Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский

Над страницами «незапутанного Пушкина»

Льву было семь, когда высокая поэзия впервые ранила его сердце. «Помню, — писал Толстой в своих „Воспоминаниях“, созданных уже в старости, — как он (отец. — В.Р.) раз заставил меня прочесть ему полюбившиеся мне и выученные мною наизусть стихи Пушкина: „К морю“: „Прощай, свободная стихия“ и „Наполеон“: „Чудесный жребий совершился: угас великий человек“ и т. д…» (34, 357).

А. С. Пушкин

Гравюра Т. Райта. 1837 г.

«Его (отца. — В.Р.) поразил, очевидно, тот пафос, с которым я произносил эти стихи, и он, прослушав меня, как-то значительно переглянулся с бывшим тут Языковым (крестным отцом Л. Толстого. — В.Р.). Я понял, что он что-то хорошее видит в этом моем чтении, и был очень счастлив этим» (34, 357).

Пушкин был кумиром для Толстого с отроческих лет и на протяжении всей жизни. Однако в научной и читательской среде сложилось иное мнение.

Марина Новикова в работе 1995 г. гармонию «пушкинского Космоса» противопоставила «новоевропейской цивилизации», растерявшей народные, духовные по сути, мерила, «которыми раньше измерялся человек». Теперь он, по ее убеждению, выпал из контекста вечности и оказался во власти «режимов», «систем», «экономических укладов» или «биологических импульсов». Отсюда популярность в Европе Толстого и Достоевского.

В религиоведческой литературе «православный Пушкин» был противопоставлен Толстому-богоотступнику. Нападали на Толстого, как правило, приверженцы поэта. Любители творчества Толстого, напротив, стремились отыскать точки соприкосновения во взглядах двух гениев. К последним относился толстовед с мировым именем Б. М. Эйхенбаум.

Та же позиция и в статье Г. Н. Ищука:

А как же быть, спросит читатель, с толстовской хулой на Пушкина? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к анализу наиболее резких высказываний Толстого в адрес поэта.

Многие с негодованием восприняли слова Толстого о личности и творчестве Пушкина в трактате «Что такое искусство?» (1897–1898):

«Чувство боли» исчезает, когда обращаешься к контексту этих слов. Не от себя лично Толстой произнес приговор Пушкину, а от лица «грамотного мещанина» из Саратова, якобы сошедшего с ума оттого, что духовенство «содействовало постановке „монамента“ (памятника поэта в Москве; сам факт искаженного словоупотребления свидетельствует об уровне культуры „грамотного мещанина“. — В.Р.) господину Пушкину». В этой связи Толстой сообщил доверчивому читателю, что к нему пришло более десяти писем «от разных крестьян с вопросами о том, почему так возвеличивают Пушкина?» (30; 170).

Несколько выше в том же трактате рядом с неприятием «рассудочно-холодного произведения» «Борис Годунов» Толстой дал высокую оценку творчеству великого предшественника:

Немало в высказываниях Толстого о личности Пушкина слов добрых и сделанных с акцентом явной симпатии. С годами положительных оценок становилось все больше и больше.

В памяти у большинства читателей хранится и другой пример, вызывающий недоумение. Это высказывание Толстого о Пушкине в его статье «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» (1862). Увлеченный в это время проблемой восприятия крестьянскими детьми произведений искусства, Толстой сделал парадоксальный вывод,

Сообщая читателю о том, что он «годами бился тщетно над передачей ученикам поэтических красот Пушкина и всей нашей литературы», что «то же самое делает бесчисленное количество учителей — и не в одной России», Толстой еще резче обозначил суть возникшей перед ним как перед педагогом конфликтной ситуации.

Восприятие искусства слова, как и симфонии Бетховена, требовало от человека, а ребенка и подавно, особой культуры. К этому надо было подготовить бытовое сознание. И Толстой во время работы в яснополянской школе многое сделал для того, чтобы преодолеть барьер непонимания.

В России детская литература тогда не была в чести. Понимая это, Толстой вслед за «Сказками» Пушкина написал для детей более 600 рассказов, историй, литературно-научных зарисовок, притч. Эта гигантская работа была проделана с целью ответа на вопрос:

Что нужно сделать для того, чтобы ребенок смог преодолеть бытовизм восприятия произведения искусства и открыть для себя мир подлинно нравственно-эстетических ценностей?

Он предложил решение этой проблемы, увидев ее в необходимости создания, как он говорил, «переходной литературы», которая могла бы проложить мостик от ребенка с его особенностями восприятия, потребностей, с имеющимся у него жизненным опытом до культуры чтения серьезных литературных произведений. Эта была пропедевтика искусства чтения, своего рода азбука художественной литературы. И он создал такого рода произведения для детей. Но его опыт в этой области, как и его педагогические открытия оказались забытыми на долгие годы[27].

Можно утверждать, что негативных высказываний Толстого в адрес Пушкина очень мало, и все они так или иначе мотивированы ситуативной установкой автора «Войны и мира». Положительных же отзывов не счесть.

Однако, к сожалению, немногих резких оценок Толстого в адрес Пушкина оказалось достаточно, чтобы в течение многих десятилетий держать поклонников Пушкина в состоянии раздражения: «Он и до Пушкина добирался…».

Не добирался, а постигал его гений всю жизнь. Ему интересна была сама личность поэта, а его творчество стало составной частью духовных исканий Толстого. Интерес ко всему, что было написано Пушкиным, возрастал с каждым годом, менялись и оценки творчества — от сдержанных и умеренных до восхищенных и восторженных, а подчас божественно трогательных.

Родившись в Пушкинскую эпоху, Толстой и молодость провел среди тех, многие из которых были знакомы с поэтом. «Л.Н., — засвидетельствовал Д. П. Маковицкий 8 декабря 1906 г., — просматривал новый том переписки Пушкина, издание Академии[28]. О корреспондентах Пушкина сказал: „Я всех знал“»[29]. Знал Толстой и Павла Васильевича Анненкова, первого биографа и издателя посмертного собрания сочинений А. С. Пушкина.

В Яснополянской библиотеке Толстого по сей день хранятся 5 из 6 томов этого издания[30]. Отсутствует 3-й том, в котором напечатана поздняя лирика Пушкина. Вероятно, и в нем, как и в других томах, содержалось немало пометок Толстого. Часть из них носила предположительный характер («по-видимому»). Часть дошедших до нас пометок, несомненно, принадлежит Льву Николаевичу — о них и пойдет речь. Судя по форме и содержательной направленности пометок, их можно отнести к раннему периоду творчества.

К чтению томов собрания сочинений Пушкина Толстой обратился в начале июня 1856 г. и в те же дни «с наслаждением», как он писал в своем дневнике, прочитал большой труд П. В. Анненкова «Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина», помещенный в первом томе собрания сочинений. К этой книге в течение многих лет Толстой обращался не однажды.

В середине ноября 1855 г. Толстой сразу же по окончании Крымской войны приехал в Петербург. В читательской среде он воспринимался как новая восходящая звезда на горизонте русской литературы. Братья-писатели и многие критики приняли его в свои ряды — кто на равных, а кто-то, как И. С. Тургенев, с желанием взять шефство над не кончавшим университетов самоучкой. Но П. В. Анненкова в это время в Петербурге не было. Встреча состоялась позже, в декабре 1855 г., на квартире И. С. Тургенева, у которого остановился после возвращения из Крыма Лев Толстой. Вот как об этом писал сам Анненков:

П. В. Анненков — русский критик, историк литературы

Первая встреча не произвела на автора «Детства» сильного впечатления. Дружеские отношения возникли спустя год. На них не могла не повлиять статья Анненкова «О мысли в произведениях изящной словесности. (Заметки по поводу последних произведений гг. Тургенева и Л. H. Т.)» и, безусловно, прочитанные Толстым «Материалы к биографии А. С. Пушкина» и проштудированные им тома сочинений поэта.

15 ноября 1856 г. Толстой записал в своем дневнике:

В 1857 г., памятуя, что Анненков продолжал сбор материалов, связанных с жизнью и творчеством Пушкина, Толстой, подружившись с Михаилом Ивановичем Пущиным (брат друга Пушкина, участник декабристского восстания, которому посвящено стихотворение «Мой первый друг, мой друг бесценный». — В.Р.), написал биографу примечательное письмо. Примечательное тем, что свидетельствовало о трепетном отношении Толстого ко всему, что связано с именем Пушкина.

Суть записки по сей день неизвестна. Но важно, что в этом же письме содержались раздумья Толстого об особенностях собственного творчества. Чувствовалось, работая над «Казаками», он испытывал потребность в общении с собратьями по профессии. Таковыми в этот период жизни для него стали Анненков и Тургенев.

Толстой зафиксировал переворот, который совершался в нем в этот период творчества, — переход от «субъективной поэзии искренности» к эпическому пониманию и воссозданию мира. Повесть «Казаки», над которой он продолжал работу во время первого заграничного путешествия, стала предвестницей «русской Илиады» (И. А. Гончаров) — «Войны и мира».

Пришло время отправиться в путешествие, и сам Пушкин в определенной степени будет нашим спутником в напряженном мире жизненных исканий Льва Толстого.

Сохранившиеся в первом томе, содержащем собранные П. В. Анненковым материалы к биографии Пушкина, пометки, несомненно, принадлежат Толстому. Они — свидетельство глубокого интереса к Пушкину как человеку и художнику, несущему в себе и для людей смысл земного и извечного существования. В жизни этого человека-гения нет такого, мимо чего можно было бы пройти, отсюда скрупулезность чтения Толстым «Материалов…». Они вызвали в нем живой отклик. Его волновали разные грани (вплоть до деталей) жизни гениального и неповторимого Пушкина

1. Кто бы что ни говорил, Толстой любил поэзию и хорошо ее знал, но он понимал, что стихотворная речь не его удел. Естественно, что пушкинский экивок в сторону прозы не мог не понравиться ему, мастеру прозаической речи, универсального, близкого к мистическому синтаксиса. Он подчеркнул в письме Пушкина к брату Левушке, приславшему поэту стихи, несколько строк карандашом (выделено жирным шрифтом. — В.Р.) на с. 79. В них Александр Сергеевич призвал брата более сдержанно относиться к поэзии:

2. Пушкинская любовь к брату была понятна Толстому. У него у самого были три брата, и каждого он любил по-своему, о каждом заботился, а в предсмертные дни Николая и Дмитрия сумел облегчить их участь.

Оба художника с юности задумывались над проблемами воспитания. В их творчестве они занимали особое место. Юный Пушкин получил образование в Царскосельском лицее, Толстого воспитывали иностранные гувернеры, с которыми, за исключением старика-немца, у него возникали постоянно конфликты. Пушкина волновал вопрос о воспитании младшего брата, «существа, одаренного душою», и он обратился к своему «парнасскому брату» Антону Дельвигу с просьбой о духовном покровительстве над Левушкой. В Лицей не попасть, а других заведений подобного типа в России не было. Одаренная личность под воздействием обстоятельств и собственного опыта должна была учиться преодолевать трудности, но на пути познания ей нужна была поддержка со стороны духовно окрепшего человека.

«Другого воспитания нет». Слова, взятые в контексте, могли быть восприняты по-разному: то ли скудна Россия середины XIX в. достойными учреждениями образования, то ли одаренный человек должен сам себя воспитывать и образовывать, а кто-то по возможности должен ему помогать.

Оба аспекта были важны для Толстого. Но в том же ключе думал и Пушкин.

3. В этом же письме от 23 марта 1821 г., призывая Антона Дельвига к могучему творчеству, Пушкин сообщил ему о завершении им поэмы «Кавказский пленник» — и с вдохновением объявил о новых замыслах:

А. С. Пушкин. Автопортрет. 1821 г.

«…под старость нашей молодости». Как раз в этом периоде жизни находился и Лев Толстой. Акцент сделан был им не на воспоминаниях, которыми живет душа поэта и которые всегда были в центре творчества Толстого, а на одном из самых сложных периодов жизни человека — переходе от молодости к зрелости. Он сопряжен был с катаклизмами, разломом в душе, открытием новых подходов к изображению действительности. Менялось ви́дение мира, а с ним изменялись и способы его воплощения в художестве.

4. Известно, что Пушкин весьма строго относился к издателям, вторгавшимся в его текст. Это буквально приводило его в бешенство. П. В. Анненков в качестве примера приводит историю с «Полярной звездой» (1824 г.). Поэт обнаружил в двух стихотворениях, напечатанных в этом журнале, редакторскую правку. Тогда он немедленно переправил тексты этих «пьес» в журнал «Литературные листки» со словами:

Последняя мысль (выделена мною курсивом и жирным шрифтом. — В.Р.) поразила Толстого, и он подчеркнул ее карандашом (с. 87). Она вполне в законченном виде могла бы претендовать на крылатое выражение. Но главное — она точно передавала позицию настоящего художника, для которого любой нюанс, любой оттенок содержательно значим. Толстой, как и Пушкин, беспощадно чиркал и зачеркивал во время творчества. У них образность и смыслы рождались в муках. Потому так порой неистово они защищали свои интересы перед издателями.

Так, в письме к Н. А. Некрасову, редактору «Современника», первому открывшему талант Толстого, автор повести «Детство» написал:

5. Толстой отчеркнул карандашом целый массив текста (21 строку на 97 с.) в пушкинском письме к Н. И. Гнедичу:

Черкес. Рисунок А. С. Пушкина. 1820–1821

Как следует из текста письма, речь шла о художественных, с точки зрения поэта, недостатках поэмы «Кавказский пленник»: не удался «характер главного лица», неубедительны его переживания — «Кого займет изображение молодого человека, потерявшего чувствительность сердца в каких-то несчастиях, неизвестных читателю?» Пушкин чувствовал и понимал, как можно было бы уйти от романтической однобокости героев, указывал на причины, почему он этого не сделал.

Но, думается, не столько «ситуация с недостатками» взволновала Толстого, сколько то удивительно трогательное признание Пушкина в финале письма, которое так понятно каждому человеку, познавшему родительское чувство:

Толстому, особенно в молодости, тоже приходилось переживать творческие неудачи, и он так же, как и Пушкин, относился к своим произведениям по-отечески.

6. Читая «Материалы…» Анненкова, Толстой чаще всего обращался к текстам самого Пушкина. В них его поражала способность поэта сравнением или одной фразой выразить суть большой проблемы. Так, на стр. 111 Толстой подчеркнул карандашом сравнение Пушкина. Оно было достаточно образным и остроумным, но главное — точным по сути. Пушкин сравнил нападки романтиков нового поколения, к которым принадлежали В. Кюхельбекер, К. Рылеев, отчасти В. Одоевский, на романтизм В. А. Жуковского с «ребенком, кусающим грудь своей кормилицы потому только, что у него зубки прорезались».

7. Чуть ниже, на стр. 114, Толстой выделил карандашом еще одно меткое пушкинское выражение: «Вот глубина глупости!». Оно было сказано поэтом по поводу ходульности героев «Ивана Ивановича» (так у Пушкина) Раси́на, который, как утверждал Пушкин, «понятия не имел о создании трагического лица».

8. Известно, что П. В. Анненков не высоко ценил теоретические взгляды Пушкина на искусство. Толстой думал иначе. Приводя раздумья поэта о различии классического и романтического начал в литературах разных эпох, автор «Материалов» настаивал на

Толстой, имевший склонность к теоретическим обобщениям (и не только в сфере эстетики), выразил свое несогласие с Анненковым знаком вопроса, который он поставил на полях страницы 112 возле цитируемых выше слов.

Кстати, надо заметить, что мысли Пушкина в плане «теоретической тонкости» были не так мелки, как это казалось его биографу. Теоретики литературы обращались к ним не однажды.

9. Внимание Толстого привлек выпад Пушкина против женщин-читательниц, которых могут пугать «звуки харчевня, острог…» На стр. 115 карандашом молодой Толстой подчеркнул, видимо, чем-то близкие ему слова:

Заметим, что для Пушкина эта мысль была сиюминутной и не отражала его истинного отношения к проблеме женского чтения. Тогда как молодой Толстой имел более скептический взгляд на женщин-читательниц. Его Наташа Ростова, в отличие от Татьяны Лариной, книг не читала. В зрелые годы Толстой изменил свое мнение относительно читающих женщин и многое делал для того, чтобы просвещение было значимо для всех слоев общества.

10. С юности в силу, быть может, одиночества Толстой испытывал потребность в переписке с близкими ему людьми. Форма письма позволяла проявить себя иначе, нежели художество. Толстой при чтении «Материалов…» согласился с их автором относительно того, что

Толстой подчеркнул ногтем эти слова; они, в свою очередь, вошли в большой отчеркнутый им ногтем фрагмент текста на стр. 123 (29 строк), в котором содержалась постановка проблемы инобытия автора.

Анненков обратил внимание читателя на то, что Пушкин хорошо «усвоил себе теорию творчества, которая проводила резкую черту между художником и бытом, его окружающим». Читатель же стихи, которыми Пушкин очерчивал свой идеал поэта, «весьма основательно» прилагал их «к самому автору».

Однако между биографическим автором и его героями, в том числе его лирическим «Я» или лирическим героем, существует дистанция. Искусство — это всегда форма иновыражения.

Часть последней строки («весьма основательно прилагались у нас») Толстой отчеркнул ногтем.

Вполне понятно почему: он пережил ситуацию с первой публикацией повести «Детство» (1852) в некрасовском «Современнике», когда по воле редактора ей было дано другое название — «История моего детства». Толстой тогда вынужден был убеждать окружающих его людей, что это не его, а Николеньки Иртеньева детство.

Пушкин и Онегин. Рисунок А. С. Пушкина. 1824.

Бытовое сознание многих читателей по сей день склонно ставить знак равенства между автором и его главным героем. Онегин не Пушкин ли? А Печорин — не сам ли это Лермонтов?

11. Проблема жизни и смерти всегда занимала ведущее место в произведениях больших художников. Ранняя смерть родителей, гибель людей на войне, предчувствие ухода из жизни двух братьев — это и многое другое обращало Толстого постоянно к мысли о смерти. Отсюда его внимание на стр. 230 к четверостишию Пушкина, которое не вошло в канонический текст стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных». «Одна строфа его, выпущенная впоследствии, — писал Анненков, — еще сильнее подтверждает общую мысль пьесы». Эту строфу Толстой очеркнул ногтем целиком и ногтем подчеркнул каждую строчку:

В январе 1858 г. Толстой написал рассказ «Три смерти», ставший одним из шедевров русской прозы.

12. Заглянул Толстой и в Приложения к «Материалам…» П. В. Анненкова. Одно из них, связанное с творчеством Шекспира и Байрона, вызвало особый интерес.

И. С. Тургенев, как известно, не только боготворил Шекспира, но и многое сделал для того, чтобы его трагедии заняли достойное место в читательском пространстве России, стремился пробудить в молодом Толстом любовь к английскому драматургу, но тот сопротивлялся.

Тем примечательней выделенный Толстым на стр. 444 в Приложении к «Материалам…» Анненкова фрагмент из французского письма Пушкина по поводу «Бориса Годунова» (письмо Н. Н. Раевскому-сыну на французском языке, вторая половина июля 1825 г.)[35]. Толстой обратил внимание на мысль Пушкина об отсутствии у женщин характера (вместо него «у них бывают страсти в молодости»). Довольно примечательная, оригинальная мысль, и, видимо, кому-то она доставит удовольствие расшифровать ее. Однако взята она в скобки самим Пушкиным и пребывает в более масштабном содержательном окружении, и отчеркивание Толстым всего фрагмента свидетельствовало о понимании им сути пушкинского противопоставления Шекспира Байрону.

Дж. Байрон. Рисунок А. С. Пушкина. 1835 г.

У. Шекспир. Художник А. В. Алемасов

Байрон мелок, ибо «распределил между своими героями отдельные черты собственного характера», тогда как «Шекспир „изумителен“». В этом фрагменте не раскрывалась непосредственно суть пушкинского восторга, но она следует из противопоставления одного художника другому.

Пушкин, а вслед за ним и Толстой (задолго до написания им возмутившего весь мир трактата о «О Шекспире и драме» — 1906) сделали выбор в пользу шекспировского размаха в изображении жизни человека — здесь небесное сошлось с земным, противоречия приобрели вселенский характер, любовь и разум, оказавшись в сетях лжи и насилия, в трагической борьбе сумели выстоять и сохранить неугасимый смысл отпущенной им Богом свободы.

Через 52 года, так же в начале июня, Толстой с восторгом читал материалы Анненкова к биографии Пушкина.

20 июня 1908 г. Толстой продолжил разговор о чтении биографических материалов Пушкина:

Так сложилось, что «в одночасье», читая в июне 1856 г. том за томом сочинения поэта, изданные Анненковым, Толстой приобщился к миру пушкинского творчества в его целостности и всеохватности. На одном дыхании он прочитал четыре тома сочинений Пушкина и том, в которой вошли собранные Анненковым материалы для биографии поэта. Естественно, что Пушкин с детства входил в орбиту художественной культуры Льва Толстого. Но это были отдельные всплески восторга, реже — критики тех или иных его произведений.

В начале статьи упоминались отроческие увлечения Толстого поэзией Пушкина. В дневнике 1853 года сохранилось признание автора первого печатного произведения повести «Детство» (1852) относительно прозы Пушкина. 31 октября, будучи на Кавказе, в Хасав-Юрте, он писал:

В начале ноября того же года в Дневнике промелькнула запись «Слог Пушкина», и в разбивку с ней были обозначены признаки стиля, но совсем не ясно, связаны ли они как-то с пушкинским слогом или нет: «развитие мысли», «непринужденность приемов», «строгость к выражениям» (46, 190).

Лев Толстой — прапорщик. 1854

На другой день и в последующие дни Толстой продолжил чтение, и оно свидетельствовало о его живом интересе как к русской литературе, так и зарубежной, которую он при знании языков читал в подлиннике:

21 ноября 1855 г. Толстой прибыл из Крыма в Петербург, 20 мая 1856 г. после посещения Сергиева Посада остановился в Москве, 28 мая заглянул в Ясную Поляну (видимо, тогда им и были привезены тома анненского издания Пушкина) и укатил на несколько дней в Покровское, где находилось имение его сестры Марии Николаевны, побывал в гостях у И. С. Тургенева в Спасском-Лутовинове,

3 июня на рассвете возвратился в Ясную Поляну.

Он долго не мог заснуть и, вспомнив о привезенном издании Пушкина, открыл четвертый том и стал читать его маленькую трагедию «Каменный гость».

Выбор был вполне закономерен, так как в Покровском вместе с сестрой Машей он (Толстой хорошо играл на фортепьяно, техника позволяла ему играть не все, но многие сонаты Бетховена) играл в четыре руки отрывки из оперы Моцарта «Дон Жуан».

3 июня. Из Дневника Толстого:

Вот тот день и тот час, когда совершилось таинство встречи Толстого с Пушкиным! С этого момента величие поэта было для Толстого безусловным и неоспоримым. Пушкинское начало дало о себе знать во многих его произведениях. Думаю, что именно под влиянием Пушкина мощно и убедительно прозвучала в романе «Война и мир» мысль «ГЕНИЙ И ЗЛОДЕЙСТВО — ДВЕ ВЕЩИ НЕСОВМЕСТНЫЕ».

Но в событиях начала июня есть одна пикантная деталь. Возникает вопрос: почему, с дороги, приехав рано утром из Покровского в Ясную Поляну, Толстой кинулся читать пушкинского Дон Жуана? Читатель может предположить, что это вызвано игрой Толстого и сестры Маши в четыре руки оперы Моцарта. Возможно. Но читатель может и не знать, что между Марией Николаевной Толстой, замужней женщиной, и Иваном Сергеевичем Тургеневым, отбывавшим ссылку в Спасском-Лутовинове (за критику властей в «Записках охотника»), видимо, крепко завязался любовный узел. Чуть позже вся сложность коллизии будет художественно озвучена в тургеневской повести «Фауст». Между братом и сестрой всегда были особо доверительные отношения. Толстой был в курсе происходящего. Знал он и об особенностях тургеневской натуры, в чем-то близкой к донжуановской. Конечно, только близкой. Дон Жуан и по сей день остается мифом в европейском сознании. Но раскрепощенность в понимании отношений между мужчиной и женщиной была свойственна красавцу Тургеневу.

Такова одна сторона объяснений.

Другая связана с особенностью характера и телесной природы Льва Николаевича. Знать об этом надо, чтобы понять суть пометок писателя на страницах ранней лирики Пушкина.

Подспорьем в этом вопросе стал дневник молодого Толстого. Привожу в основном те записи, которые относятся к периоду чтения пушкинских текстов. Дневниковые признания Льва Николаевича отличались искренностью и правдивостью. В них четко обозначились две тенденции в его отношении к женщинам: потребность возвышенной, чистой любви, не допускавшей никакой пошлости и неизбежно ведущей к женитьбе, и удовлетворение мужских потребностей, потворство похоти, борьба с которой для него всегда была актуальной, но часто граничила с поражением — слаб-де мужик, хоть и граф.

В обоих случаях давала о себе знать и природная застенчивость (сам Толстой назвал это «робостью»), доходящая до стыдливости, вызываемой излишней рассудочностью, рефлектирующим сознанием Толстого. Он не был ни ловеласом, ни тем более Дон Жуаном. Полагаю, что и способностью страстно долго любить он не обладал, а разыгрывать страсть накоротке ему претило, да, видимо, и в природе его это не значилось. Сам он как-то обронил признание: развратником, мол-де, не был, до женитьбы имел 4–5 женщин.

Но ему дано было от природы ощущать мощь и власть плоти и одновременно ее обреченность на гибель и смерть. В нем всегда давал о себе знать странный симбиоз «застенчивости» и «неукротимости» плоти. В поздние годы это сказалось в нравственном ригоризме, признании религиозного вето на свободу проявления плотского в человеке.

В молодости Толстой с трудом и не всегда, но все же иногда преодолевал барьер на пути к плотским утехам с женщиной из социальных низов (его отношение с замужней «солдаткой», муж которой был призван в армию; от нее у него был незаконнорожденный сын Тимофей Базыкин), но перед женщинами из высшего общества он как мужчина пасовал. Будто боялся их, а скорее, не уверенный в своей внешней неотразимости (вспомним раздумья о внешности Николеньки Иртеньева, противопоставление своей внешности красоте старшего брата Сергея Николаевича), старался воздействовать на женщин своим интеллектом, приобщить их к своим нравственным правилам жизни. Естественно, что это не могло не пугать молодых женщин. Высокие мотивы отношений не располагали к отношениям иного плана. Дружба и увлеченности быстро исчезали…

В своем дневнике Толстой создал контекст, в котором разворачивались его чувства и мысли. Это был период, когда молодой офицер, герой войны и уже известный писатель, в двадцать шесть лет задумался о женитьбе и стал присматривать окрест себя достойную партию, но одновременно с этим был одержим «поползновением к пороку».

Важно понимать, что именно в этот период шел интенсивно процесс становления Толстого-писателя и мыслителя. Он почти каждодневно работал над повестью «Юность», на второй день после чтения ранней лирики Пушкина возобновил работу над «Казаками» (под воздействием пушкинской поэзии замыслил написать повесть чуть ли не в стихах), не без воздействия Пушкина начал писать «Отъезжее поле», «Дневник помещика» («Утро помещика»), задумал комедию «Свободная любовь», набросал вчерне рассказ «Разжалованный».

Много читал, и прежде всего сочинения русских писателей, собратьев по перу, и зарубежных знаменитостей — произведения Диккенса («Дэвид Копперфильд», «Пиквикский клуб», «Крошка Доррит»), Теккерея («Ньюкомы»), Гете («Читал „Вертера“. Восхитительно»), Гоголя («Мертвые души» — «с наслаждением, много своих мыслей»), Гончарова («Обыкновенная история»), пьесы Мольера, Шекспира, статьи в русских журналах того времени, прежде всего в «Современнике». Прочитал Толстой и только что вышедшую в свет повесть И. С. Тургенева «Фауст» («Прелестно»), которая стала, на мой взгляд, в дальнейшем яблоком раздора и послужила для Толстого одним из мотивов дуэли двух писателей, благо несостоявшейся.

Поражает масштаб переписки Толстого с современниками. В 1856 г. из 49 писем 16 Толстой адресовал Валерии Арсеньевой. Среди адресатов — имена известных литераторов, родных и близких ему людей. Со многими он не только состоял в переписке, но и часто встречался, был свидетелем споров о судьбе России, направлениях развития русской литературы, важных культурных событиях того времени. Не отказывал себе в радости посещать балы, салоны, обеды и дружеские вечеринки со знаменитостями того времени.

Жизнь, одним словом, кипела ключом, но писательская работа все больше затягивала его в свои колдовские сети, и ему казалось, что только женитьба способна будет упорядочить его жизнь и создаст условия для художества. Она освободит его от бродяжничества по усадьбам и салонам, введет в берега его неуемно плотскую натуру. В одном из последних писем к Валерии, написанном 28 ноября 1956 г., Толстой выказался искренне и правдиво:

Но эти мысли появились в то время, когда разрыв уже состоялся. Ему же предшествовала многомесячная интрига. Вот о чем свидетельствовали картинки плотского «поползновения» молодого Толстого в дни углубленного чтения «всего» Пушкина.

Выдержки из Дневника Толстого 1856 г.

Л. Н. Толстой. 1856 г.

Итак, 4 июня 1956 г. Толстой записал в дневнике, что он в первой половине дня «читал первые стихотворения Пушкина» и продолжил чтение Пушкина после обеда.

Толстой обратил внимание на стихи Пушкина, написанные под воздействием древнегреческой поэзии, в традициях Анакреона, игры ума и тела. Для них характерны мотивы вина и любви, подчас сексуально раскрепощенной, безмятежной, нарочито блудливой, иногда поучительно-наказуемой, безмятежного досуга, презрение к славе, богатству, культ свободного творчества.

Вспоминая молодость, Толстой в письме от 23 ноября 1903 г. сообщал единомышленнику П. И. Бирюкову:

Как следует из письма, у Толстого не было сильной и всепоглощающей любви в молодости. К июню 1856 г., пожалуй, только проблески любви запечатлел писатель в повести «Детство». Драматические коллизии любовного содержания станут предметом авторского внимания чуть позже.

В ранней лирике Пушкина Толстой обратил внимание на те стихотворения, которые так или иначе были связаны с его переживаниями и его пониманием сути отношений между мужчиной и женщиной.

Горизонтальной чертой он разделил большое стихотворение Пушкина «Фавн и пастушка» (1816) на две части. В первой — торжество красоты юной Лилы, ее жизнь в любви под чарами Купидона, ее наслаждение телесными радостями в объятиях прекрасного Филона, во второй — увядающая плоть девы, насмешливо отвергнутая даже «козлоногим» Фавном.

И весьма грубый жестокий финал любовной истории — ответ Фавна на предложение Лилы подарить и ему радость телесного наслаждения:

Позже Толстой создаст целую галерею красивых женщин с их драматическими судьбами, влюбленных и разлюбивших, обманутых и покинутых, подверженных огненным силам страсти, молодых и стареющих. И он будет пристально вглядываться в то, как эта страсть не столько созидает, сколько разрушает красоту.

Слова «бывало… но, по счастью, что было — то прошло» он обратил и к себе самому, когда принял решение разорвать отношения с Валерией Арсеньевой.

В другом стихотворении с античным мотивом «Фиал Анакреона» пометка Толстого сама по себе не примечательна (подчеркнуто «В уборной у Венеры» — II, 115). Суть ее, скорее всего, в указании на то пространство, где происходило действо. Само же событие при всей его отдаленности от каких-либо непосредственно жизненных реалий замечательно тем, что передает настроение созерцателя картинки. Он отказывает «коварному Амуру» в его просьбе достать из фиала поэта оброненные им стрелы и лук:

Толстой, в молодости жаждавший любви, внутренне будто боялся этого чувства. Рассудительность, часто граничившая с самобичеванием и ироническим отношением к предмету так называемой любви, заканчивалась, как правило, убеждением: «Тем лучше для меня».

Читая стихотворение раннего Пушкина «Старик», Толстой обратил внимание на не свойственный юноше взгляд: от лица того, кто в молодости всецело отдавался чарам Амура, теперь, в старости, озаботился чуть ли не восстанием против него.

Толстой подчеркнул последнюю строку стихотворения. По-настоящему ему еще не были знакомы чары Амура. Он думал о них, но внутренне как будто боялся их, и потому коллизия пушкинского стиха взволновала его.

Первый портрет Пушкина, опубликованный в 1822 г. в издании поэмы «Кавказский пленник» (типогр. А. И. Герча). Гравюра на меди.

Пылкая и готовая страстно любить натура Пушкина ярко проявилась в стихотворении с прозаическим названием «Окно» (1816). В лирическом сюжете сия часть комнаты, безусловно, присутствует, но оно не только место ожидания (у окна), но и возможность перехода из бытового пространства в пространство больших чувств и наслаждений — открытое навстречу любви окно! За встречей возлюбленных как бы подглядывает юноша, жаждущий такого же счастья, какое ниспослано им.

В ожидании такого же пылкого чувства жил и Толстой. Ему хотелось любить самому и быть любимым настолько, чтобы кто-то ждал его у окна. Но в стихотворении он выделил слова, которые в данный момент больше соответствовали его состоянию души — одинокой и мало верящей в возможность чуда любви к той, кто разделит с ним его судьбу.

Он подчеркнул в стихотворении строку об «унынии», ибо оно, действительно, не покидало его. Высокие требования к жизни и людям порой не совпадали с тем или иным поведением в действительности. От уныния спасало творчество, и он сетовал на себя, когда, как ему казалось, недостаточно много уделял времени писательскому труду. Читая это стихотворение, Толстой обратил внимание на художественное мастерство Пушкина-поэта, умевшего двумя-тремя словами воссоздать перед глазами читателя красоту одного мгновения:

Подчеркнув последнюю строку в этой строфе, Толстой выразил тем самым свое писательское одобрение поэтическому ви́дению и лаконизму Пушкина: склонившийся с берега над синими водами и белеющий в свете месяца клен.

И всё же «ожидание у окна» мучило его каждодневно. Ему хотелось распахнуть окно обыденной жизни в мир настоящей любви, и, когда через несколько дней нежданно-негаданно в его судьбе появилась Валерия Арсеньева, ему показалось, что это она — та Богом данная ему женщина, с которой можно составить «семейное счастье».

Но рядом с этим возвышенным желанием было и другое состояние души, и она живо отреагировала на строчки из стихотворения Пушкина «Месяц»:

Здесь и мечта о настоящей любви, и «напрасные страдания», вызванные чувством одиночества, и темный смысл желаний, подавляемых разумом. В стихотворении далее речь шла о «тайной» прелести отрад от «прямой любви, прямого счастья», грусть по утреннему прощанию с милой. И это тоже было актуально для Толстого, разрываемого противоположными чувствами: желанием большой любви и потребностью, чуть ли не каждодневно, искать «солдатку» для удовлетворения временной телесной страсти.

Стихотворение «Пробуждение» (1816) вызвало в Толстом особое чувство. Он дважды отчеркнул само название стихотворения («Пробуждение») и первые четыре строки:

Далее трижды ногтевой пометкой выделил строки:

У Пушкина пробуждение конкретно связано с воспоминаниями о сладком сне любви, с желанием возвратиться опять в сон и чуть ли не навсегда погрузиться в свои виденья:

Для Толстого пробуждение не столько реальность конкретной ситуации, как у юного Пушкина, сколько присущее ему в молодые годы чувство одиночества в ночи, когда в душе возникали главные вопросы жизни, разворачивался диалог наедине с собой, со своей совестью. Он был рожден мечтателем и в раннем детстве, потеряв мать и отца, самостоятельно выстраивал в своей голове будущую жизнь — то стать сomme il faut (комильфо), то уподобиться мужику («моя мечта жить в крестьянской избе, заниматься крестьянской работой»), то добиться успехов в военной службе, то в будущем создать новую религию человечества. Он не был мечтателем, но мечта никогда не покидала его, но и в мечтаниях молодости он ощущал себя одиноким. Важно и то, что пушкинский вопрос «Мечты, мечты, / Где ваша сладость?» со временем вошел в сокровищницу русских фразеологизмов.

На стр. 169 Толстой сначала загнул нижний уголок, потом разогнул (острые, аккуратно загнутые, своеобразно свернутые, а иногда разогнутые уголки Толстого были известны домашним и друзьям, в их числе были и те, кто описывал пометки писателя на страницах книг в яснополянской библиотеке). Конечно, мой строгий читатель может улыбнуться столь странной затее проанализировать сию пометку. Но таких пометок в виде уголков одинарных и двойных, загнутых и разогнутых на страницах книг, хранящихся в яснополянской библиотеке, сотни и сотни, а, стало быть, каждый из таких уголков что-то да значил.

Не является исключением и стихотворение Пушкина «К товарищам перед выпуском» (1817). Именно в этот момент творчества Толстой работал над главами повести «Юность». В ней по-новому, разносторонне и глубоко прозвучала тема товарищества и дружбы.

В поэтической форме семнадцатилетний поэт, покидая Лицей, сравнил будущую судьбу выпускников Лицея с выбором своего жизненного пути. Для молодого Толстого предсказания Пушкина были вполне понятны. К этому времени автор «Севастопольских рассказов» уже познал тяготы военной службы и насмотрелся на то, как офицеры «вынуждены» были «прятать свой ум под кивером» (II, 169), не раз сталкивался с чиновниками разного ранга, в том числе теми, кто «полюбил не честь, а почести» (II, 169), было близко ему и свободолюбивое кредо Пушкина:

Но Толстым, прошедшим по дорогам войны и столкнувшимся с ее ужасами, принявшим на себя не один удар от власть имущих, пушкинская мечта о свободном и безмятежном творчестве воспринималась как забава юности. Потому и разомкнул, быть может, загнутый уголок. «Исчезли юные забавы, как сон, как утренний туман».

Свидетельств об отношении Толстого к отрывку из неоконченной иронической поэмы Пушкина «Бова» нет, но след от чтения остался. Писатель подчеркнул только одну строку в начале «отрывка»:

Несмотря на ироничность интонации всего фрагмента, строчка «Я читал и перечитывал» вполне закономерно привлекла внимание писателя. Наиболее близкие его взглядам и чувству произведения словесного искусства он «читал и перечитывал», и эта особенность была присуща ему на протяжении всей жизни.

Другой особенностью Толстого как творческой личности и как человека, нуждающегося в постоянном общении с ближними и дальними современниками, была страсть к переписке. Она была почти такой же, как и страсть к чтению. Сохранилось более 10 000 писем самого Толстого и почти 50 000 — к нему. Он владел многими языками мира, и его переписка, как и чтение, была подтверждением тому.

На стр. 221 анненского издания он отчеркнул целиком одно из ранних четверостиший Пушкина «К письму»:

Сюжет сентиментальный, в стиле XVIII века: он, умирая, пишет письмо разлюбившей его женщине с надеждой, что при чтении предсмертного письма ее сердце «вновь забьется».

Известно, что Толстой не без восхищения читал Руссо, «Сентиментальное путешествие» Стерна, писал в сентиментальном духе на французском языке письма любимой тетеньке Ергольской. Он с детства, по свидетельству современников, был склонен к слезам. Плакал, слушая хорошую музыку, особенно Шопена. Но в творчестве он не использовал сентиментальных приемов и эффектов. Если и был сентиментален, то в духе высокой чувствительности, что имеет свои названия — сочувствие и сострадание. Он владел тайной трагического письма, умел передать трагизм без ахов и вздохов, сдержанно и часто сурово. Французские современники, читатели «Анны Карениной», упрекали писателя в жестокости: как можно было без единого сочувствия описать смерть красавицы Анны под колесами поезда, но, замечу, на этом писатель не остановился. В следующей части романа Вронского мучили жуткие картины гибели Анны: «вдруг вспомнилась она, то есть то, что оставалось еще от неё», что лежало «на столе казармы», — «бесстыдно растянутое посреди чужих окровавленное тело, еще полное недавней жизни» (курсив Толстого. — В.Р.; 19, 362).

Пушкинское четверостишие при всей его отдаленности от Толстого, вернувшегося недавно с войны, напоминало о той далекой эпохе детства и юности, когда читающая Россия плакала над страницами гетевского «Вертера», и мог ли подумать Толстой, что буквально через несколько недель, в конце сентября 1856 г., и с ним случится пренеприятная история разрыва отношений с той, которая подчас казалась ему ангелом. В дни угасания влюбленности, читая «Вертера», Толстой выразил в дневнике свое отношение к знаменитой повести: «Восхитительно» (47, 92).

Восемнадцать писем к Валерии Арсеньевой были написаны Толстым, и, читая их, видишь, как угасало в нем так и не развернувшееся в любовь чувство к красивой и умной женщине. Но в период чтения поэтической зарисовки Пушкина «К письму» Толстой еще мечтал о настоящей любви, присматривался к разным женщинам, то любовался и восхищался ими, то выказывал недовольство. Однако в нем не было такого чувства самоотдачи в любви, каким было освещено стихотворение Пушкина, и не только стихотворение, но и сам Пушкин.

Толстой не мог не чувствовать этого. Примечательна его пометка на стр. 245 — загнутый верхний уголок, будто указывающий на одну из частей пушкинского стихотворения «Мечтателю» (1818).

Оно о двух типах влюбленных мечтателей.

На предыдущей странице предстали переживания «неопытного мечтателя», находящегося «в страсти горестной», пребывающего в тоске по «наслаждению», упивающегося собственными слезами, томящегося «напрасным пламенем» «воображенья». Это «унылых чувств» искатель, по-настоящему не умеющий любить («Поверь, не любишь ты, неопытный мечтатель»).

Вторая часть стихотворения, на которую нацелен был загнутый уголок, в содержательном плане иная, но совсем не такая, какой мог бы ожидать наивный читатель. Не Дон-Кихот и Дульсинея Тобосская, не страстный Дон Жуан с его победами в схватке с женщинами, а пылкий влюбленный, сохнущий «в бешенстве бесплодного желанья», познавший «страшное безумие любви». Казалось бы, и он не победитель в схватке с судьбой, ему так же, как и «неопытному читателю», суждено лишь «покровы жаркие рыдая обнимать». Но черта, разделяющая их, фатальна, ибо мера страсти различна и различны истории любви. У одного напрасные стенания и льющиеся слезы, у другого — огненный вихрь воспоминаний, опыт человека, прошедшего через «страшное безумие любви» и продолжающего любить. Наивна его просьба к богам вернуть ему «рассудок омраченный», забрать у него образ «роковой» любовницы, возвратить душе мир и покой. Настоящая любовь не знает границ времени, и потому она вечно останется с тем, кто в памяти хранит «образ незабвенный».

О такой страстной, без оглядки, любви мечтал молодой Толстой, и ему казалось, что нечто подобное произойдет в его чувствах к Валерии Арсеньевой. Одновременно шел процесс становления Толстого как художника и мыслителя. Тема любви захватывала его все больше. Понемногу обдумывал «Казаки», заканчивал работу над «Юностью». Многие страницы произведений молодого Толстого были написаны возвышенно, но без всяких романтических клише. Он сам признавался, что хочет «писать огненными штрихами», так и писал. Натура его была огненно дерзкой, в художественном отношении по-настоящему мощной, свободолюбивой. Фет позже заметит, что Толстой — это «ум сердца». Рефлексия в его творчестве всегда обретала эквивалент в художестве, в чувственно оформленном образе. Метафоризация прозы соседствовала с искренностью не придуманного за письменным столом героя, а с человеком, перешагнувшего из жизни в мир прозы, независимо от того, кем он был — генералом или солдатом, мужиком или барином, чувственно созревающей девочкой или светской львицей, на плечах которой будто теплились поцелуи ее любовников.

Может быть, мужская всеохватная сила любви сублимировалась в художественном творчестве? Может быть, от рождения данная ему «чистота нравственного чувства» стояла на пути всепобеждающей страсти, может быть, культура аристократа и склонность к педагогическим штудиям порождали назидания там, где этого не следовало бы делать. Все может быть. Предлагаю читателю самому подумать над этой проблемой и прийти к собственному выводу.

Валерия Арсеньева

Итак, 13 июня 1856 г. в имение Судаково, расположенное недалеко от Ясной Поляны, приехала Валерия Арсеньева[46], — женщина необычайно умная, образованная, довольно независимая и в то же время легкоранимая. Эта дата — точка отсчета в истории несостоявшейся любви Толстого к Арсеньевой. Из довольно многочисленных и весьма кратковременных любовных увлечений писателя в эти годы увлечение ею, можно думать, было самым серьезным.

Имение Арсеньевых Судаково находилось недалеко от Ясной Поляны. Толстой часто посещал его, особенно в дни пребывания там Валерии. Сохранилось восемнадцать писем Толстого к Арсеньевой за 1856–1857 гг. Ее письма до нас не дошли. Возможно, по воле Софьи Андреевны, ревностно относившейся ко всему, что связывало Толстого с другими женщинами. Отзвуком романной истории между молодым писателем и юной Валерией стала толстовская повесть «Семейном счастье».

Встретились два достойных друг друга человека. Казалось, достаточно сделать один шаг навстречу друг другу, и вот оно — семейное счастье. Судьба же распорядилась иначе. В сохранившихся письмах Толстого к Валерии причина разрыва отношений между полувлюбленными вполне очевидна. Но для понимания общей атмосферы, в которой разворачивались эти отношения, более значимы дневники.

Привожу выдержки из них. Так или иначе они связаны с пушкинским летом Толстого.

«Дописал главу о понимании».

Это XXIX глава из повести «Юность» с весьма примечательным названием «Отношения между нами и девочками». В ее финале Толстой раскрыл суть значения «понимание» в светском обществе, где используются особый язык и кодексы общения отдельных социальных групп. У каждой из них свой набор слов, понятный только им. Граница непонимания пролегла между мальчиками и девочками.

Эта граница «непонимания» роковым образом дала о себе знать и в общении молодого Толстого с Валерией. Они будто говорили на разных языках, по-разному воспринимали и оценивали одни и те же ситуации. Отсюда возникали упреки в адрес друг друга, размолвки, ссоры, но что примечательно — притяжение между ними было, и оно могло бы стать решающим, если бы не…

Но об этом чуть позже.

А пока отношения развивались по синусоиде: от восторгов и умиления до сомнения в чувстве влюбленности и отторжения самой мысли о женитьбе на Валерии.

Притяжение между Толстым и Валерией было, и оно могло стать решающим, если бы не ворвавшаяся в их отношения ревность Толстого.

Как бы Толстой ни восставал против этого чувства, как бы ни гнал его от себя, оно не давало ему покоя, мучило его. Спасаясь от него, он отдавался холодной рассудочности и разъедающей донельзя малейшее чувство влюбленности. Причем время и годы здесь не имели никакого значения. Достаточно вспомнить выяснения отношений с Софьей Андреевной по поводу ее поэтической влюбленности в композитора Сергея Ивановича Танеева.

МОРТЬЕ стал яблоком раздора в еще не окрепших отношениях молодого Льва Толстого и Валерии Арсеньевой.

Знал ли Толстой в начале июня, когда он читал лирику Пушкина, что два отмеченных им стихотворения отзовутся в его судьбе.

В «Наперснике» (1828) он подчеркнул последние две строки, задевающие мужское самолюбие, пробуждая в воспаленном сознании плотскую ревность:

А в стихотворении «Счастлив, кто избран своенравно» (1828) Толстой будто почувствовал, что и он может оказаться в ситуации, когда ощутит себя «жалким» в сравнении с тем счастливцем, кому отдала свое сердце его избранница, и отчеркнул стихотворение целиком:

Метущаяся душа Толстого, обреченная на страдания ревнивца, нашла себе выход на страницах дневника писателя.

В этом письме Толстой писал о раздвоенности своих чувств к Валерии. Для этого он избрал форму диалога между «глупым» и «хорошим» человеком:

Через несколько дней, 8 ноября, Толстой в другом письме к Валерии, которое он не решился отправить ей, недвусмысленно дал понять, что ее увлечение французом он воспринял как предательство и барьер на пути к женитьбе:

Ревность к французу оказалась сильнее влюбленности и расположенности к живому общению с той, которая была «мила» сердцу, порой казалась красивой и умной, а бывало, и по-женски, как казалось ему, глуповатой, но заслуживающей снисхождения.

В один из летних дней 1856 года Толстой, прочитав стихотворение Пушкина «Гляжу, как безумный, на черную шаль…», подчеркнул только одну строчку, оказавшуюся в одной ассоциативной цепи с его переживаниями:

История несостоявшейся любви завершилась небольшой, но содержательной перепиской. Но прежде была чарующая осень в отношениях между Толстым и Арсеньевой.

Из Дневника Л. Н. Толстого. 1856 г.

(47, 99–107)

В 1854 г. Толстой проявил большой интерес к пушкинской поэме «Цыганы»:

И летом 7 июня 1856 г. поэма так же сильно взволновала его:

8 ноября 1856 г. Толстой написал два письма, одно из которых он не отправил (отрывок из него процитирован выше), другое начал знаменательными словами из поэмы Пушкина «Цыганы»:

Алеко с его мучениями ревности, видимо, был близок Толстому в молодости, жажда мести героя за измену возлюбленной обретет инобытие в «Крейцеровой сонате» Толстого, а любящая Земфира, как и Анна Каренина, переступила черту дозволенного — свобода любви для обеих оказалась выше всяких традиций и условностей.

История отношений молодого Толстого и Валерии Арсеньевой, отголоском прозвучав в повести молодого писателя «Семейное счастье», дала о себе знать и в романе «Война и мир».

Влюбленность и страдание Толстого, отнюдь не близкие страданиям юного Вертера, перебросили мостик творчества от юности к зрелости.

И свершилось это не без влияния поэзии и прозы Пушкина. Кстати, особое место в этом событии возымели статьи Неистового Виссариона.

Из Дневника Л. Н. Толстого. 1857 г.

(т. 47, 108–115)

«Дурой» этой был увлечен Пушкин, а ее муж Петр Андреевич Вяземский — соучастник предсмертной трагедии Пушкина, жесткий цензор толстовских произведений пятидесятых годов.

19/3 марта. «Получил письмо от Валерии»

(последнее письмо Валерии не сохранилось. — В.Р.)

Последнее письмо Льва Толстого к Валерии Арсеньевой

1857 г. Февраля 20 / Мapтa 4. Париж.

Ранней весной 1857 г. произошел окончательный разрыв отношений между Толстым и Арсеньевой. Мосты, поддерживавшие влюбленность, были сожжены. Толстой в последнем письме мотивировал причину разрыва отсутствием в нем настоящего чувства любви. В конце ноября предшествующего года в письме к Валерии он объяснил свое решение более рассудочно: «Я не люблю нежного и высокого, а люблю честное и хорошее» (60, 127).

Но, скорее, и ему в этот период жизни было свойственно то, что он подметил в И. С. Тургеневе, сделав запись в дневнике 9 марта 1857 г. во время переезда из Парижа в Дижон: «Тургенев ни во что не верит, вот его беда, не любит, а любит любить» (47, 116).

25 октября 1856 г. в Записной книжке Толстой записал:

И вслед за этими размышлениями прозвучала справедливая мысль о недопустимости в любви первенства рассудка над чувством.

Но именно эта несовместимость в самом Толстом дала о себе знать. Таковой уж была его натура — подделываться под кого-либо не мог.

Поиск будущей спутницы жизни продолжался, не отменяя сиюминутных телесных радостей общения мужчины с женщиной.

1857

Настроению Толстого в лето 1856 г. вторили и другие тексты стихотворений Пушкина, написанные с 1814 по 1830 годы и вошедшие во второй том анненского издания.

На странице 293 нижний уголок был загнут и расправлен. На ней сошлись два текста: стихотворение «Война» и две начальные строчки стихотворения «Я пережил свои желанья…». Оба были написаны в 1821 г.

Выбор интерпретации остается за читателем. Но мне представляется, что две строки из любовной лирики более бы подходили к настроению молодого Толстого этого времени.

Концепция войны в пушкинском тексте далека от того, как писатель чувствовал и описывал войну в кавказских и севастопольских рассказах. Особенно, конечно, финал этого стихотворения, отсылающий читателя к юношеской любовной интриге, далек от переживаний участника крымской войны.

Стихотворение:

более соответствовало тому настроению, которым был охвачен молодой Толстой. Первые две строчки особенно характерны были для того, кто мечтал стать юношей-комильфо, добрым барином, блестящим офицером, по-настоящему влюбленным человеком, счастливым мужем и отцом семейства, а в 28-летнюю годовщину вынужден был записать в своем дневнике:

Первые две строчки пушкинского стихотворения органично вписались бы и в историю несостоявшейся любви, хотя, по всей вероятности, они были сделаны накануне развернувшейся драмы.

Отчерком в конце и горизонтальной линией Толстой выделил стихотворение «Люблю ваш сумрак неизвестный…» (1822). Вряд ли оно задело его чувство поэтическим совершенством, скорее оказалось близким своим настроем — предположением, что за порогом смерти ждет забвение всего земного.

Проблема бессмертия в творчестве Толстого была одной из ведущих. Она давала о себе знать во многих его произведениях, в том числе ранних — трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность», рассказе «Три смерти», «Казаках». Ерошка еретически потешался над Олениным, говоря о том, что после смерти человека только что и останется лопух над могилой, а Оленина воодушевляла мысль о таинственности мироздании и бессмертии души. Но отчерк с горизонтальной чертой мог быть вызван и пониманием того, что и «тоску любви» пожирает время — ту «тоску любви», о которой мечтал Толстой и которой он щедро наделял своих героев. Эта «тоска по любви» жила в сердце Толстого, и отсюда его особое отношение к стихотворениям Пушкина на эту тему.

Он целиком отчеркнул стихотворение «Не пой, красавица, при мне…» (1828), а последнюю строку в нем подчеркнул дважды:

(последняя строка подчеркнута дважды; II, 446)

Так же целиком отчеркнул стихотворения «Я вас любил: любовь еще, быть может, / В душе моей угасла не совсем» (1829; II, 476), «Что в имени тебе моем?/ Оно умрет, как шум печальный…» (1829; II, 476–477).

В стихотворении «Расставание» (1830) писатель подчеркнул две последние строки первой строфы:

Возле стихотворения «Цветок» («Цветок засохший, безуханный…», 1828) кто-то нарисовал цветок, возможно, и сам Толстой.

Пушкинская светлая грусть адекватно воспринималась Толстым, как и легкость пушкинского стиха при описании живых чувств, вызванных увлечениями молодого поэта. Толстой целиком отчеркнул искрящееся свободой и легкостью восприятия, запоминающееся шутливым финалом стихотворение Пушкина «Подъезжая под Ижоры, / Я взглянул на небеса…» (1828).

Столь же живительными для его души оказались заключительные строки из лирического шедевра «Я помню чудное мгновенье…» (1825):

Он трижды отчеркнул последнюю строфу этого стихотворения и на той же странице так же трижды отчеркнул свидетельство истинно дружеского отношения Пушкина к Ивану Пущину, не зная еще, что через несколько месяцев у него возникнут добрые отношения с родственником декабриста. Толстой, как и Пушкин, придавал дружбе особое значение и умел дружить искренне и верно. Многие письма к друзьям по жизни — тому лучшее свидетельство.

(Восклицательный знак после слова «утешенье» и заглавные буквы в словах «Провиденье» и «Лицейских» соответствуют тексту в издании Анненкова — II, 390).

В «Разговоре книгопродавца с поэтом» (1824) Толстой отчеркнул 6 строк (выделены мною курсивом), в которых прозвучала мысль о праведном начале в искусстве, проявляющемся подчас неосознанно в творчестве художника слова:

Из шести строк четыре Толстой отчеркнул дважды (помимо курсива, они выделены жирным шрифтом. — В.Р.).

В стихотворении Пушкина необычайно широк диапазон возможностей и целей искусства — от флирта легкого, роковой любви, схватки с толпой невежд до поиска гармонии в себе и природе, божественного прозрения («души высокие созданья»), но Толстому ближе всего оказались отчеркнутые им строки. В них указание на магическую власть искусства, но главное — приговор злодеям, которых если не в настоящем, то уж непременно в будущем ожидает кара от «вечных стрел» Громовержца, а героев — бессмертие. Бичевание пороков и зла средствами искусства. Нравственное и свободное служение музе. Пушкинский «Пророк» заканчивался словами:

«Глаголом жги сердца людей». Молодой Толстой был одержим, как он сам говорил, «писать огненными штрихами».

Третий том из первого собрания сочинений Пушкина, в котором печатались его поздняя лирика и поэмы, может быть, где-то и хранится, но, скорее всего, сгорел вместе с другим хранилищем книг, перевезенным старшим сыном писателя Сергеем Львовичем Толстым из Ясной Поляны в свое имение Никольское-Вяземское. Поджог барского дома организовали в 1918 г. разбушевавшиеся крестьяне, выказавшие тем самым свое отношение к его владельцу. По свидетельству местных жителей, нелюбовь к нему была вполне оправданной.

Молодой Лев Толстой, исключая поэму «Цыганы» и роман в стихах «Евгений Онегин», другие поэмы Пушкина определил как «ужасная дрянь» (47, 78). Но они хранились в его великолепной памяти, и при случае он обращался к ним.

В черновых вариантах трактата «Что такое искусство?» не раз упоминалась поэма «Руслан и Людмила».

Пушкин за работой. 1936

Рисунок Н. П. Ульянова. Всероссийский музей А. С. Пушкина

Иначе Толстой относился к стихотворениям поэта. Он знал, видимо, многие наизусть, как раннего, так и позднего периода, и нередко прибегал к цитированию тех или иных стихотворений:

Но, думаю, в Толстом навсегда сохранилась немеркнущая с юности любовь к «Евгению Онегину». В Списке книг, произведших на писателя особое впечатление, роман в стихах стоит в разделе «с 14-ти до 20-ти лет». Если стихи Пушкина, включая «Наполеона», произвели на него «большое впечатление» до 14-ти лет, то «Евгения Онегина» юный Толстой наделил оценкой «очень большое».

Читая пушкинский роман в возрасте 28 лет, Толстой на страницах анненского издания (4-й том) отметил места, которые были созвучны его настроению этого периода жизни. Пометки можно разделить на две группы. Первая из них связана с главными героями романа и образом автора в нем. Вторая — это как развернутые описания природы, так и небольшие пейзажные зарисовки, очаровавшие Толстого изобразительной пластикой, детализацией картин мира.

Безусловно, Толстой сосредоточил свое внимание прежде всего на образе Онегина, которому посвящена первая глава. Раньше каждый школьник мог составить полный портрет героя. Основой для раздумий был не только роман, но и блестящие статьи Белинского о нем. Толстой познакомился с ними спустя полгода после перечитывания «Евгения Онегина» летом 1856 г. и пришел в восторг от них.

Из Дневника Л. Н. Толстого

Толстой сделал локальные пометки, их немного, но они весьма примечательны с точки зрения понимания внутреннего состояния души писателя.

Так, в IV строфе первой главы ногтевой пометкой он подчеркнул вторую часть в пушкинском тексте «Он по-французски совершенно Мог изъясняться и писал» (IV, 7). Ему это было близко не только потому, что в совершенстве знал французский, но и потому, что это было одно из главных условий в кодексе человека комильфо. Собственно, в строфе отмечены те особенности, которые были важны для юного Толстого и героя его повести «Юность». Одним из первых ударов по желанию подражать идеалу комильфо был разговор Толстого с самим собой перед зеркалом, когда, глядя в него, он понял, что внешность его далека от аристократического стандарта.

Другая ногтевая пометка представляет собой отчерк перед ХI строфой первой главы:

Здесь воссоздан почти донжуановский тип поведения, не свойственный Толстому. Молодой писатель высоко оценил маленькую трагедию Пушкина «Дон Гуан».

«Прочел Дон Жуана Пушкина, — писал он в своем дневнике 3 июня 1856 г. — Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине» (47, 77).

И этот восторг оттого, что сам Толстой, натура страстная, темпераментная, был в то же время застенчивым молодым человеком, с комплексом уязвимости, о причинах которой он поведал так замечательно в повести «Детство», вложив свои переживания в уста Николеньки Иртеньева:

Толстой не раз признавался, что завидовал аристократической красоте старшего брата Сергея и его легкости общения с женщинами самого разного уровня — от цыганок до представительниц высшего света.

Толстой был далек от того легкого моцартианско-донжуановского темперамента, который был свойствен Пушкину. Здесь ближе к Пушкину Иван Бунин с его «Легким дыханием».

Обратил Толстой особое внимание и на строфы, в которых Пушкин свел на брегах Невы Онегина и «воображаемого автора». Толстому очевидна была граница, разделяющая Онегина и того, кого принято называть «образом автора», он вполне осознавал некий прием, используемый Пушкиным с целью уверить наивного читателя, что он, собственно Пушкин, и Онегин — различны между собой. Потому Толстой и выделил те фрагменты в 46-й и 48-й строфах первой главы, где ощутимо это различие.

Карандашом Толстой отчеркнул 4 строки, созвучные его состоянию души. В эти дни он продолжал работу над своей трилогией «Детство», «Отрочество», «Юность».

Но были и другие воспоминания, далеко не радужные, такие, что невольно ощущалось, как «раскаяние грызет» душу. Достаточно открыть дневники молодого Толстого, не говоря о позднем, чтобы найти подтверждение этим угрызениям совести. Да и в трилогии предостаточно тому свидетельств. Но то, что так важно было и для самого Пушкина и что присуще было самому Толстому, оставалось за пределами страданий героя романа, блиставшего «язвительными спорами» и «желчью» «мрачных эпиграмм».

Толстой подметил характерную деталь, указывающую на границу, разделившую «воображаемого автора» и Онегина, он подчеркнул две строки двумя чертами:

Дремлющая река и плывущая по ней лодка, и это слово «лишь». Испита чаша общения, один — «с душою, полной сожаленья», другой — вдохновенный певец «Торкватовых октав».

Толстой прекрасно понимал, что граница между создателем произведения и действующими в нем героями всегда есть, и она четко обозначена как в пушкинском романе, как и в его трилогии. Об этом он заявил сразу же, как вышло в свет его первое печатное произведение — повесть «Детство».

27 ноября 1852 г. он писал издателю Н. А. Некрасову:

В третьей главе «Евгения Онегина», посвященной почти целиком мукам влюбленной Татьяны, Толстой сделал всего одну пометку. В строфе ХХ обвел карандашом первые две строчки и тем самым как бы зафиксировал самое главное:

К переживаниям героини он вновь обратился только в финале произведения. Отчеркнув целиком 41-ю строфу восьмой главы, Толстой точно определил свой угол зрения на героиню. От горестного состояния души, неразделенного чувства влюбленности до женщины, не только все понимающей, но и в глубине души прощающей человека, которого она любила и любит.

Читая в июне 1856 г. «Евгения Онегина», Толстой не мог предположить, что и героини его романов будут проходить через испытания большой любовью, им тоже не раз придется испытать чувство горечи и отчаяния, и они, как Татьяна, тоже окажутся в ситуации выбора, но одна из них — Наташа, — несмотря на ошибки, примет нравственную сторону Татьяны, другая — Анна Каренина, будто следуя обращенному к Татьяне призыву Белинского, преодолеет рутинность условностей и законов, бросит мужа ради любимого человека, оставит дом и ребенка, отдаст себя чувству всеохватной любви.

Последняя строфа четвертой части, видимо, как-то по-особому подействовала на Толстого. Он отчеркнул ее всю красным карандашом. Не потому, что под руками карандаша другого цвета не было, а потому, что смысл этой строфы был обращен к читателю, к глубинным основам духовной жизни.

Поздний Толстой часто напоминал о том, что дар Бога человеку — это «способность любить и быть любимым». Ленский («Он был любим…») счастлив своей влюбленностью в Ольгу, ему кажется, что и он любим, и от этого он тоже счастлив. В тексте от автора прозвучала та же мысль о всесильности любви настоящей: «Стократ блажен, кто предан вере». Но жалок тот, кто охладил свои чувства, все перевел на язык ненависти, отдал себя во власть холодному рассудку.

По разные стороны баррикад жизнь разводит людей. Но в произведениях Пушкина и Толстого герои сложнее любых схем и обобщений. Отсюда неоднозначность чувств и мыслей Татьяны, предсмертные прозрения влюбленного романтика Ленского, после хандры, бессмысленных скитаний вхождение Онегина в доселе неведомое ему пространство настоящей любви. Глубокое чувство в Онегине возникло не на пустом месте, а после мучительных исканий смысла жизни, перенесенных мук от совершенного им преступления.

Толстой не оставил без внимания строфу, обращающую читателя именно к такому восприятию образа героя. В ней он подчеркнул только одну строчку «Лесов и нив уединенье»:

(две строки выделено мною. — В.Р.; IV, 181)

Почему именно эту строчку подчеркнул Толстой? Потому что знал над собой власть красоты мира Божьего и любил оставаться наедине с природой. Тогда наступали минуты раскаяния и после него — очищения. Именно в такой ситуации оказался Евгений. Не надменный убийца, мститель за поруганную честь, а убийца по прихоти светских условностей, никчемных обид, необузданного высокомерия. Именно там, в уединении лесов и нив, произошло осознание содеянного убийства, и эти муки повторялись каждый день. Он и в путешествие отправился лишь потому, что это был единственный способ избавиться от тягостных воспоминаний. Замечу, что вскоре после разрыва с Валерией Арсеньевой Толстой отправился в полугодичное путешествие по Европе. Но от себя и там не сумел спрятаться. Вскоре мир предстал перед ним «бесконечным океаном добра и зла», а человек — «жалким червяком» в этой бездне («Люцерн» и письма этого периода жизни).

Две строфы из двух глав — шестая и восьмая — напоминают о весне жизни. В одном случае она предстает как ушедшая, но не безвозвратная молодость, в другом — как пробуждение новых сил в душе любящего человека.

(слово младость Пушкин выделил курсивом. — В.Р.; IV, 146)

Пушкину «скоро тридцать лет», и Льву Николаевичу тоже «скоро тридцать лет». Их обоих волновала мысль о женитьбе и семейном счастье. Оба познали суть столкновения мечты с реальностью. Толстой подчеркнул в «Евгении Онегине» четыре строки, как это сделал для себя ранее, когда читал второй том стихотворений Пушкина (см. «Пробуждение»). Но как различно было продолжение строк «Мечты, мечты, Где ваша сладость?» в 1816 г.: тогда всё свелось к вопросу «Где ты, где ты, Ночная радость?» (II, 142), теперь же на весах событий лежал смысл дальнейшей жизни.

Толстой с детства и до глубокой старости любил весну. Она вызывала в нем прилив творчества, «энергию заблуждения», как он говаривал. Ее образами и вызываемыми ею настроениями наполнены его произведения, дневники, письма.

Состояние весеннего настроя души, описанное Пушкиным в 7-й главе «Онегина», было понятно и не раз переживалось Толстым и его героями. Из 42 «осенних» строк он отчеркнул 6, наиболее созвучных ему в этот период жизни:

В июньские дни 1856 г., когда Толстой восхищался этими строками, было в нем и «томное волненье», и дуновение «веющей весны» (оно еще не забылось), «и лоно сельской тишины».

Чувство весеннего обновления, точнее весенних перемен, не покидало поэта в пору написания этих строк. Весна — пора любви — была ожидаема Пушкиным и вскоре пришла: любовь к Натали, детям, вдохновенная проза, моцартианское восприятие жизни и даже грусть особенная, не тяжелая темная тучка, а светлый луч несказанной печали.

И все же Пушкин, в отличие от Толстого, больше любил осень, и ее описание в «Евгении Онегине» стало вершиной русской пейзажной поэзии. Скромная и правдивая красота, без напыщенности, излишней метафоризации и в то же время одухотворенная и необычайно зримая, полная динамики и таинственности, поражающая не обыденностью, а точностью деталей жизни самой природы. Толстой целиком отчеркнул две с половиной строфы, в которых столь естественно и органично был воссоздан переход от золотой осени к ее позднему, предзимнему периоду. Переходные состояния природы, ее извечный круговорот, запечатленный Пушкиным в деталях земного существования русской деревни, был созвучен сельскому жителю, которым являлся Толстой.

(слово розы Пушкин выделил курсивом. — В.Р.; IV, 96 97).

Толстой оказался скуп на похвалы в адрес романа Пушкина «Евгений Онегин».

В трактате «Что такое искусство?» (1897–1898) он, одержимый идеей религиозно-возвышенного просвещения, не счел возможным в один ряд поставить произведения поэта с образцами подлинно религиозного искусства.

Пушкина он отнес ко второй группе мастеров истинного слова, к тем, кто создает

Но к роману в стихах он обращался часто и особенно в последние годы жизни.

Пушкин. Автопортрет.1829 г.

С прозой Пушкина у Толстого сложились особые отношения.

В 1854 г., читая «Капитанскую дочку», он записал в своем дневнике: «проза Пушкина гола как-то», однако в 1873 г., став общепризнанным метром русской литературы, создавшим ряд блистательных произведений, в том числе

«Войну и мир», он резко изменил свое отношение к прозаическому творчеству Пушкина и перечитал не только законченные его произведения, но и наброски к незавершенным замыслам.

В 1856 г., перечитывая прозу Пушкина, Толстой в 5-м томе анненского издания сделал несколько пометок. Их немного, но они весьма примечательны.

В «Повестях Белкина» — одна пометка. Толстой обозначил страницу двойным загнутым уголком, свойственным только его манере. Она содержит в себе тот фрагмент текста повести «Метель», в котором воссоздан самый трагический момент из жизни Марьи Гавриловны и ее родителей: после того, как из-за разыгравшейся метели свершилась роковая ошибка венчания, Маша вынуждена была скрывать произошедшее от родителей, впала в отчаяние, тяжело заболела, вызвав в родителях страх за ее жизнь. Горе принесло не только страдание окружающим, но и нравственное прозрение всем тем, кто любил Марью Гавриловну:

И вся драма после «рокового венчания» уложилась на одной странице! Стиль повести «Юность», над которой Толстой работал в это время, был иным. Только одно переживание героя могло занять целую страницу. Толстой чувствовал границу, разделявшую его с Пушкиным. Но у него было иное предназначение в русском, да и не только в русском, искусстве, и он понимал это.

На рубеже 1850–60-х годов Лев Толстой, открыв школу для крестьянских детей, активно использовал на уроках чтения тексты из «Повестей Белкина», но здесь его ждала неудача: тексты оказались трудными для восприятия деревенских ребятишек. Тогда-то и возникла у Толстого идея создания переходной литературы — азбуки для детей. Это был совсем другой полюс искусства.

19 марта 1873 г. жена писателя в своей записке сообщила:

Через несколько дней, 25 марта, Толстой в неотправленном письме Н. Н. Страхову так же подтвердил факт влияния прозы Пушкина на его творчество:

В первой половине апреля этого же года Толстой написал восторженное письмо П. Д. Голохвастову:

Через месяц, 11 мая, Толстой, отказавшийся от замысла писать роман из эпохи Петра, находясь в состоянии, которое он называл «энергией заблуждения» (вдохновенного творчества, как у Пушкина: «и забываю мир — и в сладкой тишине я сладко усыплен моим воображеньем…»), сообщал другу и редактору его произведений Н. Н. Страхову:

1 октября 1910 года, незадолго до ухода из Ясной Поляны, Толстой сказал своему другу-единомышленнику, с кем суждено ему было отправиться в последнее путешествие, Душану Петровичу Маковицкому:

При чтении «Дубровского» Толстой нижним уголком вдвое выделил второй абзац первой главы повести, в котором лаконично и с характерными подробностями предстала история дружбы Троекурова и отца Дубровского с несомненно примечательным финалом, раскрывающим чувство собственного достоинства старика Дубровского.

Молодому Толстому, недавно вернувшемуся с Крымской войны, получившему боевые награды, бесстрашно сражавшемуся на земле четвертого бастиона, пришелся по сердцу (он отчеркнул его) и эпиграф ко всей повести «Капитанская дочка», взятый Пушкиным из Княжнина. Эпиграф напоминал читателю о самом главном — о доблестном служении Отечеству не ради званий и наград, а ради священного долга:

В самом тексте повести «Капитанская дочка» Толстой выделил загнутыми нижними уголками два фрагмента, и оба свидетельствовали о глубоком понимании Толстым пушкинского гения.

Один из отрывков содержал описание первой встречи Гринева с Пугачевым ночью во время бурана. Савельич сбился с дороги, и, казалось, трагедия неизбежна. Но появление могучего незнакомца, умеющего ориентироваться в подобной ситуации, спасает путников от неминуемой смерти.

Сюжетная ситуация знаковая и обращает читателя ко многим смыслам.

Позже Толстой воспользуется подобной ситуацией в романе «Анна Каренина». Говорят, умирающий Бунин читал сцену встречи Анны и Вронского на вокзале во время метели, читал, восторгался и плакал.

Другой отрывок еще более удивительный с точки зрения глубины содержания. Он является частью шестой главы «Пугачёвщина»:

Неожиданно в текст врывается мысль о кротости Александра I, об успехах просвещения и «распространении правил человеколюбия», и она вписана в общий контекст жизни человечества и маленькой оренбургской крепости, когда в милом и простодушном коменданте, да и его милом окружении просыпается карающая рука исторических обстоятельств. Кровь и насилие становятся неотъемлемой частью государственного существования, когда пытки и другого рода издевательства над человеком воспринимаются как нормальное явление. И тем острее звучит мысль в устах пушкинского героя, готового защищать Отечество, но не готового участвовать в изуверских злодеяниях, сопряженных с муками и страданиями людей.

«…лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений» — вот та мысль, которая станет ведущей для автора будущего романа о событиях 1812 года.

В 1907 г. 28 мая в яснополянском доме зашел разговор о первой русской революции. В этой связи Маковицкий привел разговор Л. Н. с сыном Ильей Львовичем:

Последний нижний уголок Толстой загнул, обозначив финальную страницу «Пиковой дамы»:

«Пиковую даму» Толстой тоже перечитывал несколько раз, и всегда эта повесть вызывала в нем чувство восторга от мастерства Пушкина-прозаика.

У Толстого были сложные отношения с поэзией: от отрицания до восторгов. Но он ее по-своему любил, читал постоянно, многое знал наизусть. Сам пытался писать стихи в молодости, но они были настолько плохи, что он более 2–3 раз не испытывал своей судьбы. Проза была ближе.

Вот несколько свидетельств из яснополянских бесед Толстого:

Порой оценки Толстым «диалога» поэзии и прозы были близки к парадоксальности. Вот некоторые из примеров.

К драматургии Пушкина, как известно, Толстой относился критично, полагая, что белый стих, которым пользовался поэт, малопродуктивен в этой сфере искусства слова.

В трактате «Что такое искусство» он прямо об этом заявил:

Пушкин «под влиянием ложной критики, восхваляющей Шекспира, пишет „Бориса Годунова“, рассудочно-холодное произведение, и это произведение критики восхваляют и ставят в образец, и являются подражания подражаниям: „Минин“ Островского, „Царь Борис“ Толстого и др.» (30, 124).

Но листая 5-й том издания Анненкова и видя сделанные Толстым пометки, невольно проникаешься мыслью, что драматургия Пушкина не была безразлична Толстому.

В 1907 г. 27 декабря в разговоре о постановке «Бориса Годунова» в Художественном театре одна из гостей яснополянского дома стала хвалить монахов. Л. Н. Толстой при этом заметил: «Монахи у Пушкина хороши» (Маковицкий, кн. 2. С. 603).

Прочитав «Каменного гостя», Толстой сделал в дневнике восторженную запись о маленькой трагедии: «Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине» (47, 78).

Читая в 28 лет «Бориса Годунова», Толстой не поленился исправить нумерацию всех сцен пьесы и разбросать множество пометок по тексту, которые свидетельствовали о глубоком понимании поставленных Пушкиным проблем. Столь же тщательно был вычитан Толстым и текст «Скупого рыцаря». Неприятие драматургии подобного рода было связано с особенностями гения автора «Войны и мира». Толстовская проза обладает своим ритмическим узором, разнообразна по фактуре, но всегда удивительно музыкальна. При кажущейся внешней «корявости» она удивительно гармонична и созвучна разным сферам бытия как Человека, так и Космоса.

Толстой целиком отчеркнул первый монолог царя Бориса. Это исповедь человека, пришедшего к власти с добрыми намерениями, много сделавшего для народа, но так и не нашедшего признания с его стороны. Толстой подчеркнул красным карандашом слово «Царь», синим карандашом отчеркнул весь монолог «Достиг я высшей власти». В самом монологе подчеркнул две строки (Со слов «Но отложил…») и слова «В своей семье». Двумя отчерками разделил смысловые фрагменты монолога (см. ниже). Предлагаю читателю самостоятельно проанализировать сделанные Толстым пометки при чтении монолога Царя:

На странице 278 Толстой подчеркнул слова Царя о личности Шуйского: «Уклончивый, но смелый и лукавый». На стр. 280 Толстой выделил слова Царя (отчеркнуто и подчеркнуто две строки), в которых передано его удивление относительно того, что самозванец назвал себя именем царевича Дмитрия:

Мятущаяся душа Бориса запечатлена в другом монологе, произнесенном наедине с собой. Страх утратить «порфиру» и решимость вопреки всему принять вызов судьбы. Толстой отчеркнул весь монолог.

Толстой обратил внимание и на то, как ведет себя самозванец после боя. Наклонной чертой он разделяет две позиции — Григория Самозванца и боярина Пушкина. Первому дорог конь, и он менее всего подвержен состраданию к раненым и погибшим. Заметив это, Пушкин начинает осознавать трагедию совершившегося события:

Последняя пометка Толстого связана с предсмертным монологом Бориса. Писатель не стал его выделять целиком, а подчеркнул лишь две важные, с его точки зрения, строчки:

С карандашом в руках Толстой прочитал и «Скупого рыцаря».

В первой сцене маленькой трагедии небольшая пометка, но она выражает суть того, чем живут и чему поклоняются миллионы людей.

На слова Жида о значении денег для старика барона Альбер ответил не по-юношески зрело, и Толстой подчеркнул эти слова:

Вторая же сцена, представляющая собой монолог Барона, скупого рыцаря, была почти целиком отчеркнута Толстым. Вне особого внимания оказались последние 8 строк монолога, но перед ними 6 строк Толстой отчеркнул вторично:

Сохранилась запись на отдельном листе, сделанная Толстым 2 февраля 1870 г.:

Толстому не нравился белый стих потому, что нарушал иллюзию правдоподобия говорящего, чужд был естеству самовыражения. Ему казалось, что белый стих провоцирует ходульность чувств, тормозит движение мысли. Он любил поэзию (стихи), но проза была ближе его сердцу, она и он будто произрастали из одного животворящего источника, где вода чистая и студеная, прозрачная, с искрящимися соринками в лучах восходящего солнца.

Но пушкинская драматургия с ее высотой чувств и глубиной содержания, с ее вселенскими сферами бытия, безднами души человеческой не могла не волновать Толстого. Потому и чувствуем мы, как в «Войне и мире» мощно прозвучала пушкинская мысль из «Моцарта и Сальери»: «Гений и злодейство — две вещи несовместные», а жало «когтистого зверя, скребущего сердце» совести не раз совершало чудо, пробуждая в героях Толстого глас Божий — подобно тому, как это произошло при встрече в лазарете князя Андрея и Анатоля Курагина, оказавшихся участниками Бородинского сражения, или во время судебного процесса над Катюшей Масловой, когда Нехлюдов почувствовал «всю гадость того, что он наделал», почувствовал «и могущественную руку хозяина, но он все еще не понимал значения того, что он сделал, не признавал самого хозяина» (32, 77–78).

В письмах и дневниках Толстого иногда мелькают отголоски тех или иных прочитанных Толстым пушкинских произведений.

Так, в знаменитом письме к «милому другу» Б. Н. Чичерину от 21 августа 1858 г. после размышлений о смерти Николая Станкевича и смысле жизни Толстой органично использовал две пушкинских реминисценции — из стихотворения «Демон» (В те дни, когда мне были новы / Все впечатленья бытия) и «Бориса Годунова» (И мальчики кровавые в глазах):

В июне — июле 1908 г. Толстой глубоко и основательно, с чувством особого восторга перечитывал Пушкина и вновь проявил интерес к его биографии:

В августе 1883 г., беседуя с Толстым, Г. А. Русанов «заметил, что когда читаешь Пушкина, то как бы видишь перед собою добродушного, умного, бодрого и иногда шутливого человека». На что Толстой незамедлительно ответил: «Вот это правда»[72].

Ясна была Толстому и интрига властей и светского общества вокруг Пушкина.

В один из декабрьских вечеров 1907 г. А. Б. Гольденвейзер, М. В. Булыгин, Н. Н. Гусев в присутствии Льва Николаевича и Душана Петровича заговорили о воспоминаниях Араповой, дочери жены Пушкина от второго брака, стремившейся оправдать мать и очернить поэта. Гольденвейзер усомнился в правдивости воспоминаний, однако Толстой занял иную позицию:

На другой день за обедом современники возвратились к разговору. Гольденвейзер опять настаивал на том, что Арапова «неправа». Тогда Толстой, как это записано у Маковицкого,

Сын писателя С. Л. Толстой, вслед за Маковицким приводя свидетельство встречи Пушкина с Николаем I, вполне обоснованно утверждал:

Апрельским вечером 1909 г. дочь писателя Татьяна Львовна на раздумье Толстого о «забвении старости» ответила чтением одного из стихотворений Пушкина (могло быть: «Элегия. Безумных лет угасшее веселье» или «Воспоминание. Когда для смертного умолкнет…»).

Н. И. Уткин. Портрет Пушкина. 1838 г.

Из 1 тома «Сочинений» А. С. Пушкина, изданного в 1855 г в СПб. Рассматривая этот портрет, Толстой и высказал свое восхищение.

Не «гулякой праздным», не дуэлянтом, не автором «неприличных» стишков предстает в жизненно-художественном пространстве Толстого Пушкин, а трепетным, добрым, легкоранимым, глубоким, не лишенным человеческих слабостей гением.

Несколько слов о человеческих слабостях.

Пушкин и Толстой понимали их неотвратимое присутствие в жизни каждого человека, в том числе великого. Понимали и умели прощать. Но в их раздумьях на эту тему звучал и другой мотив — мотив недопустимости смакования недостатков выдающейся личности, грубого, обывательского вторжения в ее частную жизнь.

В 1825 г. в письме к П. А. Вяземскому Пушкин с еще большей определенностью раскрыл суть взаимоотношений толпы и гения:

В том же ключе, что и Пушкин, неоднократно размышлял и Толстой. Один из переводчиков Мопассана Л. П. Никифоров, вспоминая разговор с писателем в Ясной Поляне, задал ему недвусмысленный вопрос:

Толстой недвусмысленно на него ответил:

В суждениях и художественной практике Толстого, как и Пушкина, всегда присутствовало понимание недопустимости отождествления автора с созданным им героем. Об этом он заявил со всей определенностью в письме к Н. Н. Страхову (см. 66, 253), поставившему знак равенства между Достоевским и его героями.

Пушкин и Толстой далеки были от ханжества в своих взглядах на своеобразие личности великого человека. Размышляя над проблемами его жизни, они стремились к объективной оценке его деятельности и творчества, но при этом были глубоко убеждены, что нельзя выносить на суд толпы того, что оскорбляло бы его память и унижало бы его достоинство. В этом вопросе Пушкину и Толстому всегда был присущ, говоря словами Белинского, «такт действительности». Для них было важно в понимании великой жизни сущностно значимое, а не мелочное и суетное.

Грустью и сожалением пронизано пушкинское обращение к П. А. Вяземскому с просьбой написать биографию Н. М. Карамзина:

Примечательно в связи с поставленной нами проблемой и признание Толстого относительно чтения им воспоминаний М. И. Чайковского о болезни брата: «Сегодня, — писал Толстой Н. Н. Страхову в ноябре 1893 г., — читал описание Чайковского о болезни и смерти его знаменитого брата. Вот это чтение полезно нам: страдания, жестокие физические страдания, страх: не смерть ли? сомнения, надежды, внутреннее убеждение, что она, и всё-таки при этом неперестающие страдания и истощение, притупление чувствующей способности и почти примиренье и забытье, и перед самым концом какое-то внутреннее ви́дение, уяснение всего „так вот что“ и… конец. Вот это для нас нужное, хорошее чтение. Не то, чтобы только об этом думать и не жить, а жить и работать, но постоянно одним глазом видя и помня её, поощрительницу всего твердого, истинного и доброго» (66; 451).

Хрестоматийно известна особая любовь Толстого к пушкинскому стихотворению «Воспоминание» («Когда для смертного умолкнет шумный день»). Он часто его читал вслух наизусть (последний раз — за несколько дней до ухода из Ясной Поляны вместе с тютчевским Silentium), размышлял над его искренним и глубоким, тесно связанным с биографией содержанием. В мемуарной литературе сохранилось немало тому свидетельств. Вот одно из них — воспоминание А. Б. Гольденвейзера:

В период работы над своими воспоминаниями Толстой сделал запись в дневнике: «Чем старше я становлюсь, тем воспоминания мои становятся живее» (55; 145). И написанные им «Воспоминания» (1906), действительно, полны истинной поэзии, свежести, лирического вдохновения, несмотря на то, что в последние годы жизни его взгляды на то, какой должна быть биография писателя, заметно изменились. Толстому казалось необходимым «написать всю истинную правду, не скрывая ничего дурного» о собственной жизни.

Процитировав стихотворение, он не согласился с мыслью только последней строки и выбрал для себя другой вариант: вместо строк печальных он «поставил бы: строк постыдных не смываю» (курсив Толстого. — В.Р.; 34, 345–346).

Нельзя не почувствовать в этих словах гипертрофированной совестливости Толстого, имеющей место и в мире Пушкина.

И в другом письме того же года, но к другому адресату — П. А. Вяземскому:

Касаясь интереса издателей и публики к Запискам палача Самсона и шпиона Видока, Пушкин занял ту истинно нравственную позицию, которая до сих пор не утратила, а, быть может, приобрела еще большее значение для поколений людей, живущих среди жестокости и вседозволенности ХХI века.

Сочинения негодяев, считал Пушкин,

Даже Пушкин не мог предвидеть, что подобного рода явление к концу ХIХ века, не говоря уже о ХХ и ХХI, превратилось в моровую язву общественной жизни, в «бесстыдство», охватившее все слои общества. «Торговцы в храме» стали его хозяевами, а ярмарка тщеславия обернулась рынком человеческих душ, где властвовали, да и властвуют, две извечных установки — «всё дозволено» и «всё на продажу».

Толстой, наблюдая процесс девальвации общественного мнения, обращался к голосу разума и совести каждого человека. С появления чувства стыда должен был начаться процесс внутреннего возрождения.

У писателя особая миссия, и Толстой переживал, что в начале ХХ века заметно снизился нравственный уровень русской словесности.

В последние два года жизни Толстого именно Пушкин стал самым близким его союзником в сферах понимания жизни и истинного искусства.

В июне — июле 1908 г., когда Толстой перечитывал Пушкина, А. Б. Гольденвейзер записал в своем дневнике:

Д. П. Маковицкий в своих Записках озвучил прочитанную Толстым вслух пушкинскую заметку об эгоизме и ее обсуждение:

Продолжая рассказ об июльском вечере в яснополянской гостиной, А. Б. Гольденвейзер обратил внимание на пиететное отношение Толстого к Пушкину:

Толстого, ниспровергателя многих авторитетов как в искусстве, так и в жизни, относили часто к типу самоуверенных и амбициозных людей. Однако надо заметить, что в его отрицании того или гения, как правило, была своя логика. С ней можно не соглашаться, но она была. Что же касается собственно художественного творчества, здесь Толстой был необычайно требователен и взыскателен к себе — в той же степени, что и Пушкин. Вместо самоуверенности были муки творчества, страдания от невысказанности самого заветного слова, высочайшее чувство ответственности за судьбу сменяющих друг друга поколений. Оба пробуждали в людях чувства добрые. Оба служили светлому разуму, истине, правде. Оба, хотя и по-разному, защищали высокий идеал искусства, искали пути к массовому читателю через ясное, простое, вдохновенное Слово. Толстому была понятна пушкинская «строгость» к себе в процессе работы над текстом. Во многом, признавался он, она сродни его собственному творческому процессу. Рукописи Пушкина так же испещрены авторскими исправлениями и поправками, как и рукописи Толстого.

7 сентября 1907 г. А. Б. Гольденвейзер записал в своем дневнике:

Проблемы восприятия художественного произведения и ориентации писателя на тот или иной круг читателей наряду с проблемами становления, развития и демократизации русского языка как в области художественного, так и философского («метафизического» на языке пушкинской эпохи) творчества всегда были в центре внимания Пушкина и Толстого.

А. Б. Гольденвейзер — выдающийся пианист, друг и единомышленник Л. Н. Толстого

Суровые слова Толстого в адрес светской литературы, в том числе и Пушкина: «…пища — не скажу дурная, но не существенная» (25; 526) — прозвучали в 1884 г. в работе «Речь о народных изданиях». В ней содержалось программное обоснование издательства «Посредник», ядром которого должны были стать выпуски произведений мудрецов мира, лучшие образцы фольклорного творчества, религиозных и художественные текстов, по духу близкие к народной литературе. По мере становления издательского дела «Посредника» русская литература заняла в нем достойное место. Ушла в прошлое резкость толстовских оценок в её адрес. Они наполнились объективным смыслом.

Характерно, что, перечисляя этих своих избранных, Л. Н. заметил:

Прибавим к этому списку имена Лескова, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Чехова, к которым Толстой относился в разные периоды жизни по-разному, но художественный талант которых признавал и ценил.

В поздний период творчества Толстой поставил важную задачу перед собой как художником — создание произведений для народа, которые выражали бы его духовную сущность и в то же время способствовали бы развитию культуры чтения.

Проблемы, поставленные Толстым, необычайно актуальны сегодня — в век умышленного духовного растления целых поколений, пропаганды уродливых вкусов, торжества дьявольской злобы. Литературные вкусы подавляющего большинства — от детей до старцев, — говоря словами Пушкина, «грубо площадны». Человечество втянуто в бесконечную «мыльную оперу», его элита бравирует эпатажным авангардизмом. «Занимательность» совсем иного толка завладела людьми. Гончаров на ста страницах описал сон Обломова, но так это сделал, что читатель чувствует живую душу героя. У сегодняшних поколений душа спит, над всем властвуют инстинкты тела. Этакий новый тип животного, даже не растительного, прозябания. Овцы без пастырей…

Все выше обозначенные проблемы были близки и понятны Пушкину. Собственно, он был первым, кто сформулировал их и дал им такую интерпретацию, которая стала основой духовных исканий для русских писателей ХIХ — ХХI веков.

Пушкин предложил подлинную демократизацию искусства — через реформу языка, вторжение народного самосознания в книжную литературу, через установку на простоту, ясность и доступность формы, через отражение глубинных смыслов народной жизни, пророчески-просветительскую деятельность творца, носителя свободного духа и Божественного глагола.

Непосредственно участвуя в становлении общественного мнения и настоящей литературы, Пушкин видел все за и против этого сложного и болезненного явления в начале своего столетия.

В этом же письме содержались слова, которые и по сей день могут служить примером истинно гражданской позиции:

Взвешенность пушкинского отношения к России, глубинный, не имеющий ничего общего с национальной исключительностью патриотизм, подлинная образованность, а главное, христианская духовность — вот что лежало в основе взглядов поэта на набирающую силу российскую цивилизацию. Он не мог не видеть её «младенческого» состояния и потому относился к ней как отец к ребенку — радовался ее успехам, ее первым великим шагам, ее взлетам и падениям.

Размышляя о «звании любителя отечественной литературы», Пушкин всецело стал на её защиту:

Защищая русскую литературу, Пушкин вступил в спор с Н. В. Гоголем, заявившим, что «в последнее время заметно было в публике равнодушие к поэзии»:

Просмотр писем, заметок, дневников Пушкина дает возможность понять, как с каждым годом вместе с ним набирали силу русская словесность, русская критика и журналистика, но главное — возрастало значение писателя в обществе, сам он начинал ощущать себя свободной личностью, способной противостоять власти и толпе обывателей.

«Просвещенный народ», «чистота нравов». Для Пушкина, а потом и для Толстого эти понятия всегда неразрывны. Это не значит, что два русских гения идеализировали народ. Оба глубоко заглянули в «бездны» его души, увидев в ней и оковы тьмы, и свет разума. Противоречивость была налицо. Однако не она пленила их гений, а нравственно здоровая основа русского мужика.

Будто продолжая мысль Пушкина, Толстой писал в статье «Конец века»: «Везде, где только русские люди осаживались без вмешательства правительства, они устанавливали между собой не насильническое, а свободное, основанное на взаимном согласии мирское, с общинным владением землей управление, которое вполне удовлетворяло требованиям мирного общежития» (36, 261–262).

Оба писателя не находили в русском мужике ни рабской покорности, ни имперских замашек.

Толстой и Пушкин были союзниками и в понимании значения живого народного слова для развития русского самосознания, классической литературы. Факт общеизвестный, и потому приведу только одну мысль из Пушкина, наиболее близкую Льву Толстому:

Толстой, несомненно, следовал за Пушкиным, когда настаивал на необходимости простоты изложения и народности содержания. Выстраивая курс истории русской литературы в разговоре с В. Ф. Лазурским, писатель после фольклора и протопопа Аввакума поставил Пушкина.

Раздумывая вслух над пушкинской строкой «Прекрасное должно быть величаво», Толстой сказал по-мужицки резко: «Прекрасное должно быть просто». Почему одно исключает другое, Толстой не объяснил. Думается, для Пушкина, не любившего напыщенности, вычурности стиля, величие и простота как раз и рождали «гармоническую точность».

Неприятие фальши, искусственности не только в языке, но и во всем строе произведения, а более широко — и в самой реальной жизни, культ народного начала в осмыслении и воссоздании действительности, содружество разума и чувства — все это было предметом постоянных раздумий как Пушкина, так и Толстого, все это нашло свое воплощение в их творчестве.

Они по-разному относились к русскому бунту.

Из воспоминаний А. Б. Гольденвейзера:

Но как бы оба писателя ни относились к крестьянскому бунту, формы насильственного, кровопролитного изменения мира были для них неприемлемы. Ставя вопрос о сложности отношений между помещиком и мужиком, Пушкин писал:

Эти слова Пушкина можно считать точкой отсчета для духовных исканий Льва Толстого. Пушкинская мысль «лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов» по-особому зазвучала в толстовской философии непротивления.

Человечество в целом и Россия в частности не прислушались к предупреждениям и заветам Пушкина и Толстого. «Вечный мир», о котором вслед за Кантом мечтали два русских гения, так и не наступил. Вместо него — бесконечные революции, войны; вместо ожидаемого согласия и желаемой любви Россию и человечество захлестнули зло и жестокость.

Стоя на разных полюсах века, Пушкин и Толстой одинаково определяли диагноз болезни и путь ее излечения — это преодоление невежества через духовное просвещение, основанное на вере, разуме и любви и наиболее созвучное христианскому миропониманию, христианскому человеколюбию. Но здесь уже рисуются другие полотна великой драмы общения Толстого и Пушкина с эпохами античности и Ренессанса, с идеями Реформации и Просвещения. Здесь еще предстоит разобраться в таинственной тяге Толстого и Пушкина к Востоку, в их затянувшемся на века споре о сущности западноевропейской и американской цивилизаций. Чем глубже мы вникаем в то, о чем писали и о чем мечтали Пушкин и Толстой, тем скорее станем на путь подлинного самопросвещения и поймем, что мы не одиноки в этом мире — с нами Великая культура Пушкина и Толстого.