душе лирического «Я» различных типов женской природы. В пору написания стихотворения Тютчев как раз пребывал в этом мистическом треугольнике. Одна из современниц поэта отмечала в Элеоноре «бледность», «хрупкость», «печальный вид», и она готова была принять ее «за прекрасное видение».

Эрнестина Тютчева (Дёрнберг). Мюнхен. 1840 г. Художник Ф. Дюрк.

Иной была Эрнестина, страстная, волевая, темпераментная. Она вполне могла вызывать в Тютчеве «угрюмый, тусклый огнь желанья». Отсюда и признание в начале второй строфы: «Но есть сильней очарованье…»

В фильме Андрея Тарковского «Сталкер» стихотворение «Люблю глаза твои, мой друг…» читает больная девочка. Читает просто, без особого напряжения. Оно возникает потом, когда глаза девочки мистически преобразуют пространство: под ее тусклым взглядом падает со стола посуда, все громче раздается скрежет металла, возрастает давящий человека грохот колес поезда, и этот адский шум уродует едва слышимый хорал Бетховена из последней симфонии, той самой, в которой звучит гимн радости, утверждаемой через страдание.

Толстой отметил стихотворение двумя буквами «К». Одну он поставил в начале опуса, другую справа подле последней строки. Толстому-художнику были ведомы оба состояния души. Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в роман «Анна Каренина». Сначала любовь между Анной и Вронским подобна удару молнии, потом разгорается в них «угрюмый, тусклый огнь желанья», все чаще мучительная страсть является влюбленным героям во сне и наяву на фоне красного огня в образе то мужика, то неведомого существа «с взлохмаченною бородой», грызущего что-то в стене, шепчущего непонятные на французском языке слова… «надо ковать железо, толочь его, мять».

Красота — это сила необычайная. Она не только факт радости, света, но и отсвет страданий, горя, темных и таинственных стихий, подчас испепеляющих душу человека.

С. 96. Полдень. 1834? К

Слева отчеркнуты две последние строчки стихотворения.

Несколькими штрихами воссоздана пейзажная зарисовка полдневного зноя, но он не испепеляющий, а сам пейзаж далек от трагического восприятия. Ощущается легкость в лености дышащего мглистого полдня, катящейся реки, тающих «в тверди пламенной и чистой» облаков. Дремота жаркая завладела миром…

Далее следуют две строчки, на которые Толстой обратил особое внимание:

И сам теперь великий Пан

В пещере нимф спокойно дремлет.

Обратил на них внимание то ли потому, что образно был обозначен путь спасения от зноя, то ли потому, что «лексике естества», простоте описания не очень были созвучны античные образы Пана и нимф, то ли потому, что усмотрел в этих строчках лукавство иронии, некую поэтическую игру с читателем. Здесь каждый волен думать по-своему. Могут быть и другие объяснения.

Красота — это искусство передать в нескольких строчках сиюминутное состояние души.

Это импрессионистическое начало сродни было и Толстому. Может, потому он и не счел необходимыми строки о Пане и нимфах. Они ослабляли момент «сиюминутного» ощущения, а оно представлялось Толстому значимым само по себе.

По мере дальнейшего чтения восторг от красоты поэтических произведений Тютчева в Толстом только усиливался.

Рядом с буквой «К» появился восклицательный знак, иногда он ставил два восклицательных знака, при других буквах знаков восторга было три и более.

Но часто и такого рода обозначений Толстому было недостаточно, и тогда он отчеркивал, как правило, слева весь текст, указывая тем самым, что произведение принимается им в его полноте и целостности. Оно целиком волнует его душу.

К.!

С. 160. «Не остывшая от зною…». 1850. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Контрасты первой строфы (зной — гроза, блистающая ночь — тусклая земля, полная гроза — трепещущие зарницы) необычны, но, оказавшись в контексте единой строфы, они образовали сопряжение разных стихий бытия, явили собой целостную картину ночного действа: от зноя к грозе и зарницам.

Суть второй строфы вытекает из предыдущего содержания, и она поднимает читателя на другой уровень мировосприятия: через смысловую близость тропов: «тяжкие ресницы», «беглые зарницы», «грозные зеницы» — невольно ощущается Всевидящее око.

Красота — это очеловечивание природы, взаимопроникновение двух субстанций, их метафорическая связанность, но это не психологический параллелизм, а единство различий, их слиянность.

У Тютчева, как и у Толстого, слияние двух миров — человека и природы — происходит всегда во имя большой идеи, вещей проблемы. Не просто пейзаж, а пейзаж, воссозданный в контексте насущных вопросов жизни.

Так и в стихотворении «Не остывшая от зноя…» в описание грозовой ночи врываются знаки иных миров, рождаемые огненными всполохами в небе и над землей.

С. 176. «Как весел грохот летних бурь…». 1851. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение

Интересно проследить (и читатель это может сделать самостоятельно!), как поэтическая вязь этого прекрасного стихотворения ведет читателя от «грохота летних бурь» к первому желтому листу, слетающему на дорогу и едва напоминающему о предстоящей осени («и кой где»).

Красота — это создание полнокровной картины жизни природы через ювелирно отобранные детали. Всё стихотворение подобно виртуозно сотканному кружеву. Однако и здесь описание переходящих одно в другое явлений природы динамически активно. События по цепочке разворачиваются во времени и пространстве, напоминая о сиюминутном и вечном. На глазах у читателя совершается живое действо — от летних бурь до слетающего на дорогу желтого листа.

С. 187. Плавание. 1852. К.!

Справа отчеркнута вторая строфа

Толстой выделил вторую строфу не случайно. Думается, не только светящиеся звезды и искрящаяся волна вызвали в нем восторг и чувство Красоты, но и мастерство поэта воедино связать несоединимое.

Кто, совершая морское путешествие, не испытывал на себе легких брызг воды! Но только Тютчеву дано было сказать так необычно:

И метелью влажной пыли

Обдавала нас она…

Разве пыль может быть влажной и при чем здесь метель? Но в поэтической строке «И метелью влажной пыли» сказывается вся магия тютчевского воздействия на читателя. Образность достигает небывалого совершенства. Метафорический ряд рождает не просто зрительный образ, а вызывает чувственную сопричастность происходящему, когда будто тебя самого обдает «метелью влажной пыли». Толстой, обладавший талантом художественного воплощения в прозе тончайших сфер чувственной природы человека, не мог не отметить этого дара и у великого Тютчева.

В воспоминаниях А. Б. Гольденвейзера содержится подтверждение этой мысли.

Толстой спрашивал у музыканта:

С. 222. «Есть в осени первоначальной…» 1857. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

(выделено мною. — В.Р.)

С. 223. Царское село («Осенней позднею порою…»). 1858. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение

В этом стихотворении обращает на себя внимание динамика воссоздаваемого пейзажа:

— признание в любви к поздней осенней поре и царскосельскому саду,

— состояние дремоты и за ней возникающие образы «белокрылых видений»,

— сумрачные тени «октябрьских ранних вечеров» на порфирных ступенях Екатерининских дворцов —

а далее:

Воодушевление, вызванное исторически значимым пейзажем, сменяется грустной интонацией. Она от понимания того, что в подзвездном вечном мире исторические эпохи, как бы они ни были велики, со временем погружаются в немой сумрак, становятся достоянием памяти «дальнего былого», а архитектурные символы их дворцов превращаются в «пустынный купол золотой».

Эта Красота ушедшего подобна красоте поздней осени, и эта Красота не осталась не замеченной Львом Толстым.

С. 265. «Утихла буря… Легче дышит…». 1864. К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение, подчеркнута последняя строка второй строфы

Стих северный холодный ветер (бриз) — «легче дышит лазурный сонм женевских вод». Само слово «сонм» (собрание, сборище) употреблено в неожиданном контексте: подобно «праздной борозде», оно вызывает ряд живых ассоциаций — это и могучее единство бегущих волн, и их холодность при лазурном сиянии (осенне-зимняя пора), и легкость плывущих лодки и лебедя, который «колышет» воды.

Далее воссоздан образ светлого дня, когда, как летом, греет солнце, пестротой блещут деревья, «И воздух ласковой волной / Их ветхость пышную лелеет…».

Толстой подчеркнул последнюю строчку второй сторфы. Его опять поразила емкость тютчевской метафоры. Известно, что в начальном варианте эта строчка звучала иначе: «Их пышность ветхую лелеет»[118]. Казалось бы, перестановка слов, и только. Но это далеко не так. «Ветхость пышная» деревьев сродни нестареющей старости, большая и древняя жизнь, которую «воздух ласковой волной» «лелеет», когда можно было бы сказать: «Мгновение остановись! Прекрасно ты!». А «пышность ветхая» деревьев — это красота прошлого, это припудренная старость. Примечательна и другая картина, тоже из мира природы: Белая Гора (Монблан) предстает «как откровенье неземное» в своем «торжественном покое» и сиянии. Это встреча Божественного и земного.

Красота — это отзвук Божественного в земном.

Из дневника Льва Толстого

К.!!

166. «Обвеян вещею дремотой…». 1850. К.!!

В первой строфе передано состояние полузабытья, но менее всего схожего с состоянием отрешенности от окружающего мира. Напротив, лирическое «Я», погруженное в полусон, ощущает созвучность своего настроения осеннему пейзажу. Оно, подобно осеннему листу, сверкающему позолотой, тоже вот-вот исчезнет. Наступила осень и в его жизни, потому дремота «вещая».

Во второй строфе совершается преодоление состояния грусти: возникает чувство «умиления» при виде солнечного луча, пробившегося сквозь тучи и «молниевидно» брызнувшего сквозь листву испещренных деревьев.

В последней же строфе происходит осознание возникшего под воздействием осеннего пейзажа состояния души. То, что мило, что было наполнено энергией жизни, теперь стало немощным и хилым. Однако прошлое, как осенний луч, теребит память и рождает в душе умиление и последнюю улыбку.

В стихотворении тонкое и полное изящества красоты описание осеннего дня органично перетекает в философские раздумья о жизни уходящей…

Красота — это изящество переживаний, соединенных с глубокой, каждому человеку понятной мыслью о радостях и печалях жизни. Возможно, этим была и вызвана у Толстого потребность усилить впечатление от стихотворения двумя восклицательными знаками.

172. «Гроза прошла, еще курясь…». 1850. К.!!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Красота — это красота природы в ее стихийных проявлениях и умиротворенной гармонии.

Л. Толстой. «Гроза»

Л. Н. Толстой. «Анна Каренина»

281. «Ночное небо так угрюмо…». 18 августа 1865. К.!!

Слева отчеркнуто все стихотворение; в первой строфе подчеркнута строчка: «Как демоны глухонемые».

Толстой, выделив строчку «как демоны глухонемые», казалось бы, должен был отнести стихотворение «Ночное небо так угрюмо…» к группе произведений, отмеченных им буквами «Г» или «Т», но он отнес его к разряду поэтических шедевров, в которых доминирует Красота, усилил свое впечатление двумя плюсами.

Каждый читатель волен делать свой выбор. Возможно, он и не найдет немыслимой красоты в тютчевском описании грозовой ночи. Однако восприятие Толстым этого стихотворения имеет под собой определенную логику.

Сам Толстой был мастер описания природы в разных ее проявлениях, но всегда в динамике, в борьбе тьмы и света, Божеского и земного начал. Пейзажи Толстого — это картины с точно обозначенными деталями и в то же время концептуальное действо, в центре которого часто оказывалась метущаяся душа героя. Достоевский восхищался способностью Толстого-художника воссоздать жизнь в ее мельчайших подробностях, с такими тонкостями, которые приближали читателя к реальности восприятия, живому ви́дению самой действительности.

Думается, что и в стихотворении «Ночное небо так угрюмо…» Толстого восхитило тютчевское мастерство при воссоздании вселенского одиночества человека на фоне разыгравшейся ночной стихии с ее огненными зарницами, подобными беззвучным и беспомощным демонам, с ее ослепительной молнией, разрывающей их беседу и воскрешающей из мрака «поля и дальние леса», с ее «чуткой темнотой», указывающей на таинственное дело, совершаемое в высоте неземной силой. Всего 16 строчек, а в них — такая мощь вселенского бытия, такая глубинная связь между человеком и небом, такая игра стихий внутри и вне нас.

Это ли не Красота вдохновения живописца, сумевшего несколькими штрихами обозначить величественную картину разыгравшейся в ночи мистерии.

Толстой тоже владел этой магической властью слова и всегда радовался, когда она давала о себе знать в произведениях других авторов.

Позже, 29 декабря 1917-го, в Коктебеле к образам «демонов глухонемых» обратился Максимилиан Волошин. У него они зловещие пришельцы из другого мира и не только глухонемые, но и слепые. Они разрушители основ жизни, творят, «не постигая предназначенья своего», озаряют бездны, не видя ничего. Таково было у Волошина ощущение грозы 1917 года.

У Тютчева «демоны глухонемые» — беззвучные отблески молний, но все же «демоны». У Толстого Кити ощущает в Анне Карениной что-то бесовское и прелестное, да и сны Анны и Вронского полны демонических ужасов.

Любя Тютчева порой больше, чем Пушкина, Толстой между тем заметил, что стихи Тютчева «не подходят» к сборнику, в котором предполагалось издать в целях просвещения народа лучшие образцы поэзии:

«слишком тонки, трудны, к сожалению, для понимания»[119].

3 сентября 1909 г. по дороге в Москву в вагоне поезда в присутствии дочери Саши, А. Б. Гольденвейзера, окруживших его пассажиров Толстой вдруг заговорил «почему-то о стихах».

«Лев Николаевич, — записал в Дневнике А. Б. Гольденвейзер, — как всегда, говорил, что не любит стихов, за исключением очень немногих поэтов.

Лев Николаевич сказал:

— Так трудно выразить свою мысль вполне ясно и определенно, а тут еще связан рифмой, размером. Но зато у настоящих поэтов в стихах бывают такие смелые обороты, которые в прозе невозможны, а между тем они передают лучше самых точных.

Лев Николаевич вспомнил стихи Фета:

— Как это хорошо: „Дыханьем ночи обожгло“! Это совсем тютчевский прием… Как смело, и в трех словах вся картина! — Я беспрестанно получаю стихи. Такие длинные. Видно, ищет рифмы и, главное, ничего не оставляет недоговоренного»[120].

Крайне важно последнее замечание Толстого относительно того, что в великой поэзии всегда есть момент «недоговоренного». Стихи Тютчева, действительно, оставляют впечатление недосказанности, и потому поэт часто использует многоточие — думай, мол, читатель сам.

«Это совсем тютчевский прием».

Через несколько дней в разговоре с В. Г. Чертковым Толстой, вспомнив опять фетовскую метафору, изменив ее по-своему, вновь обратил внимание на своеобразие поэтического таланта Тютчева:

«Это тютчевская манера, — заметил он, — выразить одним словом целый ряд понятий и контрастов: „морозом обожгло“»[121].

В другом разговоре с Чертковым Толстой выразил свое восхищение словом «праздной» в поэтической строчке Тютчева «И паутины тонкий волос блестит на праздной борозде». Изымая из разных смысловых рядов слова «борозда» и «праздный», Тютчев соединил их в одно метафорическое целое, тем самым подняв читателя на более высокий этаж ви́дения и осмысления нового образа. Метафора вызвала и закрепила новые ряды ассоциативных связей. На них Толстой указал в беседе с А. Б. Гольденвейзером.

Из «Записей» В. Г. Черткова: «Л.Н. — Мне особенно нравится „праздной“. Особенность поэзии в том, что в ней одно слово намекает на многое»[122].

Художественной манере Тютчева, по мысли Толстого, были свойственны еще две особенности.

На одну из них указал в своих «Яснополянских записках» Душан Маковицкий:

«Л. Н.: Тютчев хорош: каждое его слово нельзя заменить другим»[123].

Другая особенность была озвучена Николаем Гусевым:

«к числу достоинств Тютчева Лев Николаевич относит то, что он везде выдерживает раз взятый тон»[124].

Для Толстого Тютчев — гениальный поэт,

самобытно воплотивший в своем творчестве только ему присущий взгляд на мир;

овладевший всеми тайнами поэтического мастерства, искусством воплощения в индивидуально-неповторимой метафорической форме нового содержания;

запечатлевший «огненными штрихами» мир в его малом и вселенском пространстве, вечности и сиюминутности;

пробудивший в читателе вещую душу и выведший его на дорогу раздумий — «недоговоренного» диалога о радостях и печалях, жизни и смерти, Божеского и Земного.

С. 55. СОН НА МОРЕ. 1833. Т.

Романтическое двоемирие, но это не то ходульное противопоставление мира внутреннего миру внешнему, к чему обычно склонялись романтики, а это единство различий, при полной их определенности, контрастности, смысловой конфликтности; они не просто дополняют друг друга, а являют собой части целого.

Две беспредельности, каждая из которых примечательна сама по себе, проникают друг в друга, образуя одно пространство, в котором над хаосом звуков носится сон, он веет «легко над гремящею тьмой». Стремясь передать слиянность двух беспредельностей, Тютчев использует двусоставные эпитеты, они разные по смыслу, но объединенные дефисом, передают сопряжение смыслов: сон «болезненно-яркий», «волшебно-немой». Именно эта его особенность порождает почти мистическую реальность: стирается грань между осознанным и бессознательным. Тогда «в лучах огневицы» (Берегини. — В.Р.) зеленеет земля, светится эфир и в то же время чудится «шорох несметной толпы», сквозь грезы волшебника слышится «грохот пучины морской», в «тихую область видений и снов» врываются «тени ревущих валов».

В этом состоянии творческого забвения происходит, как о том писал Шеллинг, мистическое прозрение; приоткрывается завеса реальности и видятся «выси творенья», «недвижно» сияющий мир и рядом реальность — морская пучина.

Особенность тютчевского поэтического кредо — это романтизм без штампов и готовых клише. Он базируется на рационально-чувственной или чувственно-рациональной духовности, подчас интеллекте. Афанасий Фет дал прекрасное определение художественному таланту Толстого — «ум сердца». В какой-то степени это свойственно и Тютчеву, но иначе. Можно было бы поставить знак равенства между понятиями «ум» и «сердце», но при одном условии: ни одно из понятий не должно стоять на первом месте. Суть ясна, а подобрать слово, которое передало бы смысл слияния двух понятий, довольно трудно, а может быть, и невозможно.

Одна из главных особенностей художественного видения мира Тютчевым (собственно тютчевское начало в поэзии) — обнаружение в противоположностях их родства и погружение их в одно художественное пространство, в один смысловой контекст, в котором неразделимы осознанное и бессознательное, реально-земное и небесно-мистическое. Таков контекст стихотворения «Сон на море».

Композиционный принцип «сопряжение» (единство противоположностей, иногда готовых взорваться изнутри, иногда пребывающих в состоянии относительного покоя) — один из главных в художественном мире Льва Толстого. Пьер, прошедший по дорогам войны, осознавший высоты и бездны жизни, с очевидностью понял, что в действительности ничего однозначно-элементарного нет, а потому надо научиться «сопрягать» разные стороны бытийного существования человека.

ИЗ РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР»

Фрагмент из III тома, III части, главы IX

Фрагмент из тома IV, III части, XV главы

Сопряжение — это одна из высших форм миропонимания, это тот язык, на котором могли говорить немногие в середине XIX века. Но именно благодаря им до безграничности расширились границы искусства: бессознательное получило те же права, что и сознательное, по-новому задышало единство плотского и духовного, острее стала ощущаться потребность в выходе из многомерности сопряжения к горним высям, Божественному свету.

С. 60. «Как океан объемлет шар земной…». 1830. Т.

Портрет Ф. И. Тютчева. Худ. И. Рехберг. 1830-е гг.

Анализируя разговор с Тютчевым в вагоне поезда, Толстой пришел к заключению, что «на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности, для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным» (62, 261).

Эту мысль подтверждает запись из Дневника Л. Н. Толстого, сделанная в Москве 6 февраля 1901 г.:

Оттолкнувшись от неточно цитируемой строчки, Толстой уходит от содержания тютчевского стихотворения и предлагает свое понимание концепции сна и жизни. Для него истинная жизнь там, где она сознает «свое божественное начало», но это «редкие островки на этом океане бессознательной жизни». Именно они, «складываясь друг с другом (исключая все разделяющее их), составляют истинную жизнь». Все остальное пребывает во сне и объято «бессознательной рефлективной», «рассудочной» жизнью.

Космогония Тютчева иного плана. Она далека от кальдероновской игры смыслов: «жизнь есть сон, сон есть жизнь».

У Тютчева «мы» — это человечество, земная (дневная) жизнь которого окружена снами. Но в нас есть ген Вселенной, и он «нудит нас и просит» стать ее неотъемлемой частью. В ночи в нас пробуждается дух родства с темной стихией, она постоянно напоминает о себе, зовет к себе, и жажда познания «быстро нас уносит в неизмеримость темных волн». На нас «таинственно глядит из глубины» «небесный свод, горящий славой звездной», но мы, несмотря на пылающую бездну со всех сторон, продолжаем мужественное путешествие.

В стихотворении есть таинство, но нет мистики, есть жизнь земная и жизнь Космоса, но нет иных миров.

В стихотворении Человек, по сути, стал вровень с Космосом. Произошло очеловечивание Космоса и, наоборот, проникновение вселенского огня в мир человека. Такова «тютчевская» интерпретация извечной проблемы взаимосвязи человека и космоса.

С. 62. «Еще шумел веселый день…». 1851. Т.

В стихотворении двумя-тремя штрихами воссоздана картина реальной жизни: весна, шумный веселый день, блистающая толпами улица, «все звуки жизни благодатной» переходящие в строй «звучный, шумный и невнятный». Оттеняет эту шумную жизнь пролетающая по светлым крышам «облаков вечерних тень». Она появится в стихотворении снова, но уже не как светлая, а как нечто пугающее («ходили тени по стенам»). Доносящиеся «порой все звуки жизни благодатной» переходят в строй «звучный, шумный и невнятный». Утомление весенней негой приводит к забвению, после чего происходит странное пробужденье.

Оно странно потому, что совсем не похоже на пробуждение, скорее оно ближе видèнию, вырвавшемуся из плена подсознания: по стенам ходят тени, вокруг «полусонное мерцанье», в окно смотрит украдкой «бледное светило» (то ли вечернее уставшее солнце, то ли луна или месяц) и сторожит дремоту «героя». Создана таинственная атмосфера перехода из одного пространства бытия в другое: Из пышно-золотого дня в царство теней.

Был бы момент жуткости, мистического ужаса, если бы это происходило само собой, но переход из одного мира в другой совершается при участии «какого-то» «незримого» «миротворного гения», который «увлек» за собой полусонного «героя».

Типично тютчевский ход: в состоянии дремоты, полусна перенести человека из мира реального в мир потусторонний — «царство теней» — и создать ощущение двух взаимопроникающих миров. Что это за царство? Конечно, это не царство Аида, это не мифология. Это нечто другое. Но что? Недоговоренность, присущая, по мысли Толстого, большой поэзии? Да.

Но в чем суть этой недоговоренности? Читатель свободен в выборе ответа.

С. 76. ВЕСНА. 1829. Т.

Из письма Л. Н. Толстого гр. А. А. Толстой

A. А. Толстая — двоюродная тетка писателя

Стихотворение, которое Толстой по весне «твердил от строчки до строчки», далеко не общепривычно с точки зрения раскрытия темы прихода весны. Оно совсем иное, чем «Вешние воды», знакомые нам с раннего детства.

Первая строфа о гнетущей руке судьбы, обмане, старости, страданиях и тяжких испытаниях заканчивается приветствием весны. А далее следует такое описание весны, что оно больше бы подходило к лютой зиме. Весна своенравна, она всесильна, она бескомпромиссна, подобно божествам «блаженно-равнодушна». Она послушна только своим законам, взор ее сияет бессмертьем и т. д. Она ничего не хочет знать о страданиях человека, о зле и горе. Каждый ее приход не сравним с предыдущим. В ней все дышит новизной, листва дерев «вся в настоящем разлита».

Человеку, «игре и жертве жизни частной» (т. е. не вечной), предлагается вырваться из повседневной суеты, «отвергнув чувств обман», и ринуться бодро и самовластно (т. е. без оглядки на прошлое) «в сей животворный океан». НАДО ПРЕОДОЛЕТЬ СТРАДАНИЯ И ОБМАНЫ, чтобы хотя бы на миг приобщиться к «БОЖЕСКО-ВСЕМИРНОЙ» ЖИЗНИ.

Лаконизм, емкость метафоризации, глубина и смысловая многомерность двойных эпитетов («светла, блаженно-равнодушна», «благоухающие слезы», «жизни божеско-всемирной»), но главное — тютчевское умение вести читателя по своим лабиринтам, чтобы в итоге открыть ему врата «божеско-всемирной» жизни.

В его произведениях много пейзажных зарисовок, еще больше в письмах и дневниках. В них иногда проглядывает «тютчевское влияние». Достаточно вспомнить переживания князя Андрея в весеннем лесу до и после встречи с Наташей.

ИЗ РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР»

Фрагмент из II тома, III части, главы I

Фрагмент из II тома, III части, главы III

С. 85. МAL’ARIA. 1830. Т.

Первую строфу от второй Толстой отделил ломаной линией.

Первая строфа о Риме. В его «радужных лучах», «цветах, источнике прозрачном», в его небесной высоте, безоблачной тверди ощущается «разлитое, таинственное зло». Теплый ветер, колыханье вершин деревьев, запах роз не спасают от ощущения, что над всем этим властвует смерть. Это Божий гнев, который люб созерцателю римских развалин. Римская цивилизация видится в мрачных тонах. В ней больше зла, нежели добра, а потому и смерть сильнее жизни.

Откуда такой накал восторженной неприязни? От понимания того, что современное человечество оказалось в капкане обмана:

оно не ведает, что потребность в благоухании, жажде наслаждений, жизни в радужных тонах — это «усладители последней… муки», «предвестники… последнего часа»;

«хлебом и зрелищем» искусно управляет «посланник роковой», то бишь Антихрист, прикрывающий «тканью легкою свой образ», дабы утаить от людей «приход ужасный свой».

Малярия — смрадная, смертельная болезнь. Она «Божий гнев». Созерцатель обеих картин любит этот гнев, ибо он праведный. Однако текст всего стихотворения наполнен чувством тревоги за судьбу человека и человечества, желанием предостеречь от надвигающейся трагедии, от добровольного рабства в царстве Антихриста. Сможет ли человек, вняв гласу Бога, спасти и защитить себя? Сможет ли очнуться от сладостных звуков, убаюкивающих и затуманивающих его разум? Найдет ли в себе силы для отторжения малярийных зловоний?

Ломаная линия, отчерк Толстого, разделивший стихотворение на две части, может иметь разные мотивации: то ли Толстой воспринял каждую из строф как нечто самостоятельное, то ли провел границу тревоги между прошлым и настоящим, то ли ему показалось неудачным сравнение двух цивилизаций? Читатель этих строк может самостоятельно решить эту проблему.

С. 98. «Поток сгустился и тускнеет…». 1836. Т.

Заглянув в подсознание, можно почувствовать не растоптанные повседневностью ростки жизни, услышать «ключа таинственного шепот». Психологический параллелизм — адекватность жизненных явлений природы психологическому состоянию души человека. Как «жизнь бессмертного ключа» «молчанье мертвое тревожит» (твердыню льда), так и человеку дано слышать порой «ключа таинственного шепот».

Толстой, непревзойденный мастер «диалектики души», с юности и до последних минут жизни стремился понять, что, как и почему происходит в подсознании человека. Очевидно родство двух художников на уровне установки, но различие велико в формах воплощения. Толстовский напряженно «колючий» синтаксис и воздушность поэтического слова Тютчева при описании драмы души. Последнее возникает за счет легкости интонации, напоминающей журчание ручья, глагольных форм, играючи передающих («льется» и «журча», «тревожит») торжество жизни над «всесильным хладом».

«Поток сгустился и тускнеет / И прячется под твердым льдом» — это сказано по-тютчевски. Все три глагола создают напряжение ситуации: сгустился — приготовился к преодолению препятствия, тускнеет — светлый ключ наталкивается на твердыню льда, прячется — не исчезает, а продолжает жить.

Так же по-тютчевски — лаконично и с помощью емких по содержанию метафор — описана судьба осиротелого человека, юного, но уже убитого «хладом бытия». Ближе к финалу натурфилософская метафора усиливает суть человеческих страданий и надежд:

Но подо льдистою корой

Еще есть жизнь, еще есть ропот…

Это стихотворение Тютчева о вере в силу энергии жизни как в природе, так и в душе человека. Оптимизм, близкий Толстому.

С. 175. «Дума за думой, волна за волной». 1851. Т.!

В яснополянском доме в семье Толстых по вечерам иногда загадывали желания, наугад открывая ту или иную страницу книги «Дума за думой» (Памятная книга на каждый день. СПб., 1885. Роскошное подарочное хромолитографированное издание).

Название книги идет от первой строчки стихотворения Ф. И. Тютчева (1851).

Книга использовалась для автографов близких друзей, родных, знаменитых гостей яснополянского дома.

Построена она по принципу ежедневника, разделенного специальными иллюстрациями на месяцы, каждая ее страница посвящена одному дню. На каждой календарной странице помещены отрывки из стихотворений лучших русских поэтов XIX века. Среди них — А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Ф. И. Тютчев, П. А. Вяземский, В. А. Жуковский, гр. А. К. Толстой, А. С. Хомяков, А. Н. Апухтин и другие.

В. А. Жуковский вопрошал: «Невыразимое подвластно ль выраженью?..» Ответ на этот вопрос прозвучал в стихотворении Ф. И. Тютчева «Silentium»: «Мысль изреченная есть ложь». Однако это не помешало Тютчеву воздать должное процессу познания и установить его родство со вселенским законом движения, перехода от одного состояния к другому, от думы к думе, от волны к волне (тесно в сердце — безбрежно море; «здесь — в заключении, там — на просторе»). Все та же «диалектика души», главное свойство толстовской прозы, но есть и склонность к агностицизму.

Движение к познанию сущности бытия вечно, а потому в настоящем — это всегда «призрак тревожно-пустой!» (тютчевский двойной эпитет). Миражи познания, миражи жизни. Все в духе Канта: постигаем суть явления, а «вещь в себе» такова, что, хотя и можем постепенно приблизиться к ее сущности, все равно остается недостижимой.

«Тот же все вечный прибой и отбой!»

С. 177. Первый лист. 1851. Т.

Березы обвеяны «воздушной зеленью сквозной, полупрозрачною, как дым»; молодые листочки — «живые эти грезы под первым небом голубым»; красота первых листьев «с новорожденною их тенью» — все это свидетельство неповторимой «тютчевской манеры», искусства тонкими, полупрозрачными штрихами передать сопричастность лирического сознания торжеству весеннего преображения природы (Что в этих тысячах и тьмах / Не встретишь мертвого листа).

Л. Н. Толстой. Фрагмент из романа «Война и мир»

Третий том, часть III, глава I. Фрагмент

Из письма Л. Н. Толстого — С. А. Толстой

1897 г. Мая 3. Я. П.

С. 181. «О, не тревожь меня укорой справедливой…». 1852. Т.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Сугубо тютчевское чувство вины перед женщиной. Она богиня, а он — «живой души» ее «безжизненный кумир». И причина тому — искренняя и пламенная любовь женщины и досадная ревность мужчины. Сурово и жестко. Таким же образом Позднышев, герой «Крейцеровой сонаты», бичует себя. В нем ревность оказалась выше любви. Чтение стихотворения совпало с работой Толстого над этой повестью.

С. 246. «Хоть я и свил гнездо в долине…». 1861. Т.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Долина и вершина гор. Долина — свитое «гнездо», домашний уют, но душе неспокойно, она «рвется из густого слоя» обыденности, хочет оттолкнуть «все удушливо-земное». Ее тянет к горним высям, где все животворно, «бежит воздушная струя», откуда «с шумом» льются «росы и прохлады». В очарованном сознании «огнецветно» светлеют «непорочные снега», их будто слегка касается нога «Небесного Ангела».

Герои Толстого часто оказываются в подобной ситуации, но в их стремлении к горним высям много тягостных страданий, а потому само описание этих страданий отягощено драматизмом. В данном стихотворении Тютчева (речь идет именно об этом стихотворении) есть ощущение драматизма, но в нем много света, много небесного и животворного, есть что-то сродни легкости и воздушности пушкинского темперамента.

С. 61. СУМЕРКИ. 1826–1827. Т.!

Стихотворение небольшое, но за счет необычной, собственно тютчевской образности («многоэтажной», многомерной, несущей в одном художественном тропе множества смыслов) требует немалых усилий для проникновения в таинство его содержания.

Пространство, в котором происходит лирическое событие, — предвечерняя пора, когда царствуют полутона, полузвуки, когда есть краткий миг сумеречного состояния природы, когда можно сказать: «сумрак зыбкий», «тихий», «сонный», «томный», «благовонный», когда «тени сизые смесились», «цвет поблекнул, звук уснул», но слышны «дальний гул», «мотылька полет незримый». Все это вместе взятое порождает особое чувство — «Час тоски невыразимой!..» от сознания, что движение времени идет от дня к ночи.

В предвечерний час происходит слияние части с целым, индивидуального «Я» с окружающим миром («Всё во мне — и я во всем»), рождается предчувствие неизбежности встречи с ночной бездной, но оно отступает перед молитвенной просьбой к «сумраку»: не торопить эту неизбежную встречу, встречу со смертью, но наполнить душу чем-то тихим, томным, благовонным, окутать душу, как и землю, «мглой самозабвенья», дабы, растворившись в полусне пространства, ощутить миг единения с природой, «миром дремлющим».

Мир и человек осмыслены на грани смешения стихий. Одинокое сознание становится частью всего мироздания, а оно в предвечерний час погружает его в мглу самозабвенья. И все это подано в изящной, по-тютчевски метафорической и в то же время доступной для каждого читателя форме.

Быть может, потому Толстой и прибавил к букве «Т» восклицательный знак.

Из Воспоминаний А. Б. Гольденвейзера

6 декабря 1899 г.

С. 189. «Ты, волна моя морская…». 1852. Т.!

Слева отчеркнуты четыре строфы; подчеркнуты две последние строчки стихотворения, справа возле них поставлен знак вопроса.

«Своенравная волна», «одичалая бездна», «тихий шепот», «буйный ропот», вещи стоны, бурная стихия, лазурная ночь, «дар заветный», «камень самоцветный», минута роковая, тайная прелесть — все эти краски и оценки, присущие тютчевской манере, призваны передать чу́дную жизнь волны, то смеющейся на солнце, то бьющейся в одичалой бездне.

«Своенравная», «полная ласки и тоски» волна и схороненная в ней живая душа — это может быть метафора борьбы двух противоположных начал в человеке, а может быть роковой поединок двух влюбленных, из которых он, плененной ее тайной прелестью, ощущает себя не только счастливым, но и стоящим на краю бездны, но может и, напротив, находить самоуспокоение в ее страстной и нежной любви. Возможны и другие причины постановки Толстым знака вопроса возле строк:

За легкостью, непринужденностью интонации ощущаются высоты и бездны любви. Но любви не всякого человека, а человека умного, страстного и готового на самопожертвование, каким был Тютчев.

С. 234. «Не двинулась ночная тень…».[126] 1859. Т.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Не сразу совершается переход от неподвижности ночных теней, высоко стоящего в небе месяца к дневному миру, заявляющему о себе «в полном блеске». Есть два-три мгновения при наступлении утра, когда «лениво и несмело луч возникает за лучом», «а небо так еще всецело ночным сияет торжеством». От сияния ночи к блеску дневного мира.

Тема перехода природы от одного состояния к другому и сопричастности человека к этому моменту была близка Толстому и часто становилась предметом его творчества. Он, как и Тютчев, умел воссоздать пейзаж в его динамике, постоянном изменении, и связать с ним переживания героя — будь то рассвет в горах («Казаки»), серое постоянно изменяющееся небо князя Андрея, бессмертная душа Пьера в пространстве звездного неба.

Л. Н. ТОЛСТОЙ. СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ

Глава III. Фрагмент

С. 271. «Как хорошо ты, о море ночное…». 1865. Т.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Тютчевская картина описания ночного моря. Оно «лучезарно» и «сизо-черно», оно у поэта «ходит», «дышит», «блещет». Свободная на просторе стихия видится в блеске движения и тусклом сиянии. Она грохочет, гремит. А над ней — «чуткие звезды глядят с высоты». Эффект сопряженных контрастов (взаимосвязанность противоположностей), приемы очеловечивания природы («словно живое», ходит, дышит; чуткие звезды). Ощущение человеком своего родства с морской стихией, потребность раствориться в ней. «Она» и «Я» — одно.

Подобное состояние родства души с природой испытывали и многие герои Толстого.

Л. Н. Толстой. ИЗ ПОВЕСТИ «ЮНОСТЬ»

Глава XXXII. Фрагмент

Л. Н. ТОЛСТОЙ. ИЗ ПОВЕСТИ «КАЗАКИ»

Глава ХХ. Фрагмент

Т…!!!

С. 184–185. ПРОБЛЕСК. 1852. Т…!!!

Слева отчеркнута предпоследняя строфа стихотворения «Едва усилием минутным…»; подчеркнуты две последние строчки в шестой строфе «И не дано ничтожной пыли / Дышать божественным огнем»; подчеркнуты все 4 строчки последней строфы.

Многоточие Толстого перед тремя восклицательными знаками. Что оно значит? Разочарование ли оттого, что это только проблеск? Отторжение ли каких-то отдельных смыслов стихотворения? Сомнение ли в справедливости выводов поэта? Могла быть и другая причина: на мгновение (а многоточие в этом случае — пауза перед принятием решения) в памяти возникла картина прошлого — мучительная работа над рассказом «Альберт»; тогда, отдаваясь «субъективной поэзии искренности» (выражение Толстого), молодой автор финалом произведения выразил мысль, близкую к ситуации, воссозданной Тютчевым в «Проблеске».

Однако, как бы ни выстраивалось восприятие поэтического текста, за многоточием стоят три восклицательных знака.

Тютчев создал необычайную атмосферу вокруг человека, которая буквально взрывает его душу. Глубокий сумрак и «воздушной арфы легкий звон», рождающий «потрясающие» и «замирающие» звуки, с которыми, как кажется, стихает «последний ропот муки». В каждом дыхании воздуха слышится скорбь по земной «неправильной» жизни и «ангельская лира грустит в пыли на небесах». Тогда и происходит бегство «с земного круга» страданий, душа летит навстречу бессмертию, в ней заговорила «живая вера», и повсюду восторжествовали радость и свет, будто «по жилам небо протекло». Все это длится мгновение, после которого жизнь возвращается на круги своя, вместо покоя (спокойствия души) «утомительные сны».

Толстой подчеркивает слова:

Таков вывод Тютчева. У Толстого во время чтения этого стихотворения за плечами уже были трактаты «В чем моя вера?», «О жизни». Он понимал, что внутренний взрыв не всегда заканчивается ничем, и потому его многие герои проходят через рождение духом, и оно становится для них началом большой работы души. В то же время он понимал, что, хотя зачатки духовной жизни есть у каждого человека, не всем суждено пройти через проблеск души, не всем дано ощутить тягу к бессмертию.

Трагичен финал стихотворения. (Толстой отчеркивает предпоследнюю строфу, подчеркивает каждую строчку в последней строфе).

«Усилием минутным», временным пробуждением от тяжелого сна Разума не воскресить души. Так думал Тютчев и так думал Толстой. Отсюда в последней строфе — смутный взор, отягченная голова, ослепленность одним лучом — признаки одурманенного сознания. Жизнь возвращается к «утомительным снам». В ряде своих произведений о такой жизни повествует и Лев Толстой (см. ниже фрагмент рассказа «Альберт»).

Однако общий пафос творчества Толстого находится вне тютчевской концепции «проблеска» (краткого по времени пробуждения). В жизни многих героев Толстого происходят «проблески» самосознания, они рано или поздно приводят героя к «рождению духом», после которого начинается большая работа души. Об этих проблесках и рождении духом Л. Н. Толстой писал в письме к М. О. Меньшикову в связи с тем, что ряд читателей неправильно, как казалось Толстому, интерпретировали сущность образа Никиты — работника в повести «Хозяин и работник» (1895).

Л. Н. ТОЛСТОЙ. ИЗ РАССКАЗА «АЛЬБЕРТ»

ИЗ ПИСЬМА Л. Н. ТОЛСТОГО К М. О. МЕНЬШИКОВУ

Тютчев Ф. И. Фотография А. И. Деньера

Важно, что для Тютчева и Толстого сам момент пробуждения в душе тяги к бессмертию, «живой вере» (проблеск самосознания) указывал на глубинную связь человека с Богом, истинным «Хозяином жизни».

С. 278. Я. П. ПОЛОНСКОМУ, 1865. Т.!!!

Слева отчеркнуто все стихотворение, состоящее из 4 строк; подчеркнуты слова «во мраке незаметный» и «скудный дым».

Четверостишие Тютчева стало ответом на стихотворение Якова Петровича Полонского.

Яков Петрович Полонский

Иван Бунин считал, что Толстой «господином смерти не был, весь свой век ужасался ей, не принимал ее». Но писал о ней часто — в дневниках, письмах, художественных произведениях, философских трактатах. Пожалуй, мало кто в литературе сумел подняться до той мощи, которая была присуща Толстому при описании предсмертных ситуаций и самой смерти.

В своем Дневнике 12 июля 1886 г. П. И. Чайковский записал:

В стихотворении Тютчева Я. П. Полонскому не метафизика смерти, а почти реальное ощущение ее близости, будто умирающий видит себя с высоты, со стороны, и видение это не простого человека, а человека-художника.

Для него

потухший костер — угасший огонь вдохновенья, угасшая жизнь. Возможно, он был ярким и мощным. Но теперь нет «искр живых», вокруг «глухая ночь», для которой нет утра;

скудный дым — символ утраченных сил и дым забвения. Он и так скудный, а «во мраке» «глухой ночи» вообще незаметен.

Метафорически воссоздана вселенская драма жизни. Без «искр живых», без вдохновенья, без откликов на приветный зов друга. Стоическое приятие смерти. Будто чувствуешь, как со «скудным дымом» душа отлетает от тела, чтобы исчезнуть во мраке. А что там, за жизненной чертою, неясно…

Все идет своим чередом, спокойно, может, кому-то даже покажется величественно. Так же просто, без ахов и вздохов, умирают мужик и дерево в «Трех смертях» Льва Толстого. Но трудно уходят из жизни князь Андрей, Николай Левин, Иван Ильич и многие другие герои писателя.

Думается, что Толстого особенно поразили в стихотворении поэта яркость и лаконизм метафорического описания предчувствия смерти. Метафорическая картина потухшего костра, исходящего из него скудного дыма, который исчезает во мраке, не могла не вызвать в нем мысли о бессмертии души. Потому и были подчеркнуты им слова «во мраке незаметный» и «скудный дым». Они зримы и верны по сути. Так, видимо, к небу отлетает душа. Но что ее ждет дальше?

Четверостишие Тютчева отмечено тремя восклицательными знаками.

Т.!!!!

С. 277. «Как неожиданно и ярко…». 1865. Т.!!!!

Слева отчеркнуто все стихотворение; подчеркнута последняя строка первой строфы «И в высоте изнемогла!».

Четыре восклицательных знака! Стало быть, именно в этом стихотворении для Толстого сошлись воедино главные особенности «тютчевской манеры», наиболее ярко проявились все краски художественного мастерства поэта.

Импрессионистическая картина (все происходит «неожиданно и ярко») рождения и исчезновения радуги, соединившей землю («один конец в леса вонзила») с заоблачной высью. В тексте нет слова «радуга». Но есть заменивший его метафорический ряд образов: «На влажной неба синеве / Воздушная воздвиглась арка» (вода соединилась с цветом, воздух с твердью предмета).

Все поражает своим великолепием, масштабностью («она полнеба обхватила»), и все это лишь минутное торжество. Все, как и должно быть у Тютчева…

Толстого особенно поразила строчка «И в высоте изнемогла!» Несомненно тютчевский «изгибчик»: подобно струе фонтана, добравшейся до высоты и низвергнутой на землю, воздушная арка, достигнув заоблачной выси, не просто исчезает, а изнемогает, как подчас изнемогает человек, растративший силы на движение вверх по лестнице жизни; до высоты добрался и сник, «дальнейшее молчание».

Вторая строфа напоминает о мимолетности высокого и прекрасного в жизни («Какая нега для очей!»). Скоротечна и сама жизнь. Она, как «радужное виденье», дана на мгновенье, которое трудно остановить. Она быстро бледнеет, и навсегда уходит с ней все то, чем дышал и жил человек. Обо всем этом сказано просто и лаконично — всего 8 строк. Свидетельство поэтической мощи Тютчева.

Природа говорит с человеком на языке грусти и радости, напоминает о печалях, дарует мгновения счастья, погружает в мир одиночества и невыразимой тоски по ушедшим мгновениям жизни. В природе, как и в человеке, постоянная борьба жизни со смертью, сил добра с силами зла, красота противостоит уродству, день — ночи, гармония — хаосу. На мостах вселенной встречаются вечность и миг, природа и человек, земное и божеское. Все это запечатлено на страницах поэтических произведений Тютчева, которые Толстой относил к шедеврам подлинного искусства.

Тютчеву и Толстому были ведомы тайны бессмертного творчества. У каждого оно сверкало своими смыслами и красками, но было и то, что сближало их, что поднимало их на ту высоту понимания жизни, которое дано не каждому, но, благодаря им, открывало каждому вход в царство доступности.

Часто при оценке стихотворений Тютчева Толстой использовал двойные и тройные обозначения: ТК, ТГ, ТЧ, ТГК, ТКЧ и т. д. Для писателя было важно, что является доминирующим в тексте произведения. Поэтому он по одному разу вместо ТК (Тютчевское, Красота; 6 стихотворений) поставил КТ (Красота, Тютчевское; «Что ты клонишь над водами…»), вместо ТГ (Тютчевское, Глубина; 7 стихотворений) — ГТ (Глубина, Тютчевское; «Тебе, Колумб, венец…»). Тремя буквами сразу Толстой отметил два стихотворения: «О чем ты воешь, ветр ночной…» — ТГК (Тютчевское, Глубина, Красота) и «Итак, опять увиделся я с вами…» — ТКЧ (Тютчевское, Красота, Чувство).

С. 164. «Пошли, Господь, свою отраду…». 1850. Т.Ч.

Слева отчеркнуты первые три строфы

Человек среди летнего жара, еле бредущий по «жесткой» и «знойной мостовой». Он, «как бедный нищий», но не нищий. Тогда кто он? Почему ему недоступна прохлада, почему между ним и природой, дающей отдых душе, непреодолимая ограда? Кто смотрит на него со стороны и с твердостью знает, что не для него разрослись «гостеприимные деревья сенью», соединение в тютчевском стиле двух контрастных по смыслу слов (оксюморон) — повис фонтан, «как облак дымный», «пыль росистая фонтана главы его не осенит». Откуда эта просьба к Богу — послать отраду страннику?

Ответы на эти вопросы могут быть самые разные. Но, скорее всего, все стихотворение есть разыгранная мизансцена особенного состояния души человека, избравшего для себя нелегкую стезю жизни.

Воссозданная в «тютчевской манере» («Т») картина страдания одинокого странника, бредущего между зноем и «недоступной прохладой», близка к социальному двоемирию. С одной стороны, страдания, муки, с другой — манящий «лазурный грот». Но у путника своя логика жизни, своя «жизненная тропа», и он стоически идет по ней.

Зная Тютчева, можно утверждать, что в стихотворении сюжетно-метафорически запечатлен момент страдания самого поэта. Отсюда потребность в сочувствии, сентиментальность в ее высоком значении, отмеченные Толстым буквой «Ч». Душе нужны силы, чтобы выстоять в жестоком мире, и поддержка Бога, отсюда и повторяющаяся дважды просьба: «Пошли, Господь, свою отраду».

С. 219. ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ. 1854 (?) Т.Ч.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

15 июля 1850 г. — роковое свидание сорокасемилетнего Тютчева с Еленой Денисьевой. Ей было 24 года. По меркам того времени — это часто встречаемая жизненная ситуация, но не в этом случае. Тютчев был второй раз женат на красивой и богатой женщине, у него от нее родились дочь и два сына, она взяла на воспитание и трех дочерей Тютчева от первого брака.

Вторая жена Эрнестина Тютчева, урожденная баронесса фон Пфеффель (в первом браке баронесса фон Дёрнберг), любила поэта и, понимая все случившееся, оставалась ему верной женой и служила ему до конца его дней. А он, отец шестерых детей, венчанный с Эрнестиной, которую когда-то очень любил, не мог бросить семью, да и материальное его состояние не располагало к этому.

Невенчанная, но обращенная к горним высям любовь Тютчева и Денисьевой была особенной.

Они любили друг друга страстно, искренне, преданно, порой с упреками и надрывами, оба пребывали в состоянии блаженства, сопряженного с муками и страданием. Она родила ему девочку и двух мальчиков, но выжил только один — Федор Федорович.

«Поединок роковой» протекал у всех на глазах и не мог, казалось бы, не вызвать осуждения со стороны общества. Однако оно повело себя молчаливо, и в этом была большая заслуга Эрнестины. Она не только до конца своих дней любила Тютчева, но и, понимая его неординарность, его художественную натуру, стремилась быть рядом с ним; невзирая на двусмысленность ситуации, поддерживала его авторитет, воспитывала детей, оберегала семейный очаг. Он все осознавал, но не находил в себе сил вырваться из этого рокового треугольника. Отсюда внутренний надлом в поэте, муки совести, борьба страсти и разума.

Как «умом Россию не понять», так порой не понять простому смертному логики поступков гениального человека. Да и не только простому человеку, иногда даже великому. В. Ф. Булгаков, секретарь Толстого, 18 апреля 1910 г. сделал примечательную запись в своем Дневнике:

Резкий отзыв о любовной лирике Тютчева, которая показалась Толстому старческой, прозвучал в домашней обстановке, в непосредственной беседе. Прозвучал за полгода до смерти писателя. В конце же 1880-х годов, когда Толстой, внимательнейшим образом перечитывая Тютчева, обозначил буквами наиболее яркие, с его точки зрения, поэтические шедевры, любовная лирика заняла среди них достойное место.

«Последняя любовь» написана человеком, которому чуть более 50 лет и он весь поглощен страстной любовью к молодой женщине, родившей ему ребенка, а ощущение от стихотворения такое, что будто оно написано стариком. Ум с сердцем не в ладу. Один (ум) указывает на преклонность лет, скудеющую в жилах кровь, на вечер жизни, одним словом, на «последнюю любовь». Оно же, сердце, любит нежней и суеверней, в нем «не скудеет нежность», в нем еще «бродит сиянье», и оно сильнее тени, обхватившей полнеба. И как вывод — от сердца идущее «Блаженство», от рацио — «безнадежность».

Иван Аксаков обратил внимание на то, что в любовной лирике Тютчева есть «что-то глубоко-задушевное, тоскливо-немощное»[129].

С первым определением можно согласиться, а вот со вторым вряд ли. Даже при установке на описание «поздней», «последней» любви есть скорее взгляд из будущего, взгляд влюбленного человека на себя со стороны в старости. Это стихотворение — предчувствие грядущего, когда сегодняшнее живое чувство ослабнет, а потом, может быть, и уйдет. Пока же — «Продлись, продлись, очарованье». В этом очарованье — вся тютчевская натура, способная, несмотря на щемящую душу тоску, отдаваться мгновению счастья.

С. 228. «Она сидела на полу…». 1858. Т.Ч.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Стихотворение посвящено второй жене поэта Эрнестине Федоровне Тютчевой. Семейная легенда гласит, что она сожгла часть своих писем, включая и письма к Ф. И. Тютчеву.

Драма жизни становится до боли зримой: не видишь, как огонь охватывает страницы писем, но видишь страдающую женщину, которая сжигает свидетельства прежней любви; видишь ее в пространстве двух миров — реального и мистического. Видишь само пространство ушедшей любви, оно огромно, в нем не исчезла «невозвратимо пережитая» жизнь, в нем много «горестных минут», много «любви и радости убитой». Но оно теперь как отблеск прежней жизни. Видишь глазами того, кто разлюбил, кто готов каяться, пасть на колени, грустить о былом, но для кого это теперь только прошлое, «милая тень». Настораживает некоторая жесткость в мужском поведении («Стоял я молча в стороне…»). Но такова логика того, кто разлюбил. Сострадание к женщине, которую когда-то боготворил, есть, а любви нет.

Ситуация очень схожая с той, которую Толстой описал в повести «Семейное счастье».

С. 264. «Весь день она лежала в забытьи…». 1864. Т.Ч.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Стихотворение о последних часах жизни Е. А. Денисьевой, скончавшейся от туберкулеза 4 августа 1864 г. Тремя днями раньше дочь поэта Е. Тютчева писала тетушке, сестре поэта, Дарье Ивановне Сушковой об отце:

Только один лишь фрагмент из предсмертных видений умирающей любимой женщины воссоздан в этом стихотворении. Создана необычная поэтическая ситуация: шум теплого летнего дождя выводит умирающую из забытья и, увлекая ее, погружает «в сознательную думу», «в беседу с собой», а итогом становятся «сознательно» сказанные слова: «О, как все это я любила!» А далее переживания мужчины, чья любовь на порядок ниже той любви, которую даровала ему женщина. «…сердце на клочки не разорвалось». Стихотворение поражает сдержанной интонацией и скупостью образов. Трагизм стихотворения — в возвышенном и благородном созерцании умирающей, в простоте повествования и щемящей душу интонации.

В письмах после похорон Е. Денисьевой Тютчев не скрывал катастрофического разлома своих чувств. К А. И. Георгиевскому через четыре дня после похорон Е. Денисьевой Тютчев писал о своем отчаянии:

Т.Ч.!

С. 268. «О, этот Юг, о, эта Ницца…». 1864. Т.Ч.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

После Т.Ч.! Толстой зачеркнул поставленную им ранее букву К.

Не просто Т.Ч., а Т.Ч. с восклицательным знаком, призванным подчеркнуть глубину того понимания, которое охватило Толстого при чтении этого стихотворения. Почему Толстой зачеркнул букву «К»? Предлагаю над этим подумать самому читателю.

Стихотворение было написано 21 ноября 1864 г. в Ницце.

Месяцем раньше в письме к А. И. и М. А. Георгиевским[132], близкому знакомому и его жене, сводной сестре Елены Денисьевой, Ф. И. Тютчев, испытывая тоску по возлюбленной, признавался в полной капитуляции себя как личности, неспособности выйти из критического состояния и обрести «целительную» энергию жизни:

Ф. И. Тютчев. Фрагмент портрета. Художник М. Решетнев

В другом письме к А. И. Георгиевскому от 25 декабря 1864 г. Тютчев признался и в том, что не может избежать в своем творчестве выставки «на показ своих язв сердечных». Раньше этого он не допускал. Для него как художника ситуация была невыносимо мучительной.

И все же, как бы критически Тютчев ни относился к себе, особенно в этот период жизни, он оставался всегда поэтом возвышенно-сдержанным в чувствах. Терзающие его страдания воплощались в тех или иных поэтических образах, далеких от профанации чувств и менее всего походивших на выставку показа «сердечных язв».

В стихотворении «О, этот юг, о, эта Ницца!..» трагизм внутреннего состояния души передан через сравнение с подстреленной птицей. Страдающее «Я» как бы спряталась за поэтическую ширму, и это перевело всю проблему из индивидуально-неповторимого переживания в общечеловеческий контекст жизни и смерти.

Сравнения, метафоры, символы — все это инструменты художественности, которые в руках мастера превращались в факт настоящего искусства. Прозаик Толстой и поэт Тютчев в совершенстве владели этим мастерством. Но им было ведомо еще одно таинство подлинного художества — умение создавать трагизм жизни без всякого излишнего напряжения, без ахов и вздохов, заламывания рук и моря слез. Когда во Франции впервые была опубликована сцена смерти Анны Карениной, читающая публика обвинила писателя в жестокости: красивая женщина под колесами поезда — и ни слова сочувствия, ни одной пролитой слезы. Но Анна не Госпожа Бовари. Потребовались десятилетия, чтобы по достоинству оценить мастерство Толстого при описании трагической смерти красавицы-женщины. Такой же трагизм присутствует и в стихотворении Тютчева. Толстой не мог не почувствовать сдержанности и проникновенности поэтической интонации. Восклицательный знак, быть может, есть не что иное, как свидетельство эстетического родства двух великих художников.

С. 120. «И гроб опущен уж в могилу…». 1830-е. Т.К

Из Воспоминаний В. И. Алексеева:

Опущенный в могилу гроб, «тлетворный дух», привычная погребальная речь ученого сановитого пастора, занятая своими разговорами толпа. Все обыденно. Видимо, и жизнь умершего человека тоже была обыденной. Над всем этим действом простирается «нетленно-чистое» беспредельное небо, повсюду «реют птицы голосисто». Две бездны — могильная и небесно-голубая — окаймляют «бренность человечью», но живой душе легче дышать «в воздушной бездне голубой», ей ближе Красота мира.

Земное и небесное начала образуют жизненное пространство многих поэтических шедевров Тютчева. Но и у Толстого «Земля и Небо» — два полюса мироздания, соединяющая их вертикаль проходит через «ум сердца» многих героев.

«Запах полыни», зовущий князя Андрея, припасть к земле, чтобы спасти себя от смерти, и ложность гордыни, приведшей к ранению; «высокое», «серое», «постоянно изменяющееся», вечное небо и осознание раненым князем Андреем ничтожности своей гордыни и своего тщеславия перед ним.

В плену, сидя на мужицкой телеге, после сближения с христианином и крестьянином Каратаевым, Пьер сквозь уходящие после грозы тучи всматривается в далекие звезды и вдруг приходит в состояние потрясения и бунта против земных оков:

Близок к кантианской ситуации(«звездное небо в алмазах, нравственный закон в душе») финал «Анны Карениной»: Левин, осознавая нравственный закон в душе, видит над собой звездное небо и понимает, что ничто не властно над его волей делать добро.

С. 152. «Кончен пир, умолкли хоры…». 1850. Т.К.

Подчеркнута строчка во второй строфе «С тускло-рдяным освещеньем»

По тональности стихотворение близко к пушкинскому «Пиру во время чумы». Только в отличие от маленькой трагедии, где пир — вызов смерти, в стихотворении пир — апофеоз плотского существования человека. Плотское буйство вызывающе отвратительно:

Сон пирующих и «ароматы в опустевшей светлой зале». Пока они спят, жизнь идет своим чередом. Проспав ее, они осознают, что слишком поздно встали. Давно ушли день и вечер, «ночь достигла половины».

Ф. И. Тютчев. 1856. Фотография С. Л. Левицкого

«Мы» пропировавшие и проспавшие полжизни из первой строфы переходят во вторую, и теперь это уже «безумные толпы» «в беспокойном граде», пропитавшись «дольным чадом», т. е. забывшие о Бога и впавшие в грехи, оказались замкнутыми «в черном, выспреннем пределе». Почти апокалипсис, если бы не сияющие на небе звезды. Они горят чистым светом, «непорочными лучами» напоминая смертным людям о божественной сущности мироздания.

Одна из центральных тем русской литературы — борьба плотского и духовного. Она мощно прозвучала в творчестве Льва Толстого. Но он нигде не поднимался до такого апокалипсического обобщения, которое прозвучала в этом тютчевском стихотворении. Поэтому и обозначил его буквой «Т.» (собственно тютчевское понимание проблемы) и, конечно, не мог не отметить торжества Красоты мира («Звезды чистые горели … Непорочными лучами») над «Шумным уличным движеньем,/ С тускло-рдяным освещеньем/ И безумными толпами».

Строчку «С тускло-рдяным освещеньем» Толстой подчеркнул. Может быть, тем самым обозначил суть противопоставления, но скорее всего потому, что встретился с редко-употребляемым устаревшим словом «рдяный» (красный, алый цвет) и необычностью двойного эпитета «тускло-рдяный». Сразу можно было представить шумную улицу в тускло-алом освещенье, по которой бегут безумные толпы.

Уместно вспомнить и то, что Толстого всегда восхищало великолепное знание Тютчевым всех тонкостей русского языка («Удивительно его владение русским языком»).

С. 216. «Так в жизни есть мгновения…». 1855. Т.К.

Слева отчеркнуто все стихотворение

«Тютчевская манера» — это не только своеобразие поэтических образных средств, но и необычный поворот в понимании сущности человека и его места в мире (семья, дружба, любовь, общество, вера, природа, Земля, Космос, Бог). Примером такого необычного поворота может служить и стихотворение «Так в жизни есть мгновения…», одно из самых любимых стихотворений в народе.

Певучесть ритмического рисунка, легкость переходов от внешнего мира к внутреннему, импрессионизм в восприятии окружающей природы, минутное самозабвение человека. Ситуация может восприниматься как ответ Тютчева гетовскому Фаусту, так и не решившемуся сказать: «Мгновение, остановись! Прекрасно ты!». Торжество Красоты мира сего…

Поэтический шедевр Тютчева подобен молитве, в которой человек, пребывающий в самозабвении, просит Время остановиться, дабы насладиться красотой природы и сохранить обретенный мир в груди. В самой просьбе и в первой строке «так в жизни есть мгновения» есть понимание невозможности исполнения желаемого. И тогда значимыми оказываются сами мгновения. Редко властвующие над душой человека, они погружают его в состояние прозрения («все пошлое и ложное ушло так далеко»), даруют созвучие с природой и людьми, мир душе человека. Эти мгновения — «самозабвения земного благодать» — указывают на потребность человека, хотя бы на малом отрезке времени, соединить в одно целое земное начало и благодать, данную Богом.

Очарование теми или иными мгновениями жизни не есть удел избранных, но ощутить в себе всего на одно мгновение созвучие, гармонию Земной радости и Божеской благодати дано не каждому, ибо требует от человека духовного преображения, понимания целительных сил природы.

Редкий дар Тютчева подняться до вершин самопознания и самозабвения был понятен Толстому. В произведениях самого Толстого немало героев, сумевших подняться до этих вершин. Но важно другое: момент «самозабвения земного благодать» совпал у него с формулой «Царство Божие внутри вас есть». Она родилась в его сознании несколькими годами раньше этой пометки на странице сочинений Тютчева.

Каждый из нас может ощутить в себе момент Царства Божьего. Оно приходит в минуты осознания соответствия чувств, мыслей, деяний человека воле Всевышнего. Тогда на мгновение душа человека пребывает «в сладком плену» земной благодати.

С. 314. «В небе тают облака…». 1868. Т.К.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Великолепный пейзаж, мастерски воссозданный поэтом. Все находится в движении: «тают облака», «в искрах катится река», «час от часу жар сильней», «к немым дубровам» уходит тень, «с белеющих полей /Веет запахом медовым». Быстротечность, мимолетность жизни…

Поставь Тютчев здесь точку, и была бы прелестная миниатюра, вызывающая чувство радости и умиления, поражающая своим изяществом и простотой описания.

Толстой в трактате «Что такое искусство?» выделил два рода хорошего искусства — «религиозное», вытекающее «из религиозного сознания положения человека в мире, по отношению к Богу и ближнему», и «искусство, передающее самые простые житейские чувства, такие, которые доступны всем людям всего мира, — искусство всемирное» (30, 159).

Если бы Тютчев в миниатюре поставил точку, то ее можно было бы отнести ко второму роду искусства.

Однако любое мгновение, связанное с природой, вызывало в Тютчеве раздумья философского склада. Вот и в данном случае маленькая красивая зарисовка оказалась в контексте вечного торжества природы над человеком. Пройдут века, все так же река будет «течь и искриться», и поля будут «дышат на зное»… Мимолетность оборачивается вечностью. Все это будет уже без тех, кто живет сегодня. Природа всегда и везде, человек же на земле — временный странник. Часто встречаемый мотив в лирике Тютчева.

Толстой тоже не раз писал о бренности тела и вечности природы. Отношения его героев с природой складывались по-разному: от ощущения немощи перед ней, деятельности, несущей ей гибель, гордого возвышения над ней до признания ее всесилия над родом людским, бесконечности ее миров, извечности бытия, до гармонии с ней.

В «Казаках» старый охотник Ерошка, язычник по сути, твердо, без колебаний заявивший Оленину, что никакого бессмертия нет и после похорон на могиле вырастет лишь трава. Слова эти повергли Оленина в отчаяние, и он долго не мог прийти в себя.

А до этого разговора в третьей главе повести Толстой описал первые утренние впечатление молодого барина от увиденных гор, и на глазах читателя произошел внутренний перелом в герое: многое из реальной жизни отступило перед вечностью гор, величием сияющих на солнце снежных вершин. Вечно прекрасный мир — и человек с его проблемами жизни, смерти, бессмертия, с его внутренней неустроенностью и желанием счастья.

ИЗ ПОВЕСТИ Л. Н. ТОЛСТОГО «КАЗАКИ»

Глава III. Фрагмент.

ТК!

С. 138. Море и утес. 1848. ТК!

Слева отчеркнута первая строфа.

После французской февральской революция 1848 г. обострились отношения между Россией и западноевропейскими народами. Они испытывали к ней неприязнь, сыпали угрозы в ее сторону, и вся эта ситуация раздражала Тютчева, не любившего, когда иностранцы угрожали его родине. По традиции принято считать, что Море (волны) в стихотворении — символ разъяренных западноевропейских масс, Утес — Россия как незыблемая твердыня. Позиция Тютчева в этой схватке на стороне Утеса: «Стой же ты, утес могучий!»

И. С. Аксаков полагал, что «относительно стремительности, силы, красивости стиха и богатства созвучий, у Тютчева нет другого подобного стихотворения. Оно превосходно, но не в тютчевеком роде»[136]

Лев Толстой думал иначе. Он не только обозначил свое отношение к этому опусу двумя буквами «ТК», но и усилил его восклицательным знаком.

Здесь важно помнить: Толстой не жаловал симпатией лирику Тютчева политического, в том числе, славянофильского содержания («Это вздор» — в «Воспоминаниях» В. Ф. Лазурского[137]). Однако это не исключало мировоззренческого подхода к самому факту столкновения неистовых морских волн с твердью утеса.

Море — злая стихия. Оно «бунтует и клокочет, хлещет, свищет и ревет», «и до звезд допрянуть хочет,/До незыблемых высот!». Его неистовые волны «с ревом, свистом, визгом, воем» бьют в утес береговой; снова и снова «озлобленные боем», лезут на твердь гранита.

Но, думается, не этот напор волн на могучий утес поразил Толстого, а воссозданная картина ярости темных сил.

Перед глазами читателя не шторм, не буря, а разыгравшаяся во вселенском пространстве мистерия — ад и его адская сила. Тютчев заглянул в бездну глубин и увидел там «под клокочущим котлом» «огнь геенский», взворотивший пучину и перевернувший все дно морское:

Нельзя не подивиться гениальности Тютчева, сумевшего приоткрыть завесу мироздания и увидеть за ней то, что станет визуальным достоянием науки только в конце ХХ века — мощь вулканического огненного взрыва на дне океана.

Мощь описания ночного шторма не могла не потрясти Толстого, и он отчеркнул первую строфу. Именно в ней воссоздана вырвавшаяся из бездны стихия: под незыблемой высотой звезд бушует море, «огнь геенский» источает адские силы. Космогония Тютчева проявилась и в сюжете произведения: от мистерии ада до присмиревшей волны, от величественного противостоянии гранитной тверди бесовскому визгу волны — до победы могучего утеса.

Красота стихотворения в мощи эпитетов и метафор, в его энергетике, почти космической динамике, постепенно сбрасывающей свои обороты к концу повествования.

ТК!!!

С. 279. Восход солнца. 1865. Т.К!!!

Слева отчеркнуты первые три строфы, четвертая (последняя) строфа оказалось на обратной стороне страницы; в этих случаях Толстой иногда пометок не ставил, видимо, исходя из принципа «и без того достаточно»…

В критике это стихотворение всегда рассматривалось как аллегория пробуждения славянского единства под началом России. Однако, думается, менее всего такая трактовка волновала Толстого. Он был холоден в это время к славянским проблемам. К ним он, памятуя 1870-е годы, возвратился незадолго до смерти.

В момент же чтения «Восхода солнца» писателя увлекла сама динамика рассвета. Он не любил статического пейзажа, ему импонировали такие описания природы, в которых чувствовалась живая жизнь в ее движении, многообразии, а главное, чтобы в них была очевидной неповторимость взгляда художника на природу и место человека в ней. Для Толстого Тютчев был всегда именно таким художником.

От «молчаливого» Востока до всемирного благовеста «победных солнечных лучей» — таков пространственно-временной охват явления.

Предтеча рассвета.

Молчит Восток. Но его молчанье «чуткое», оно будто живой организм, в нем размыты границы времени (близок — далек), сна и яви. Оно сиюминутно. Отсюда настороженность и понимание зыбкости ситуации: Восток молчит сомнительно.

Рождение рассвета.

«Еще в тумане лес и долы», еще спят города и сёлы, но уже «чуть-чуть белеет темя гор». Сон прерван. Взор наблюдающего за рассветом «подымается» к небу.

Детство зари.

Полоса рассвета «все ярче, все живее», разгорается вся, подобно деве, зардевшейся от скрытной страсти (сравнение!). И теперь это видят многие люди — «Смотрите…»

Юность дня.

Торжество утра благодати всемирной в неизмеримости пространства. И это торжество для всех живущих на земле. «Победа солнечных лучей» над тьмой как торжество жизни. Радость настоящего и грядущего.

Стихотворение заканчивается картиной вселенской радости, на жизнеутверждающей ноте. И такой финал не мог не вызвать в Толстом «восторг души». После ТК он поставил три восклицательных знака.

Л. Н. ТОЛСТОЙ

Из «Круга чтения»

С. 102. «Что ты клонишь над водами…». 1836? К.Т.

Вот тот единственный случай, когда Толстой на первое место поставил букву «К».

Маленькое стихотворение — живописный этюд, написанный рукою мастера. Зримо представляешь склонившуюся «над водами» макушку ивы с ее дрожащими листами, изнывающими от жажды и в трепете томящимися над «беглой струей», которая не замечает их, «бежит и плещет» сама по себе, блещет, нежась, на солнце. А далее «живописная зарисовка» попадает в другой контекст. Он из мира грустной иронии: струя «смеется над тобой». Над ивой? Или не только? Возникает аналогия с жизнью человека.

Ситуация оказывается родовой, близкой к архетипу: человек, испытывающий потребность в живительной влаге сочувствия и любви, получает взамен равнодушие, а иногда и насмешки.

«Живописный» этюд, написанный рукою мастера, стал поводом к раздумью о непростой жизненной ситуации.

Красота картинки соединилась с «тютчевским» взглядом на проблему общения между людьми.

С. 117. «Душа хотела б быть звездой…». 1840. Т.Г.

В творчестве Тютчева изначально была обозначена граница между днем и ночью, она всегда была подвижна: доминировало то одно, то другое начало. Проходя по дорогам страданий, Тютчев все больше ощущал власть над собой роковых страстей, но душа его, пусть и болезненно подчас, стремилась разорвать путы «родимого» хаоса, вырваться из его плена, чтобы «к ногам Христа навек прильнуть».

Стихотворение «Душа хотела б быть звездой…» знаменательно тем, что в нем, быть может, единственный раз в поэзии Тютчева день и ночь предстали в лучах света. Звезда стала метафорой космической гармонии. Полуночные «светила», звезды, — «живые очи», смотрящие «на сонный мир земной». Дневные звезды «как божества горят светлей / В эфире чистом и незримом». Но и в этом случае Тютчев не отказывает человеку в выборе: дневные звезды ближе и желанней ему.

Стихотворение необыкновенно красиво по форме. Блистательная, емкая по сути метафоризация, очеловечивание и обожествление мира природы, сменяемые ракурсы ви́дения сфер Вселенной (от ночного неба к сонной земле, от земли к дневным звездам), ощущение гармонии мироздания. И это написано после того, как Тютчев еще не отошел от скорби по ушедшей из жизни жене…

Но не только день, иногда и ночь вызывает в душе поэта «святое вечности зерно».

Т.Г.!!

С.183. «Святая ночь на небосклон взошла…». 1862. Т.Г.!!

Справа отчеркнуто все стихотворение.

Ф. И. Тютчев. Фотография Г. Ф. Штейнберга. 1862 г.

Святая ночь всходит на небосклон, как всходит утреннее солнце. Она складывает в свиток «золотой ковер» «любезного дня» и оставляет человека один на один с «бездной темной». Он — «сирота бездомный», наг и немощен, где-то в снах оставил все «светлое, живое», но он не одинок: «в чуждом, неразгаданном ночном / Он узнает наследье роковое». С ним заговорил голос Вселенной, проснулся «шевелящий хаос». Произошло слияние «сироты бездомного» с таинственным Космосом.

Конечно, здесь доминирует тютчевский взгляд на мир, конечно, глубоко по-тютчевски прозвучала проблема родства человека с всемирным хаосом, ночной стихией бытия. Но теперь, в отличие от установок в стихотворении «День и ночь», ночь святая и, подобно солнцу, она всходит на небосклон. Два восклицательных знака, вставленных Толстым возле букв Т.Г., не только знаменуют его восхищение мастерством поэта, но и указывают на близость антропологических взглядов художников.

К концу 1880-х гг. проблема человека осознавалась Толстым в русле христианского учения о душе и теле. Душа — частица Бога, тело — нечто несовершенное, в нем часто дьявол «шевелится». Все семь пороков в основе своей имеют телесный недуг. Естественно, что как художник и мыслитель Толстой был далек от того, чтобы свести жизнь человека и жизнь своих героев к примитивному конфликту души и тела. Однако все изображаемое им в произведении освещалось с высоты «чистоты нравственного чувства» и христианской этики.

Имея собственную точку зрения на различные проблемы жизни, Толстой между тем не лишал себя удовольствия отдаваться подлинному художеству чужого сознания. Несогласие с поэтом в тех или иных вопросах часто отступало на второй план. Каждый имел право на свое ви́дение действительности, лишь бы оно соответствовало высоким критериям искусства и человечности.

С. 221. Народный праздник. 1858. Т.Г.

(«Над этой темною толпой…»)

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Стихотворение, как и «Эти бедные селенья…»[138], поэтическая публицистика, в которой Тютчев высказал свое отношение к современной действительности в России. Оно было написано в Овстуге, на родине поэта, в день престольного праздника Успения Пресвятой Богородицы.

В Государственном музее Л. Н. Толстого (Москва) хранится автограф Ф. И. Тютчева, представляющий собой первый вариант стихотворения. Видимо, он был подарен молодому писателю в период его особых отношений с Екатериной Тютчевой. В отличие от канонического текста в автографе две строфы, последняя из них заметно отличается от последней строфы канонического текста.

Автограф Ф. И. Тютчева, хранящийся в фондах ГМТ

Мысли Тютчева, прозвучавшие в стихотворении, отнюдь не праздничные, но они взволновали Толстого, ибо не потеряли своей актуальности для него в момент чтения этого стихотворения. Оба ратовали за народное просвещение, свободу как духовное пробуждение, обращались к современникам с огненным публицистическим словом против «гнилых ран» в обществе, «рубцов насилий» народа, против «растленья душ и пустоты», против того, «чтó гложет ум и в сердце ноет».

Расхождение было в понимании путей преобразования общества. Оба негативно относились к реформам сверху, к революционным формам преобразования. Тютчев, будучи за границей, увидел пагубные последствия революций в западноевропейских странах; Толстой тоже не верил в их очищающую силу, а позже — в начале ХХ века, став очевидцем революционного взрыва в России, понял весь ужас совершаемого насилия.

Тютчев верил, что исцеление для народа придет от «христианской стихии Русского народного духа» (Иван Аксаков):

Толстой к тому моменту, когда читал это стихотворение в конце 1880-х гг., был уже автором многих религиозных трактатов и был убежден, что спасение человека и человечества — в извечном движении к идеалу Христа.

Великим людям всегда присуща известная доля скептицизма. Он дает о себе знать в любом звене проблематики, но особенно заметен в тех случаях, когда речь идет о Природе и месте человека в ней.

С. 140. «Смотри, как на речном просторе…». 1848. Т.Г.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Толстого поразила тютчевская аналогия сливающихся «с роковой бездной» весенних льдин (блистающих, таящих, постоянно меняющих свой образ, к концу движения безразличных, как стихия) с гордыней «человеческого я», впадающего в мыслительную эквилибристику, в некий кураж самомнения, тогда как рано или поздно Оно будет поглощено «бездной роковой!» и навсегда исчезнет.

Сама же ситуация так называемого «человеческого я» много раз была описана Толстым в его произведениях — игра самомнений, тщеславий, высокомерие, угодливость, раболепие, «научные глупости», гордыня чином, лицемерие, лесть и т. д. Все это ничтожно, но игра продолжается вплоть до смерти. Сильна и обширна власть бездуховности, когда Разум спит…

С. 340. «Природа — сфинкс». 1870. Т.Г.

Слева отчеркнуто все стихотворение.

В стихотворении «Смотри, как на речном просторе…» Тютчев бьет по носу возлюбившее себя «человеческое я».

В стихотворении «Природа — сфинкс» он наносит удар по ученым, философам, по тем, кто, обожая природу, не пошел дальше общих слов, ахов и вздохов вокруг ее загадочности и таинственности.

Может быть и другое истолкование стихотворения. Став в позицию юродивого, старик Тютчев тем самым соригинальничал. Получилась издевка над умными людьми.

Так или иначе, но Толстому пришлась по душе издевательская интонация Тютчева. Сам он иногда становился в позу юродивого — как в жизни, так и в творчестве, отдаваясь, как он любил говорить, «энергии заблуждения», чудачеству, дабы обострить ту или иную проблему для слушателей и читателей.

Т.Г.!

С. 276. «Певучесть есть в морских волнах…». 1865. Т.Г.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Этюд «Природа — сфинкс» был написан Тютчевым спустя пять лет после стихотворения «Певучесть есть в морских волнах…», и может статься, что Тютчев создал его в пику себе самому — как своеобразный ответ на собственные философские раздумья о взаимосвязи Природы и Человека.

Морские волны и зыбкий камыш. Их сосуществование — всегда «стихийный спор». Но он не приводит к катаклизму. Напротив, ему сопутствуют «певучесть», «гармония», «стройный мусикийский шорох», «невозмутимый строй во всем».

Ф. И. Тютчев. Фотография Г. И. Деньера. 1864 г.

В природе полное созвучье. Разлад с нею осознает только человек, одержимый «призрачной свободой», то есть такой человек, которому кажется, что он выше природы, он независимое от нее существо.

И далее возникает ряд вопросов: Откуда и как возник разлад? Почему в общем хоре душа поет не то, что море? Почему человек («мыслящий тростник») ропщет против гармонии?

Уже в первом художественном произведении — рассказе «Набег» (1852) — Толстой, описывая трагический эпизод взятия аула русскими войсками, поставил перед читателями, по существу, ту же проблему, что и Тютчев:

ХХ век принес с собой кровопролитные войны, и чувство злобы в людях не только не исчезло, но возросло в сто раз, превратив некоторых из них в зверей.

Вопросы, прозвучавшие в стихотворении Тютчева, не утратили своей актуальности сегодня. Они всегда волновали Толстого, за год до смерти сказавшего: «Воспитание спасет мир». Сам он создал школу для крестьянских детей, написал для них более 600 рассказов. Был убежден, что каждый ребенок являет собой первообраз гармонии, красоты и добродетели. Жизнь калечит душу человека, а он варварски разрывает свою связь с природой, которая вечна и обращение к которой всегда спасительно. Как спасительна поэзия Тютчева, и потому она, был убежден Толстой, должна изучаться в школе.

Т.Г.!?!

С. 352. «По дороге во Вщиж». 1871. Т.Г.!?!

«От жизни той, что бушевала здесь…»

Слева отчеркнуто все стихотворение. Вертикальной линией, проходящей через середину, зачеркнуты первые две строфы.

Толстой зачеркнул первые две строфы: то ли они показались ему не столь яркими с точки зрения образности, то ли сама их концептуальность не устроила его (версию Ерошки из «Казаков» — вырастет трава на могиле, вот и всё — он давно презрел), то ли смысловой повтор, то ли несовместимость по глубине и выразительности первых двух строф с двумя последующими — сказать трудно, но, думается, поставленный вопрос связан с этой проблемой: мол, зачем?

Последним двум строфам адресованы были и буквы Т.Г., и два восклицательных знака.

Ф. И. Тютчев. Фотография С. Л. Левицкого. 1867 г.

Человек с его недолголетием («призрачные годы») сам сознает себя «лишь грезою природы». Он для нее дитя, совершающее «бесполезный подвиг», она, «равно» (равный среди равных или в значении «равнодушно») приветствуя его, забирает в свою «бездну».

Торжественная лексика строф, смелая метафора «греза природы», загадочные, спорные во многом, «говорящие» (характеристические) эпитеты (призрачные годы, подвиг бесполезный, бездна «всепоглощающая и миротворная»), наконец, свербящая мысль: неужели «от жизни той, что бушевала здесь», на Земле, ничего не останется?

Казалось бы, почти ерошкинский финал — трава над могилой, но это только почти. Финал стихотворения величественный и грустный. Умирает частица природы, она сливается с ней, переступает за черту неизвестности, но ее «приветствует» «миротворная бездна»!

Из письма Л. Н. Толстого Афанасию Фету

Из письма Л. Н. Толстого гр. А. А. Толстой

С. 128. «Тебе, Колумб, венец…». 1844. Г.Т.!

Стихотворение отчеркнуто слева, начиная с 5 строчки

«Ты завесу расторг всесильную рукой» и до конца.

Последние 4 строчки подчеркнуты.

Единственная пометка Толстого, которая начинается с буквы «Г» (Глубина), а «Т» и восклицательный знак идут следом.

Человек — венец всего живущего. Но далеко не всегда таковым он является. Не всегда в состоянии самостоятельно распорядиться дарами, полученными от Бога, — Любовью, Разумом и Свободой. Служение людям часто подменяет корыстным прислужничеством.

В эпохе сороковых годов XIX века, видимо, не было достойных героев, способных прославить род человеческий, и Тютчев остановил свой выбор на Колумбе, испанском мореплавателе, открывшем в конце пятнадцатого века Америку. Некоторые исследователи связывали этот выбор с влиянием на Тютчева стихотворения Фр. Шиллера «Колумб». В доказательство приводились последние две строчки: «В тесном союзе и были и будут природа и гений: / Что обещает нам он — верно исполнит она!» Возможно, это и так, но тютчевский текст намного богаче по содержанию и более глубок в плане постановки проблемы «Природа и Человек». Эта глубина тютчевского миропонимания восхитила Толстого.

В первой строфе речь идет о Колумбе — человеке, ставшем легендой, ибо смело ворвался в «неоконченное дело» судьбы, всесильной рукой «расторг» завесу мироздания и вынес «из беспредельности туманной» на Божий свет «новый мир, неведомый, нежданный». Колумб — венец силы Разума, Божьей воли. Колумб — один из титанов в истории человечества, не только открыватель новых пространств, но и преобразователь земной жизни.

После такого величественного гимна, наполненного торжественной лексикой, возникает более скромная интонация, как будто музыка от ре-минорной токкаты Баха, мощно звучащей на большом органе, перешла к симфоническому оркестру, играющему вечные мелодии Моцарта.

Звучит признание вековой связи, союза кровного родства Разумного гения человека и Живой силы естества. Устанавливается гармония между ними, но приоритет остается за Разумным гением. Не просто гением, а «разумным гением».

Такая постановка проблемы не могла не найти одобрения в душе мудрого Толстого. Он любил говорить иногда «Бог есть разумение жизни». Разум — это не игра ума. Разум вбирает в себя логос и мудрость Божию, мудрость веков и поколений. Отсюда и отношение человека разумного к природе как к «Живой силе естества». Здесь уместно вспомнить тождество Викентия Вересаева: Толстой — это «живая жизнь». Живая потому, что была основана на добре, которое неизмеримо сильнее зла и смерти.

В стихотворении органичен переход от мессианства Колумба, безусловно, поданного Тютчевым в однозначно приподнятом плане, к предназначению человека на Земле — заветным словом вызывать отклик природы. Поразительна Глубина Тютчева!!

С. 131. «Итак, опять увиделся я с вами…». 1846. Т.К.Ч.!

Слева отчеркнуты первые две строфы.

Овстуг — родовое имение Тютчевых. Вид из окна. Рисунок сделан с натуры другом Тютчева поэтом Яковом Полонским.

Стихотворение было написано в родовом имении, куда Ф. И. Тютчев заехал ненадолго. Свои впечатления от старого барского дома, в котором умер его отец, он описал в письме к Эрнестине Тютчевой:

Уже в первой строчке стихотворения «Итак, опять увиделся я с вами…» есть что-то формально-холодное, и дальнейшая цепь образов, связанных с воспоминаниями о детстве, не содержит особой трогательности и трепетности. Выстраивается в один ряд и признание, что здесь рождались первые мысли и чувства, и общий взгляд на ситуацию: «места немилые, хоть и родные», и воспоминание о «бедном призраке, немощном и смутном», который давно уже стал призраком «забытого, загадочного счастья».

И вдруг неожиданно возникает контрапункт: душа, утратившая веру, «теперь без веры и участья» смотрит на некий возникший в сознании таинственный и загадочный призрак детства и чувствует, что она теперь чужда тому, что ожило в воспоминаниях, что само воспоминание лишь «гость минутный», ушедший навсегда, «как брат меньшой, умерший в пеленах». Возник эффект раздвоения личности: она распалась на «Я» сегодня и «Я» из далекого прошлого, и это «Я» прошлого, будто сама независимость, смотрит на «Я» теперешнее со стороны.

Некоторыми читателями последняя строфа стихотворения воспринималась как свидетельство нелюбви Тютчева к Родине. Однако эта строфа соотносима скорее с тем Тютчевым, который в 18 лет уехал в Германию, там женился, там родились его дети, там похоронил первую свою жену, там вел дружески-восторженные беседы с Шеллингом, там сложился как поэт, дипломат, яркий публицист, который, вернувшись на родину, несмотря на заграничное прошлое, писал о славе России и разъяснял Европе ее самобытность.

Толстой весьма щедро оценил это стихотворение Тютчева — Т.К.Ч.!

Его могло поразить изящество формы, в которую он облек воспоминания детства (К), правдивость в передаче переживаний, сказавшаяся в противопоставлении «немилых» мест («не этот край безлюдный») другой земле, в которую «сложил» всё, чем он жил и чем он дорожил (Ч). Тютчевское начало проявилось в необычности образного строя («При свете вечереющего дня, / Мой детский возраст смотрит на меня…»), но главное — в признании капитуляции безверующего сознания перед забытыми мечтами детства о «загадочном счастье» (Т).

Толстой вошел в мир литературы с повестью «Детство». В ней тоже доминировал «взгляд» из настоящего в прошлое. Воспоминания очищали душу и обращали к грустной поре зрелости, к пониманию того, что ушли «та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве?»

ИЗ ПОВЕСТИ Л. Н. ТОЛСТОГО «ДЕТСТВО»

Глава XV. Детство

Воспоминания, охватившие Николеньку Иртеньева, связаны с большим барским домом. Скорее всего, это был тот самый дом, который по просьбе Льва Толстого муж сестры Валерьян Петрович Толстой в 1854 г. продал крапивенскому помещику П. М. Горохову. Дом по бревнам был перевезен в с. Долгое и там восстановлен.

4 декабря 1897 г. Толстой побывал в этом селе. В его Дневнике появилась запись: «Очень умиленное впечатление от развалившегося дома. Рой воспоминаний» (53, 169).

«Рой воспоминаний» у Тютчева и Толстого, связанных с детством. Но у каждого свое ви́дение картины прошлого.

Лирический герой Тютчева, отравленный безверием и бездействием, похоронил мечты детства («брат меньшой, умерший в пеленах»), но оно, хоть «туманными очами», все-таки смотрит на него, напоминая о «забытом счастье»…

В герое Толстого Николеньке Иртеньеве тоска по детству заметно сильнее. Оно было согрето «невинной веселостью» и любовью, а потому в герое не утихает тоска по «счастливой поре» жизни:

Вспоминая свою беседу с Тютчевым в поезде, Толстой высказал одну важную мысль:

Единство воззрений на жизнь, в частности на проблему детства, как «забытое счастье», оставило каждого из художников «независимым и свободным». У каждого оказался свой «рой воспоминаний».

Федор Иванович Тютчев. С. Л. Левицкий. Петербург, 1867 г.

Нижеследующие два стихотворения являют собой главный художественно-философский центр поэтической Вселенной Тютчева. В издании 1886 г. они оказались рядом, и, как видно, Толстой только эти два стихотворения наградил столь щедро буквенными характеристиками: сначала «Т», потом «Г», «К» и восклицательный знак. В принципе, это близко к оценке: «Великолепно».

Оба стихотворения анализировались почти каждым, кто серьезно писал о поэтическом даровании Тютчева. Поэтому задача в этой части работы сводится к тому, чтобы объяснить последовательность буквенных обозначений Толстого.

С. 134. День и ночь. 1847. Т.Г: К.!

Слева порознь отчеркнуты обе строфы.

День и Ночь — две сферы Бытия. Одна — «друг человеков и богов», другая — обнаженная бездна с «страхами и мглами». Такова суть тютчевского двоемирия («Т»). Но оно не разделено непроходимой стеной. Напротив, как при сумерках, так и в самом человеке живут оба начала, то взаимопроникая, то дополняя друг друга.

Глубина этого текста — в раскрытии сущностного значения для человека двух стихий. День — торжество света, воля богов, дающая жизнь всем «земнородным» и исцеляющая болящую душу.

Ночь не просто смена дня, а это рука рока, срывающая с дневного мира завесу и обнажающая бездну мироздания. Между ночью и людьми нет преград, а потому в душе человека всегда при виде ночи живет страх.

Красота в необычности поэтических троп: «мир таинственных духов», «бездна безымянная», «покров златотканый», «блистательный», «ткань благодатного покрова», «мир роковой», «бездна с своими страхами и мглами». Построение первой строфы близко к гимническому стихосложению, ораторским формам. Глубинный смысл поэтических строк близок к молитвенному. Что-то есть в них созвучное псалму Давида.

Иначе построена вторая строфа. По ритмике она подобна летящим с горы камням, они тянут за собой в бездну, и нет спасения от падения в нее, а далее — только страх.

Толстой каждую строфу отчеркнул отдельной чертой. Думается, не столько потому, что так у Тютчева разделены описания дня и ночи (двоемирие обозначено в названии стихотворения), сколько потому, что почувствовал различие в интонационном строе строф, у каждой из которых есть своя амплитуда колебаний, свое внутреннее напряжение. От «мира таинственных духов» к торжеству света и радости жизни — в первой строфе, от меркнущего дня через ужасы и мглу к бездне и страхам ночи — во второй.

С. 135. «О чем ты воешь, ветр ночной…». 1847. Т.Г.К.!

Слева отчеркнуто все стихотворение.

Как часто бывает в стихотворениях Тютчева, сначала идут вопросы о сущем и главном, а потом следуют один за другим ответы, и каждый из них, как и каждый вопрос, связан с предыдущим и в то же время прибавляет новый смысл к предшествующему содержанию.

Стихотворение начинается с обращения к ветру. Звучит три вопроса: О чем воет «ветр ночной»? О чем он «так сетует безумно»? Что значит его странный голос, «то глухо-жалобный», то шумный?

На первый взгляд, все три вопроса на одну тему — о разбушевавшемся ночном ветре, но, по сути, в каждом есть своя особенность: вой ветра — это не плач, а нечто подобное вою волка; безумное сетование — склонность к ропоту, недовольство чем-либо; в странном голосе — то едва слышная жалоба, то шум, мощь стихии.

Необычно и психологическое состояние человека: ему понятен язык ветра, но непонятны вызываемые им муки; в реве и взрыве ветра ему слышатся неистовые звуки. Становится ясно, что между стихией ветра и душой человека нет преград. Они пребывают в одной тональности: неистовые порывы, неистовые звуки, неистовая мука. Всё по-тютчевски.

Связь между вопросами ветра и переживаниями человека установлена. А далее наступает минута прозрения, откровения метущейся души, глубина постижения сущности мира и человека.

В Космосе вечно и без границ властвует «древний», «родимый» хаос, ему сродни «мир ночной души», который «жаждет» вырваться из смертной груди, чтобы слиться с ним, «беспредельным». Но навсегда ли? Или это лишь сиюминутное состояние «подпольной» души? Тютчев не Достоевский, потому моментально ставит заслон:

О, бурь заснувших не буди:

Под ними хаос шевелится!..

Хаос несет с собой разрушение, на минуту проснувшийся в ночи под вой ветра «мир души ночной» должен опять вернуться в царство сна. Буре в душе надо утихнуть. Таинство откровения завершилось. Правда о темной сущности человеческой природы прозвучала, но прозвучала и просьба-предостережение.

Проблема борьбы тьмы и света в самом человеке всегда волновала и Льва Толстого. Но он был убежден, что власть света сильнее тьмы — «и свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

У каждого из художников своя мера глубины и свой взгляд на проблему света и тьмы. Но Толстой не мог не почувствовать поэтической и философской дерзости Тютчева в сравнении воя ветра с неистовыми муками человека, в признании темной части души, пребывающей во власти шевелящегося «древнего» «родимого» хаоса, в свободе построения ассоциаций из двух миров — человеческого и вселенского.

«Тютчевскую манеру» и глубину объединила Красота формы небольшого стихотворения.

Другая же правда о человеке прозвучала в стихотворении «Душа хотела б быть звездой…» (см. вше), написанном семью годами раньше.

2-го апреля 1994 г. в Воронеже, будучи в гостях у друзей и родственников, Толстой закончил работу над «Предисловием к сочинениям Гюи де Мопассана». Начиналось оно с воспоминаний тринадцатилетней давности:

Далее Толстой развил свою мысль относительно того, что есть подлинное искусство.

К мысли о степени истинности художественного произведения Толстой обращался часто, и именно она стала ведущей в самом загадочном и спорном произведении — трактате «Что такое искусство?».

Предтечей трактата стали «Предисловие к сочинениям Гюи де Мопассана» и написанный ранее публицистический набросок «Об искусстве».

Чтение Толстым произведений Тютчева превратилось в поэтический практикум писателя. Выработанная им система пометок являла собой в снятой форме эстетическую программу позднего Толстого, далекого от теоретических споров вокруг красоты как эстетической категории. В процессе «творческого общения с Тютчевым» сказалось непосредственное читательское восприятие Толстого — восприятие одним гениальным художником произведений другого художественного гения.

Возможно, этот опыт вдумчивого чтения поэтических текстов, наряду с другими мотивами, подтолкнул Толстого к мысли о создании статьи об искусстве, в которой можно было бы высказать самое сокровенное — взгляд на сущность искусства. Такую статью Толстой задумал давно, но начал писать в марте 1889 г.[141], она осталась незаконченной. Начало незавершенной статьи «Об искусстве» как нельзя лучше раскрывало позицию не только Толстого-философа и художника, но и Толстого-читателя, и в первую очередь читателя лирики Тютчева:

Здесь еще нет толстовского ригоризма, так сильно проявившегося в эстетическом трактате, но есть ощущение того, что Толстой пишет эти строки, находясь под впечатлением живых свидетельств подлинного искусства. Возможно, прежде всего — под впечатлением от волшебства тютчевской поэзии. Позже придет отторжение красоты как самостоятельной категории эстетики. Но в пору, когда он делал пометки на страницах стихотворений поэта, Красота как неотъемлемый признак художества будет значима для Толстого, значима сама по себе, отсюда часто встречаемая в сочетании с другими буквами (Т., Г., Ч.) буква К., нередко сопровождаемая восклицательными знаками.

«…чтобы то, что говорит художник, было совершенно ново и важно для всех людей, чтобы выражено оно было вполне красиво». Главные признаки подлинного искусства, которому Толстой остался верен до конца своих дней. В поэте он ценил самобытность, неповторимость поэтического ви́дения мира, умение воплотить «свое» в достойной гения форме. Разбросав букву «Т» (тютчевское) по разным текстам, Толстой хотел обозначить границы собственно авторской неповторимости поэта, но они оказались чрезвычайно подвижными, что свидетельствовало о масштабности дарования Тютчева.

Для Толстого мир Тютчева — мир глубоких чувств и глубоких мыслей. Он един во всех своих ипостасях. Даже над двоемирием властвует мысль о единстве. Мир в минуты роковые — «призрак тревожно-пустой», объятая снами земная жизнь, при проблеске сознания являющая собой мистерию мироздания, «пылающую» со всех сторон «бездну», «во всем разлитое, таинственное зло»; в минуты счастья — «животворный океан» «жизни божеско-всемирной», «самозабвения земного благодать», разрывающий темноту «всемирный благовест» «победных солнечных лучей».

Ф. И. Тютчев. Фотография Г. Ф. Штейнберга. 1860 г.

В 1897 г., когда шла напряженная работа над трактатом «Что такое искусство?», Толстой записал в дневнике мысли о сущности разных форм освоения действительности и указал имена тех представителей искусства, которые воплощали в своем творчестве «религию истинного христианства»:

«Сейчас ходил и думал: есть религия, философия, наука, поэзия, искусство большого большинства народа: религия, хотя и прикрытая суевериями, вера в Бога — начало, внеистребимость жизни; философия бессознательная: фатализма, матерьяльности и разумности всего существующего; поэзия сказок, жизненных истинных событий, легенд; и искусство красоты животных, произведений труда, вырезушек и петушков, песен, пляски. И есть религия истинного христианства: философия от Сократа до Амиеля, поэзия: Тютчев, Мопассан — искусство (не могу найти примеров живописи) — Шопен в некоторых произведениях, Гайден. И есть религия, философия, поэзия, искусство толпы культурной: религия — евангелики, армия спасения, философия — Гегель, Дарвин, Спенсер, поэзия — Шекспир, Дант, Ибсен. Искусство — Рафаэль, декаденты, Бах, Бетховен, Вагнер» (54, 49–50).

«Поэзия Тютчева» — «религия истинного христианства». Такой ее воспринял Толстой.

«Совершенным произведением искусства будет только то, в котором содержание будет значительно и ново, и выражение его вполне прекрасно, и отношение к предмету художника вполне задушевно и потому вполне правдиво» (30, 214). Этому совершенству отвечала поэзия Тютчева и художественное творчество самого Толстого.