Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский

Н. В. Гоголь. «выбранные места из переписки с друзьями» читаем вместе с Толстым

Репродукция с портрета Н. В. Гоголя. Художник Ф. А. Моллер. 1841 г.

К изучению темы «Толстой и Гоголь», как ни странно, ученые обращались редко. Уделялось внимание сравнительному анализу произведений, изучению типологических особенностей «писательских манер» в контексте общих историко-литературных и теоретических вопросов, исследованиям некоторых аспектов мировоззренческих взглядов художников. Но так и не был дан общий взгляд на проблему «Лев Толстой и Николай Гоголь» с точки зрения мессианского значения для русской культуры и духовного миропознания. Не получила в нашей науке всестороннего и глубокого освещения и логика оценки Толстым идей и художественных открытий Гоголя. Пожалуй, только в небольшой главке книги «Лев Толстой и его спутники» (М., 1928) Н. Н. Апостолов предпринял попытку обзорного раскрытия темы, но обзор вышел беглым, а в ряде случаев (особенно в той части, где речь шла о точках соприкосновения религиозных и нравственно-эстетических воззрений писателей) недостаточно объективным и аргументированным.

Причин неразработанности темы, целесообразность и важность которой не вызывает сомнения, несколько.

Во-первых, сказались идеологические клише эпох, отодвинувшие на задний план духовные прозрения двух пророков русского мира. Оба были причислены не к лику святых, а к разряду сумасшедших. Одним словом, повторилось в который раз: «нет пророка в своем отечестве». Сначала революционно-демократический пресс, потом «политические красоты» западников, славянофилов, верных ленинцев, либералов всех типов задушили живые ростки русской религиозно-философской мысли, зародившиеся в недрах духовного творчества Гоголя и Толстого.

Во-вторых, сказалась инерция традиционного представления о противоположности художественной природы двух гениев, их творческих установок.

В-третьих, дает о себе знать масштаб личностей двух великих русских художников, колоссальный объем их текстов и текстов о них, многогранность и многоаспектность их творчества. Каждый из гениев всецело овладевает ученым, и мало одной жизни, чтобы ощутить адекватность проникновения в его творчество. Безусловно, при выборе предмета изучения важно и то, как относится исследователь к самому предмету: вызывает ли он в нем интерес и симпатию или отторжение. Ведь ясно, что далеко не каждому близки духовно-религиозные поиски Гоголя и Толстого, а тем более отношение последнего к личности и творчеству первого.

В настоящей статье речь идет о восприятии Толстым-читателем личности и творчества Гоголя. Но высшая цель работы — выйти на рубеж сравнительно-типологического анализа нравственно-эстетических и религиозных исканий двух гениев.

Гоголь, как магнит, притягивал Толстого к себе на протяжении всей жизни. Он вызывал в великом романисте восторг и вдохновение, а порой негодование и резкое неприятие.

Четыре раза он читал «Выбранные места из переписки с друзьями», и каждый раз встреча с этим произведением оказывала на него неизгладимое впечатление.

Л. Н. Толстой. 1849 г.

Дневниковая запись от 3 февраля 1847 г. гласит: «Читал Гоголя» (46, 246). Это первое свидетельство самого Толстого. Вскоре на страницах этого же дневника появились первые отклики на произведения автора «Мертвых душ», а через несколько десятилетий в письме к М. М. Ледерле Толстой признался, что с 14 до 20 лет повести Гоголя «Шинель. Иван Иванович, Иван Никифорович. Невский проспект» произвели на него «большое» впечатление, «Вий» — «огромное», «Мертвые души» — «очень большое» (66, 67).

В дневнике от 25 июля 1856 г. находим:

В 1850-е годы, работая над своими художественными произведениями, Толстой раздумывал об оценке творчества Гоголя русской критикой. Так, в вариантах 2-й и 3-й редакций «Детства» (1852) содержится размышление о том, какой должна быть критика. Писатель был убежден, что сочинения Дружинина, Григоровича, Гоголя, Гончарова анализировались не так, как нужно, и что нельзя незаслуженно ругать «первостепенных писателей», их «свистать не позволено». И по ходу он призвал читателей не допускать отождествления автора с героями, как можно дальше бежать от наивного восприятия творчества: «Рассматривайте всякое сочинение без всякого отношения к его автору» (1, 211).

Прошел год, и Толстой, знакомясь с письмами Гоголя, записал слова, которые ознаменовали собою начало второго этапа приобщения к творчеству предшественника:

Л. Н. Толстой. 1856 г.

Что же случилось? Что вызвало у Толстого такой порыв раздражения? Одна из дневниковых записей проясняет суть изменения отношения Толстого к личности автора «Переписки».

17 ноября 1857 г. Толстой провел вечер у Аксакова, где «напрасно» спорил о Гоголе (47, 163). К сожалению, суть этого спора так и осталась для нас скрытой. Быть может, она была связана с неприятием Толстым непомерной гордости автора «Переписки». Ведь и сам Толстой в этот период вел каждодневную борьбу между дарованной ему Богом «чистотой нравственного чувства» и гордыней, тщеславием, вызванными не только особенностями его натуры, но и быстрым признанием его писательского дара российской элитой.

В конце 1880-х годов Толстой вновь перечитал «Выбранные места из переписки с друзьями». Глубина его интереса к творчеству Гоголя периода душевного преображения была вполне обоснованной. Он, как и создатель «Мертвых душ», пережил духовный кризис и, говоря народным языком, на собственной шкуре испытал хулу элиты, обвинившей его и Гоголя в «сумасшествии». К моменту чтения «Выбранных мест…» в 1887 г. Толстой был автором не только великих романов «Война и мир», «Анна Каренина», книг для детей, включая «Азбуки», но и знаменитой «Исповеди», написанных после перелома народных рассказов, повестей «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича», пьесы «Власть тьмы», нравственно-религиозных трактатов «В чем моя вера?», «О жизни», социально-публицистического сочинения «Так что же нам делать?», ряда статей о народной жизни и народном просвещении.

Толстой. Ясная Поляна. Фото М. А. Стаховича. 1887 г.

Так что обращение в третий раз к чтению гоголевской переписки с друзьями было вызвано внутренней потребностью писателя сравнить собственные раздумья о социальном бытии человека, народа, человечества с раздумьями гениального предшественника.

Были и другие причины: поиск значимых для духовной жизни русского народа произведений отечественных писателей и уже зревшая в душе Толстого идея афористического обобщения мудрых мыслей предшественников и современников. Обе идеи были реализованы Толстым.

Толстой понял внутреннюю потребность Гоголя обратиться к русскому читателю с искренним словом о самом главном в жизни и искусстве. Именно в этот раз многие мысли Гоголя настолько поразили Толстого, что он, великолепно зная «Мысли» Паскаля (читал их как на французском, так и на русском), не побоялся назвать их автора «нашим русским Паскалем».

Н. В. Гоголь. Рисунок К. П. Мазера. 1840

Через несколько дней Толстой сообщает В. Г. Черткову о том, что он занят важным делом, о котором сделал приписку в письме к П. И. Бирюкову:

В письме к Н. Н. Страхову, сообщая о том воодушевлении, которое произвела на него «Критика практического разума» И. Канта, Толстой продолжает с восхищением отзываться о переписке Гоголя и дает оценку разыгравшейся драме между автором «Мертвых душ» и его современниками.

Мечта Толстого, высказанная в письмах к друзьям, воплотилась через год в книге издательства «Посредник» «Н. В. Гоголь. 1809–1852» (М., 1888), где извлечения из переписки Гоголя были даны в обработке А. И. Орлова и Толстого). В ней же должна была появиться и вводная статья Л. Н. Толстого «О Гоголе». Она писалась в Москве с 24 января по 8–9 февраля 1888 г. О начале работы Толстой сообщил В. Г. Черткову, с которым перед этим встречался в Крекшине и который из-за конфликта с местным священником вынужден был уехать в имение матери Лизиновку.

О работе над эссе о Гоголе Толстой писал Н. Н. Страхову («теперь хочется написать предисловие к статье о Гоголе — прекрасной — одного Орлова»; 64, 138) и в более развернутой форме — поэту, переводчику и беллетристу 1880-х гг., издателю журнала «Нива» Ф. Н. Бергу:

Предисловие было написано, оставалось отшлифовать текст, но Толстой, сославшись на душевную усталость, не захотел продолжать работу и отложил ее до лучших времен. В своих воспоминаниях Н. Тимковский указал на причину отказа от публикации предисловия о Гоголе: «Льву Николаевичу, по его собственным словам, не хотелось вступать в полемику с Белинским» («Душа Л. Н. Толстого». М., 1913. С. 154).

Но это только отчасти так. Ситуация становится более проясненной, если соотнести предисловие 1888 г. с работой Толстого «О Гоголе», написанной спустя 21 год — в 1909 г.

В восьмидесятые годы, когда, по мысли Толстого, нужно было реабилитировать Гоголя, вернуть в орбиту духовных исканий России его предсмертные письма, диссонансом могла бы прозвучать критика идеологических убеждений предшественника. Предисловие было написано в мягких тонах с акцентировкой на том, что могло бы вызвать симпатию у читателя к Гоголю как художнику и мыслителю.

Л. Н. Толстой. Москва. Фотография Ю. Мебиуса. 1909 г.

В 1909 г. в краткой, но довольно жесткой форме Толстой отметил «огромный талант» Гоголя-художника, «прекрасное сердце» писателя и его «небольшой, несмелый, робкий ум» (38, 50).

В яснополянской библиотеке хранятся два экземпляра «Выбранных мест из переписки с друзьями», вошедшие в собрания сочинений 1857 и 1889 гг.[98] Обе книги хранят многочисленные пометки Льва Толстого. Обращает внимание на себя характер этих пометок.

Только три страницы обоих изданий содержат загнутый на толстовский манер уголок, да и то один из них расправлен. Отсутствуют так часто встречаемые у Толстого ногтевые пометки. Зато много отчеркиваний и подчеркиваний карандашом, часто встречаются знак «NB» (отметь: хорошо), баллы от 0 до 5 с плюсами и минусами, не столько выражающие оценку прочитанному, сколько определяющие степень глубины затронутых Гоголем проблем — естественно, с точки зрения Толстого-читателя.

К особенностям чтения «Выбранных мест…» следует отнести и многочисленные перечеркивания и зачеркивания целых глав или отдельных абзацев в них. Причем Толстой в издании 1887 г. не ленился зачеркивать большие массивы текста, порой до 20–25 страниц.

Эффект такой, что Толстой как будто рядом с тобой и ты являешься соучастником процесса отбора писателем фрагментов переписки с целью включения их в выпускаемую издательством «Посредник» книгу о Гоголе.

Сохранившиеся на страницах двух изданий пометки часто заметно отличаются по содержанию и направленности друг от друга. Это было связано с особенностями духовного развития писателя: за год до смерти его восприятие писем Гоголя далеко не всегда совпадало с предшествующими впечатлениями от прочитанного.

Чтение «Выбранных мест из переписки с друзьями» не могло не стать для Толстого захватывающим. Захватывающим стал и сам факт погружения в мир диалогического общения двух великих представителей русской культуры. Появилась возможность соединить в одном временном пространстве три эпохи: две из XIX века и одну из века текущего.

Судьба позднего Гоголя, как и его покаяние перед «соотечественниками», не могла не тронуть Толстого при чтении «Предисловия» к Переписке. Схожесть ситуаций была очевидной. Ему, как и Гоголю, тоже пришлось пройти через болезни, страх смерти и, оказавшись над бездной, подобно Паскалю, испытать «Небесную милость Божию». Близки и понятны были Толстому самоуничижительные оценки предшественника («мое неразумие, недомыслие, самонадеянность, пустая уверенность в себе»). Сам он еще в более резкой форме писал о своих недостатках в «Исповеди», дневниках, письмах. Но при этом, как и Гоголь, сознавал необходимость «оставить при расставанье что-нибудь от себя… соотечественникам» (Гоголь, 3, 328). Для него бессмертие души было значимо не только как акт мистический, но и как продолжение жизни в памяти людей, живущих сегодня и в будущем. Именно с этой мыслью связана одна из пометок Толстого в «Предисловии» «Выбранных мест…». В гоголевском тексте он отчеркнул 25 строк:

Как редактор, Толстой зачеркнул те места, где Гоголь обращался к современникам с просьбой купить его книгу, дабы вырученные деньги передать отправляющимся в Святую Землю странникам, и последний абзац «Предисловия», содержащий молитвенный экстаз автора Переписки (3, 328, 329, 330). Но в целом текст «Предисловия» пришелся ему по душе. Быть может, потому, что в нем запечатлелись трепетность и возвышенность натуры Гоголя — с его искренним раскаянием и потребностью испросить прощения у читателей и товарищей по перу.

12 марта 1895 г., находясь в Москве, Толстой, размышляя над завещанием Лескова, пришел к выводу, что и ему «нужно написать такое же».

К этой мысли Толстой обратился спустя 8 лет после прочтения «Завещания» Гоголя в 1887 г. То, что оно поразило его тогда, не вызывает сомнения. Готовя текст к изданию в «Посреднике», он исключил из него рассуждение относительно возможности быть заживо погребенным (3, 330), пункт VII, содержащий просьбу Гоголя материально поддержать друга-художника путем распространения того портрета писателя, который ему наиболее нравился. Все остальное в Завещании Гоголя показалось Толстому чрезвычайно важным, и он, отчерком на полях обозначил то, что было ему близко и дорого и что следовало оставить для читающей России.

Когда Толстой писал первое Завещание, он был уже всемирно признанным писателем, чего нельзя было сказать о Гоголе того периода, когда он работал над Перепиской. Однако в обоих художниках служение высокому искусству соседствовало с духом сомнения в значимости созданных им произведений.

«Бичуя» свои недостатки, он, несмотря на уничтожение второго тома «Мертвых душ», не отрекался от себя как художник, а смотрел на себя и на окружающую жизнь с тех духовных высот, которые не позволяли ему внутренне быть спокойным, а, напротив, всегда держали его в творческом напряжении.

Но и он, как Гоголь, всегда сознавая в себе голос совести, слышал глас Божий:

Подобного рода переживания двух художников были вызваны той колоссальной ответственностью, которая предопределялась мессианским предназначением искусства.

В обоих завещаниях поражает совпадение мыслей писателей об организации похорон: им претили любые погребальные почести.

Гоголь:

Толстой:

Незадолго до чтения Переписки Гоголя Толстой завершил работу над трактатом «О жизни», а чуть ранее над повестью «Смерть Ивана Ильича». Проблема жизни и смерти — одна из центральных в Переписке Гоголя, и Толстой не мог не обратить на это внимание.

Так, на стр. 331 он сначала отчеркнул, а потом перечеркнул 8 строк:

Почему перечеркнул? Не потому ли, что увидел в этом признании Гоголя момент возвышения над другими, тогда как уместнее было бы смирение и приятие сущего. Возможны и другие предположения…

Вспомним о том, что Толстой вычеркивал те фрагменты в статьях Гоголя, которые были ему чужды, и оставлял те, что сближали его духовно с предшественником.

Мысль Гоголя из третьего раздела завещания, по существу, являла собой один из самых главных тезисов идейного содержания толстовской повести о смерти Ивана Ильича:

При перечитывании Завещания в 1909 г. Толстой обратил внимание на мысль Гоголя о том, что в умирающем человеке обостряется зоркость внутреннего видения сущности жизни. В такой ситуации не раз оказывались и герои произведений Толстого.

Интересна судьба фрагмента из пятого раздела Завещания, где прозвучала проблема судьбы произведений Гоголя после его смерти. Читая его в 1887 г., Толстой 2 раза по-разному перечеркивал текст, однако потом восстановил, полагая, что это важно знать массовому читателю России.

Прозвучавшие в этом фрагменте тревога и требование к издателям не допускать «презренного подлога», фальшивых публикаций, т. е. таких текстов, которые не писаны Гоголем, не могли не вызвать понимания у Льва Толстого. Как показал опыт ХХ века, боязнь эта была ненапрасной. Много подделок, связанных с именами великих писателей, претендовали на подлинность. Благо, что были и есть специалисты, которые аргументированно разоблачали фальшивки.

В письме «Женщина в светлом» Гоголь сначала создал нелицеприятную картину общения между мужчиной и женщиной, когда первый превращен ею в зависимое существо, в раба ее прихотей, зависти, стяжательства, необузданной страсти к богатству, а потом призвал к иной перспективе отношений между полами. Женщина предстала путеводной звездой для мужского сообщества.

После названия Письма «Женщина в свете» (3, 335) Толстой в 1887 г. выставил один над другим баллы 1, 2, а над ними еще приписал знак вопроса. Думается, что здесь важны не только цифры, но и сам вопрос. Годом раньше, в 1886 г., Толстой закончил работу над трактатом «Так что же нам делать?». Знаменательно, что в заключительной, сороковой, главе произведения была поставлена проблема мессианства женщины-матери в истории человечества. Глава была написана в духе панегирика матери.

Много прекрасных слов сказано о женщине-матери в заключительной главе трактата, но они не всегда греют душу. Жизнь матери, хотя и каждодневный подвиг, но это труд на износ, страдания, предрешенные самой природой женщины и ниспосланные ей Богом.

Письмо Гоголя «Женщина в свете» не имело конкретного адресата. В нем нет прямой привязки к теме материнства. Женщина во второй части письма Гоголя — носитель добра и энергии света, благая, всеочищающая душу сила. Слово «свет» в названии — это не столько указание на социальную принадлежность женщины, сколько ви́дение ее сущности в лучах утреннего солнца. Гоголевский текст тоже походит на панегирик, в котором «красота женщины» предстает как «тайна» (Гоголь), а сама женщина являет собой лучезарный источник духовной жизни.

В отличие от Толстого, повязавшего женщину тяжелым трудом и постоянными заботами и тревогами, Гоголь воссоздал легкий и изящный образ хозяйки света, дарующей радость всем окружающим.

Быть может, вопрос, поставленный над низкими баллами (1, 2), был вызван в целом негативным отношением Толстого (уже обдумывавшего «Крейцерову сонату») к гоголевскому восторгу перед женщиной. А может быть, и другое: Толстой усомнился в правильности выставленных им баллов. Возможно и еще одно истолкование ситуации: почему такая хвала женщине света, то есть представительнице светского общества, а не женщине как таковой? Читатель, возможно, даст иную интерпретацию.

Как бы там ни было, но практически весь текст получил одобрение Толстого, писатель ничего не вычеркнул, а значит, счел его возможным для публикации. Колебания вызвали только первые 6 строк. Сначала он их зачеркнул, но потом восстановил:

А в 1909 г., перечитывая письмо «Женщина в свете», Толстой поставил в конце текста высший по его системе балл — 5 (4, с. 16). И этому есть свое объяснение: отношения в семье были накалены до предела, и, естественно, в нем жила потребность в духовном общении с женщиной, которая смогла бы по-настоящему понять его, разделить его взгляды и привнести в их общение энергию света и тепла. Нижеприводимые слова не могли не тронуть сердца старого одинокого человека.

На это восклицание Гоголя в Письме «Значение болезней» Толстой обратил особое внимание при чтении Переписки за год до смерти. Если в 1887 г. он обозначил свое восхищение пятью баллами, выставленными после заглавия (3, 340), то в 1909 г. он повысил балл до 5+ (4, 18), а в самом тексте отчеркнул некоторые фрагменты, по-разному оценив их.

Так, в отчеркнутом отрывке:

он подчеркнул «нужны нам недуги», а на полях фрагмента рядом с 4 баллами поставил знак NB (отметь: хорошо. — В.Р.).

Тоска по недугам была знакома Толстому: в дни болезни он острее понимал скоротечность жизни, обреченность плоти на страдание и распад.

Толстой часто болел: легкими был некрепок. В своих произведениях нередко описывал болезненное состояние героев. Многие из них, сраженные недугом, оказывались в состоянии трагического надлома, только некоторым удавалось преодолеть и пережить радость экзистенциального прозрения. Пограничная ситуация срывала «златотканый» и «блистательный» покров дня и повергала их в состояние отчаяния и страха, подобно тому, как у Тютчева в «Дне и ночи»:

В такой ситуации оказались Николай Левин, брат Константина, умирающий Иван Ильич, охваченный страхом смерти герой «Записок сумасшедшего». Подобное состояние было знакомо Толстому. Тому свидетельство десятки страниц его дневников и писем.

На полях другого отчеркнутого отрывка Толстой поставил два балла:

Столь невысокая оценка была вызвана, думается, тем, что Толстому, с его муками и страданиями, гоголевское признание себя хорошим показалось несколько легковесным. Но, найдя в финале письма нотки самобичевания Гоголя, его искреннее смирение перед волей Создателя и его призыв к читателю принимать «покорно всякий недуг» и «молить Бога о том, чтобы открылось перед нами Его чудное значение и вся глубина Его высокого смысла», Толстой, отчеркнув несколько строк (см. ниже жирный курсив), видимо, придя в восторг, удостоил письмо пятью баллами с плюсом:

Таковым считал слово Гоголь, таковым его считал и Толстой, подчеркнувший эту мысль в тексте Письма «О том, что такое слово».

Письмо произвело на него сильное впечатление в 1887 г., и он перед заглавием, ничего не вычеркивая и ничего не отчеркивая, выставил высший балл 5 (3, 343). А читая это Письмо в 1909 г., буквально все его испещрил пометками, а в конце поставил 5 с тремя плюсами (4, 21).

Уже в начале статьи Толстой поддержал критику Гоголем далеко не державного отношения к слову Державина. Для царедворца судьба слова оказалась менее значимой (читатель «за слова меня пусть гложет»), нежели его экзерсисы в области сатиры. В этой связи обоим пришлась по душе пушкинская мысль (и потому Толстой отчеркнул ее):

Понимая вслед за Гоголем ответственность писателя за каждое «сказанное» им слово, Толстой отчеркнул в тексте Письма соответствующий этой мысли фрагмент и рядом с ним, на полях, поставил знак NB (отметь: хорошо), в самом же тексте подчеркнул наиболее значимые слова:

Толстой отчеркнул и текст, в котором Гоголь категорически восстал против всякого оправдания слова, сказанного вопреки совести художника:

Гоголь, указав на «призвание Божие» Державина, вопрошал с удивлением:

Толстой всецело был солидарен с Гоголем и потому отчеркнул эти 6 строк, на полях поставил знак NB. Для него, как и для его предшественника, недопустим был никакой сговор писателя с собственной совестью.

Претил обоим художникам и волюнтаризм журналистов, издателей, позволявших себе без ведома автора публиковать ранее не изданные произведения.

Толстой выделил этот текст, поставив рядом с ним на полях NB. Он был достаточно строг к своим произведениям. Многие шедевры впервые были напечатаны лишь после его смерти: Отец Сергий, Фальшивый купон, После бала, Живой труп, Хаджи-Мурат и др. Но главное заключалось в том, что он при жизни страдал от агрессии родных и близких, бесцеремонно вторгавшихся в его творчество.

Толстой не мог не обратить внимания на глубину раздумий Гоголя о значении и месте слова в жизни человека и общества. Гоголевский текст, написанный искренне и правдиво, дышал многими смыслами, звучал как реквием по оскверняемому «неосвященными устами» Божественному слову.

Толстой отчеркнул 20 строк, в них подчеркиванием отметил наиболее важные мысли, а на полях подле всего фрагмента поставил знак NB:

Нравственная высота Гоголя с особенной силой сказалась в финальной части главы, когда речь зашла о клеветниках, гнилом слове и о миссии писателя как верховного хранителя слова, дара Божия. Толстому был понятен пафос предшественника. Он не только отчеркнул текст, но и наградил его начало своим излюбленным знаком — NB и подчеркиванием первого предложения, важность которого для него была несомненной:

«Язык наш есть наш предатель». И далее последовало усиление в форме библейского запрета:

Толстой отчеркнул цитируемые Гоголем слова Иисуса Сираха, поставил на полях подле них знак NB, а ниже выставил высший балл — 5 +++

Гоголь умер вскоре после выхода в свет «Выбранных мест из переписки с друзьями». Перед смертью он, по сути, принял обет молчания. Толстой тоже стремился к этому, ему хотелось остаться наедине с собой и Богом. Потому, может быть, и ушел из Ясной Поляны. Но родные и близкие никак не могли понять этого… Он любил стихотворение Тютчева «Silentium» и часто наизусть читал из него любимые строки:

В «Выбранных местах…» немало писем о литературе и искусстве, но не все из них пришлись по душе Толстому.

Так, текст Письма «Чтение русских поэтов перед публикою» он целиком перечеркнул, после названия поставил вопрос, а внутри текста подчеркнул слова «В нашей современной литературе нет ничего такого»(3, 345), имея в виду под «таким» — отсутствие в эпоху Гоголя достойных для художественного чтения произведений.

Также перечеркнутым оказался весь текст Письма «Об Одиссее, переводимой Жуковским». В 1887 г. он был отмечен тремя баллами и вопросом (3, 349), в 1909 г. заслужил всего один балл (4, 36).

Три балла и вопрос, быть может, за комплекс мыслей у Гоголя, связанный с обоснованием важности духовной литературы для народа. Высота взгляда на эту проблему не могла не привлечь внимания Толстого. Но само произведение Гомера в переводе Жуковского Толстой не счел возможным включить в издательский план «Посредника». Выставленный один балл в 1909 г. указывал на несозвучность текста «Одиссеи» эре христианства, которая, как казалось Толстому, вот-вот восторжествует в жизни человечества. Правда, в письме Гоголя была мысль и о том, что в подлинном искусстве всегда есть свет христианской жизни. Отсюда не ноль, а один балл.

В Письме «О лиризме наших поэтов» Гоголь изрек признание:

Толстой в 1909 г. не только подчеркнул эти слова, но и поставил возле них на полях знак NB. Видимо, это, в отличие от 1887 г., когда возле названия стоял 0, повлияло на смягчение оценки до 1.

Низкие баллы указывали на неприятие содержания статьи, где много места отводилось размышлениям о мистически-божественной сути монарха и монархической поэзии, творчестве царепослушного Пушкина, богатырско-библейской природе русского лиризма, где часто использовались далеко не всегда лучшие цитаты из поэзии Николая Языкова.

Не вызвало особых эмоций у Толстого и Письмо Гоголя о Карамзине. В 1887 г. он перечеркнул весь текст, в 1909 г. в конце его поставил один балл.

Толстой в молодости, прочитав исторический труд Н. М. Карамзина, записал в своем дневнике: «Окончив „Историю России“, я намерен просмотреть ее снова и выписать замечательнейшие события» (46, 209). Известно, что свое путешествие по Швейцарии Толстой совершил по маршруту Карамзина. Гоголевский же текст, видимо, показался ему недостаточно глубоким. Это была общая эмоциональная оценка жизни и творчества русского историка и писателя. Но одна мысль, заключительная мысль текста, не осталась без внимания Толстого:

Выделенные полужирным курсивом строки были отчеркнуты Толстым. Трогательные по сути, они не могли не зазвучать в душе человека, который превыше всего ценил правду и искренность.

Во второй половине 1880-х годов Толстой обратился к драматургическим жанрам: закончил работу над «Властью тьмы», приступил к написанию комедии «Плоды просвещения». Казалось бы, размышления Гоголя в Письме «О театре, об одностороннем взгляде на театр и вообще об односторонности» должны были заинтересовать его, но в 1887 г. он остался к ним безучастным: после названия поставил знак вопроса, а сам текст целиком перечеркнул (3, 380–389). Только через 22 года, незадолго до смерти, он резко изменил свое отношение к этому тексту: наградил его пятью баллами и в отчеркнутых фрагментах расставил знак NB.

В Письме Гоголь, полемизируя с теми, кто суживал значение театра, сводя его к «язычеству» и «бесчинным вакханалиям», отмечал, что не театр виноват в происходящем, а те, кто превратил его в карикатуру.

И далее он писал:

Выделенный жирным курсивом текст — это тот фрагмент, который Толстой отчеркнул и возле которого поставил знак NB.

Известно, что Толстой не очень жаловал театр, не любил пьес Чехова, но и в нем иногда просыпалось желание выразить себя в драматургической форме. Она позволяла непосредственно обратиться к живой, подчас многочисленной аудитории. Главное, чтобы это было важно по сути, а не игра в пустяки. Этого же хотел и Гоголь:

На языке Толстого «высший театр» — это подлинно духовное искусство, которое способно преобразить душу, вознести ее к горним высям. Настоящие произведения искусства, как мосты жизни, могут соединять людей с Христом и служить «ступенью к христианству». Эта мысль была выстрадана Толстым, обоснована в трактате «Что такое искусство?»

Но она была высказана намного раньше Гоголем. Странно, почему Толстой не обратил на нее внимания в 1880-е годы. Теперь же, в 1909 г., он отметил ее отчерком карандаша на полях страницы:

Предполагалось, что «незримые ступени к христианству» должны расставлять не «односторонние люди и притом фанатики» («беда той земле и государству, где в руках таких людей очутится какая-либо власть»), не святоши, «которые желали бы разом уничтожить все, что ни есть на свете, видя во всем одно бесовское», а мудрец и истинный поэт, не способный в угоду времени или идее создавать «бездушные» произведения. Таковым для Гоголя и Толстого являлся Пушкин. Об этом свидетельствовали строки, отчеркнутые Толстым в тексте Письма о театре:

«Бездушные стихотворения» — следствие ограниченности бездарных поэтов, их односторонности. Гоголь был убежден, что

Односторонность для поэзии, как и для любого другого искусства, включая театр, смерти подобна. Совсем иное дело —

Толстому сродни был призыв Гоголя к созданию таких произведений искусства, которые выводили бы человека из власти тьмы на дорогу света. Он отчерком указал на него и на полях поставил знак nota bene:

По сути, близкой Толстому оказалась и последняя мысль гоголевского Письма о театре:

Отчеркнув этот заключительный фрагмент текста, Толстой на полях поставил знак NB, а потом оценил и Письмо в целом пятью баллами.

Театр — «кафедра, с которой можно много сказать миру добра». Но в каких конкретно словах нуждалась эпоха Гоголя? Что из русской действительности могло бы стать предметом творчества «для лирического поэта»? На эти вопросы Гоголь попытался ответить в двух письмах, адресованных поэту Н. М. Языкову. В Первом Письме прозвучал панегирик стихотворению Языкова «Землетрясенье», и Толстой, видимо не разделяя гоголевской оценки этого произведения, сначала поставил знак вопроса, потом перечеркнул его и в итоге «наградил» двумя баллами (3, 389).

Зато Второе Письмо вызвало в нем истинный восторг. В 1909 г. он выставил ему в конце текста 5 баллов, а в 1887 г. не скупился на полях нескольких фрагментов ставить высшие оценки, добавляя к ним плюсы.

Вызывают интерес пометки Толстого на странице 391. Сначала он отчеркнул, потом перечеркнул 28 строк, а затем на полях выставил всему фрагменту 5+. Трудно сказать, какая мысль взволновала читающего Толстого, поэтому привожу фрагмент целиком и предлагаю моему читателю сделать собственный выбор:

На странице 392 Толстой зачеркнул абзац, в котором Гоголь призывал к возвеличиванию не берущего взятки бедного «незаметного труженика», но отметил пятью баллами и двумя плюсами проблему, на актуальность которой указал Гоголь. Речь шла о важности изображения в художественном произведении внутреннего переворота в душе русского человека, о необходимости создания нового метода изображения героя — «диалектики души» (термин Н. Г. Чернышевского).

Н. В. Гоголь. Рис. А. Иванова. 1847 г.

Во втором томе «Мертвых душ» Гоголь попытался освоить этот метод, но почувствовал, что еще не созрел для этого. Толстой одобрительно отнесся к попытке Гоголя, и в своем творчестве сделал то, о чем мечтал его предшественник.

Чрезвычайно важен для понимания особенностей русской культуры отчеркнутый Толстым фрагмент, на полях которого он выставил 5 баллов и два плюса (5++). Важен потому, что знаменует солидарность Толстого и Гоголя в понимании главной задачи века: пробудить от сна «истинное русское чувство», дабы испросить у Бога «Гнева и Любви».

Как видим, Толстому оказалась сродни гоголевская тоска по «нашей удали», «решимости и отваге», «нашей крепости и силе». Сближала его с Гоголем и убежденность в том, что без истинного служения Богу нет и не может быть истинного художника. Толстой отчеркнул заключительный абзац письма, в котором прозвучала эта мысль, и на полях выставил пять баллов.

В четырех «Письмах к разным людям по поводу „Мертвых душ“» Гоголь предпринял попытку объясниться с читателями и критиками поэмы. Особенно примечательно в этом плане было второе письмо, в котором он будто оправдывался за включение в ткань прозаического произведения лирических отступлений — тех самых, которые вызывают неописуемый восторг у живущих спустя два столетия россиян. Но многим читателям гоголевской эпохи они казались излишеством, признаком художественного несовершенства. Но главные нападки шли по направлению неприятия высказанных в этих отступлениях идей.

Второе Письмо поражало глубиной затронутой в нем проблемы. Писатель, обратившись к современникам, поставил перед ними вопрос: почему при таком природном богатстве Россия, несмотря на все усилия Петра I и других императоров и их сподвижников, остается страной неухоженной, нищей, лишенной благодати земного устройства?

Причину бедности и неустроенности он увидел не столько в ошибках правительства, сколько в небрежительном отношении россиянина к жизни своего отечества, в его гражданской индифферентности, личной безответственности. Перечисляя многочисленные примеры тому, он сделал вывод:

Толстой перечеркнул текст Второго Письма в 1887 г. и никак не отреагировал на него в 1909-м. Казалось, гоголевская мысль о пробуждении в человеке потребности служить не себе, а людям, жить для счастья других должна была бы получить от него одобрение. Но этого не случилось. Почему? Ответ — в финальной части Письма.

«Всякое званье и место требует богатырства», великое поприще, «которое никому из других народов теперь невозможно», ждет русского человека, русского богатыря.

В 1880-е годы Толстой уже твердо придерживался иного убеждения, что никакие внешние формы преобразования действительности, как и участия человека в них, не способны изменить мир к лучшему. Только через внутреннее самосовершенствование, через следование идеалам Христа лежит путь к возрождению человека и человечества.

Именно с этих позиций Толстой подошел к анализу трех других Писем Гоголя «по поводу „Мертвых душ“».

Читая Первое Письмо в 1887 г., он перечеркнул весь его текст, кроме 13 строк, которые отчеркнул и на полях возле них выставил оценку 5.

Текст, который выше выделен полужирным курсивом, Толстой в 1909 г. отчеркнул и на полях возле него поставил знак NB (4, 80), так же знаком NB и отчеркиванием он выделил еще один фрагмент текста:

Критический, почти самобичующий взгляд Гоголя на себя и свои сочинения не мог не вызвать в Толстом одобрения и сочувствия. Он сам часто шел по этому пути, испытывая недовольство собой и благодарность к тем, кто помогал ему в творческом процессе. Став при жизни классиком, сознавая это, Толстой между тем ни на минуту не расставался с внутренним критиком. Недовольство в работе порой зашкаливало до такой степени, что многие шедевры увидели свет только после его смерти.

Читая Третье Письмо в 1887 г., он не нашел в нем ничего примечательного, перечеркнул весь текст, возле названия вывел 0.

В 1909 г. при чтении этого Письма он выделил только один фрагмент, но в нем содержалось самое сокровенное признание Гоголя:

Отчеркнув этот текст, Толстой на полях поставил знак NB.

«…желание быть лучшим…». Лучшим не в значении «самым лучшим», а в значении «сегодня лучше, чем вчера». Стремление Гоголя к самосовершенствованию, к росту душевной доброты было понятно и бесконечно дорого Толстому, ибо он сам и его многие герои пребывали в постоянном духовном развитии.

Особый интерес у Толстого вызвало Четвертое Письмо, последнее из цикла «по поводу „Мертвых душ“». Гоголь эскизно обозначил причины сожжения второго тома, указав прежде всего на односторонность и потому художественную неубедительность созданных им положительных героев:

Читая это Письмо в 1887 г., Толстой подчеркнул слова: «Смотрите, немцы: мы лучше вас!» и рядом с ними поставил оценку 5. Толстому было близко гоголевское предупреждение молодежи относительно преждевременности хвастовства «русскими доблестями». Последнее утверждение нашло подкрепление в пометке Толстого (отчеркнуто на полях), сделанной при чтении этого Письма за год до смерти:

Письмо в целом произвело на него сильное впечатление, и он в 1887 г. отметил его высшим баллом — 5. Толстому претил любой шаг в сторону выпячивание национальных достоинств на фоне сравнения с другими нациями.

Такое же сильное впечатление сохранилось и при чтении Четвертого Письма в 1909 г. Толстого не могла не взволновать позиция Гоголя-человека, который незадолго до смерти, зная, что уныние и тоска в православии относимы к грехам, счел их за меньшее зло, нежели бесовскую самонадеянность:

Ощущая себя физически нездоровым, Гоголь необычайно был крепок духом. Он меньше всего думал о своей писательской карьере. Пафос последних лет жизни был направлен на нравственное очищение души и исполнение предначертанного на небесах смысла жизни. Толстой дважды отчеркнул фрагмент, содержащий подобные мысли Гоголя, и на полях возле отчеркнутых слов поставил свой излюбленный знак NB (отметь: хорошо):

Откуда столь категорически звучащий призыв Гоголя в названии письма к графу А. П. Толстому? Откуда такая страсть и патетика в рассуждениях писателя на эту тему? К кому обращены эти слова? Ведь не только к его сиятельству?

Круг вопросов вполне объясним, если вспомнить «Повесть о капитане Копейкине» из «Мертвых душ» — герое Отечественной войны 1812 г., оказавшемся в нищете и забвении, «маленького человека» из повести «Шинель», трагические судьбы русских поэтов: Пушкина, Лермонтова, Кольцова, страдающих от несвободы и бедности художников и композиторов, среди которых у Гоголя были друзья, властителей, забывших о сострадании к ближнему, богатых, равнодушно взирающих на горе нищих и измученных жизнью людей, ненасытных чиновников, способствующих не процветанию, а одичанию России, массовый голод, сопряженный с отчаянием, болезнями, преждевременной смертью, маловерием.

Выход из этой ситуации Гоголь увидел в христианской этике любви.

«Один Христос, — писал он, — принес и возвестил нам тайну, что в любви к братьям получаем любовь к Богу. Стоит только полюбить их так, как приказал Христос, и сама собой выйдет в итоге любовь к Богу Самому. Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям» (4, 94).

Лев Толстой познакомился с этим письмом только в 1909 г. Это было связано с тем, что оно, как и ряд других писем, по цензурным соображениям не вошло в издание 1857 г., с которым Толстой имел дело в конце восьмидесятых годов. Рассуждения Гоголя о любви к России получили от Толстого всего один балл.

Но выше цитируемый отрывок он воспринял с воодушевлением. На полях оценил фрагмент пятью баллами и знаком NB. Толстой принял исходный тезис Гоголя: через любовь к брату с нами говорит Сам Бог.

Но как только Гоголь озвучил связь божественной природы человека с божественной сущностью России, Толстой незамедлительно возле выделенных ниже гоголевских слов на полях поставил знак вопроса (?):

Гоголь настаивал на всеобъемлющей любви русского человека к России.

«В один потрясающий вопль», по мысли Гоголя, слились «крики на бесчинства, неправды и взятки». Сострадание есть только начало любви.

И как вывод — выстроенная Гоголем триада, в которой он по-своему определил иерархическую зависимость между людьми, отечеством и Богом:

Поздний Толстой, как известно, между Человеком и Богом не ставил никаких посредников — ни ближнего, ни государство, ни церковь, ни даже отечество. От рождения человек наделен даром Бога «любить и быть любимым» и через христианское служение людям призван исполнять волю Бога, служить Ему, а не государству или нации.

Таким подходом к проблеме и был продиктован весьма низкий балл, выставленный Толстым Гоголю за его рассуждения в письме «Надо любить Россию».

Но один балл был дан — за мысль о любви к Богу через любовь к братьям.

В этом сказалась духовная общность двух гениев русской культуры.

Еще меньший интерес у Толстого вызвало Письмо Гоголя «Нужно проездиться по России». Ни одной пометки, а в конце текста выставлен всего один балл — единица, однако не ноль.

Людей образованных Гоголь призвал к мессианской деятельности. Подобно монахам, они должны разойтись по разным уголкам российской земли, чтобы нести в народ и провинцию дух правды и просвещения.

Гоголь очертил огромное поле деятельности для страдающих за Россию и любящих ее. Но для того чтобы помогать ей, надо, писал он,

Советы Гоголя адресату письма, призывы послужить вновь России на общественном поприще, странствуя и поучая современников, вряд ли могли взволновать Толстого: не потому, что он не готов был к путешествию (он совершил его за десять дней до смерти), а потому, что предлагал каждому человеку начать с себя, с того, чтобы в себе услышать глас Божий и укоры совести, самому отыскивать пути движения к идеалу. Мессианство и просветительство отошли на второй план.

Но балл Гоголь все же заслужил: за мысль о том, что призывал на реальную жизнь взглянуть «высшим взглядом христианина».

Нулевыми баллами Толстой оценил Письма «Что такое губернаторша» (в издании 1857 г. глава была изъята цензурой) и «Русский помещик», но с той лишь разницей, что в конце первого повествования, с которым он познакомился в 1909 г. и которое не могло не вызвать скуки из-за обилия советов и наставлений в адрес губернаторши, в конце текста после 0 поставил плюс (4, 118). Мотивировка, возможно, была вызвана необычной концовкой Письма. В ней прозвучала близкая духовным искания Толстого установка на борьбу с собственными пороками, в результате которой автор текста «просветлел духом» и «приобрел наконец любовь к людям не мечтательную, но существенную».

Глава о русском помещике в 1887 г. была целиком перечеркнута, а в 1909 г. получила 0 без всякого плюса. Отторжение мыслей Гоголя обозначилось в самом начале статьи. Он отчеркнул 7 строк и на полях подле них поставил знак вопроса:

Толстому подобная постановка проблемы не могла не показаться дикой. Никакой связи между замыслом Бога и властью помещика над мужиками и бабами он не находил. Не вызвал восторга и взгляд Гоголя на то, как достичь гармонии в отношениях между барином и людьми труда.

Но что примечательно: в тексте есть предложения относительно трудовой, земледельческой по своей направленности, деятельности барина, его справедливого суда, организации школы для детей — не ради забавы, а для развития любознательности души, возжелавшей прикоснуться к Божественным книгам. Все это созвучно тому, что нашло отражение в жизни самого Толстого и его героев (Нехлюдов, Константин Левин). Может быть, это отчасти было навеяно гоголевскими страницами. Ведь «Выбранными местами…», как уже отмечалось, он восхищался с молодых лет.

Поздний Толстой восставал против государства как аппарата насилия небольшой группы людей, находящейся у власти, над народом и личностью человека, отсюда проистекало его далеко не патетическое отношение к словосочетанию «Российское государство» и слову «Россия». Но это отнюдь не означало, что он мыслил себя вне российского пространства. Пребывая в нем, он одновременно ощущал себя гражданином мира.

Л. Н. Толстой в рабочем кабинете. Ясная Поляна. 1909 г.

Читая в 1909 г. Письмо «Страхи и ужасы России», Толстой выделил те фрагменты в гоголевском тексте, которые свидетельствовали о социально-нравственном конфликте между Россией и Западом. Россия уже кипела гневом людей на жестокий, безбожный порядок вещей, «страхи» и «ужасы» в ней приводили к мысли о бегстве из страны. Только неясен был вопрос: «Куда бежать?»

Выделенный нами выше жирным курсивом текст произвел на Толстого сильное впечатление, и он, отчеркнув его, на полях слева поставив знак NB.

В поздних трактатах Толстой ужасы социальной действительности — бедность, нищету, голод, бесконечные войны, ханжество и ложь, тюрьмы и эшафоты — относил к жизни всего человечества, и потому его удивляла та часть русского общества, которая не переставая восхищалась «благоустроенными государствами», стремилась «от них все перенимать и приспосабливать к себе».

Слова Гоголя «в России еще брезжит свет, есть еще пути и дороги к спасенью» Толстой отнес бы ко всему человечеству, но при этом верил, что духовное пробуждение должно начаться со славянских народов (см. «Славянскому съезду Софии», 1910; т. 38, с. 175–176).

В Письме Гоголя о страхах и ужасах России Толстого явно не устроила позиция предшественника относительно того, что духовное прозрение человека должно совершаться в государстве и для государства.

Далее у Гоголя последовало развитие этой мысли.

Толстой обратил на это внимание, отчеркнул несколько строк (они выделены мною курсивом. — В.Р.), а на полях возле них поставил знак вопроса — знак несогласия:

Несогласие было вызвано тем, что Толстой не считал возможным одновременно служить делу Христа и делу государства, которое, по его убеждению, являя собой насилие над народом и человеком, жестоко в своей основе.

Такой же знак вопроса как знак несогласия был поставлен Толстым и в Письме «Занимающему свое место». Оно тоже по цензурным причинам не вошло в собрание сочинений 1857 г. Толстой познакомился с ним только в 1909 г.

Как и Гоголь, Толстой утверждал, что без веры в Христа и исполнения Его воли нет истинной жизни. Эту мысль он отчеркнул в тексте Письма:

Знак же вопроса (в данном случае несогласия) появился на полях гоголевского текста, в котором речь шла о предопределении действий государя волеизъявлением «Самого Бога».

На протяжении многих десятилетий Толстой отстаивал мысль о том, что духовное рождение человека совершается не в государстве, не для государства и не по воле государя, а в душе самого человека, когда ею овладевает христианская любовь к ближнему, потребность служить ему и Богу.

Для Толстого Гоголь — «русский Паскаль», а для Гоголя русский человек в его духовном развитии — мудрец жизни. Вот как он писал об этом в Письме «Страхи и ужасы России»:

Гоголь сумел эскизно очертить путь движения человека к христианскому пробуждению. Буквально на двух страницах обозначил то, что потом заняло не одну главу в предсмертной книге Толстого «Путь жизни».

Толстой, читая Письмо «Страхи и ужасы России», отчеркнул два больших массива строк, на полях которых поставил два знака NB.

Первый отрывок призывал читателя «заглянуть всякому из нас в свою собственную душу» и пойти по пути борьбы с собственными пороками, а второй, предлагая «в несколько раз больше смутиться от того, что внутри нас самих, нежели от того, что вне и вокруг нас», выводил на просторы мудрого общения и поведения в мире и на миру.

Нельзя не почувствовать, что многое в этом письме оказалось созвучно мыслям и чувствам Толстого: восприятие России и Запада, вера в русского человека, понимание многообразия русских характеров, формы и способы духовной жизни, мудрость веков как результат духовных исканий представителей разных социальных слоев русского общества.

Однако есть и расхождения, на них указали поставленные Толстым знаки вопроса.

Гоголь считал государеву власть идущей от воли Бога, с волей «небесного Кормчего» он связывал и поведение государева чиновника.

Толстому такие скрепы были не по душе. Он мыслил человека существом свободным, исходившим в исканиях смысла жизни из внутреннего понимания своего духовного предназначения. Не рабское служение в аппарате насилия, а исполнение воли Бога, Хозяина жизни, как любил часто говорить Толстой.

Выставив в конце Письма «Страхи и ужасы России» 4 балла, Толстой провел грань между собой и Гоголем в этом вопросе.

В конце Письма «Занимающему свое место» Толстой выставил только один балл — единицу. Несмотря на поддержанную им гоголевскую мысль о важности христианского служения человека, он отверг весь текст Письма, в котором автор наивно связывал высоты христианских аспектов власти с судьбой русского дворянства и царя-батюшки, Божьего посланника.

Нет ничего удивительного в том, что рассуждения Гоголя «о нашей Церкви и духовенстве» (два письма) были отторгнуты Толстым как в 1887 г. (оба текста были целиком перечеркнуты; 3, 357–360), так и в 1909 г. (в конце каждого из писем Толстой выставил нулевой балл (4; 358, 360). Он был уверен в том, что между человеком и Богом не должно быть посредников, в том числе Церкви.

Веруя в Бога, Толстой воспринимал Христа как идеал человека, как Пророка, принесшего в мир Новый Завет — Божественные заповеди, открывшие людям суть веры в Бога и смысл жизни. В нем Бог проявил себя в полную силу. Он идеал, к которому каждый человек должен приблизиться, но достичь его невозможно: движение к нему вечно.

Расхождение в понимании сущности Христа и Церкви подобно пропасти, но ведь что-то в религиозном плане должно было роднить Толстого с Гоголем? Ведь есть же какая-то закономерность в неоднократном чтении Толстым «Выбранных мест…» и в его поименовании Гоголя «Русским Паскалем»?

Прежде всего заметим, что в раздумьях Гоголя о церкви и духовенстве миряне (русский народ, россияне) предстали не в возвышенных, а в мрачно-тусклых тонах. Они далеки от православной жизни, они чуть ли не трупы на фоне живого дерева Русской Православной Церкви. Им надо приложить все силы для того, чтобы просияла правда и истина Православия. Но они способны совершить сей подвиг и тем самым посрамить католическую Европу.

В своей Переписке Гоголь попытался отвести нападки Европы на «нашу Церковь» (Православную церковь в России. — В.Р.). Он был убежден, что ни распространение брошюрок, ни миссионерство, как это принято у «римско-католических попов», ни даже духовное возвышение русского священника до «бесстрастия небесного» не могут вывести «нашу Церковь» на путь истинного христианского благочестия. Она нуждается в подвиге всего русского народа, в искреннем и достойном служении русского человека Богу и ей.

Но как недостойному стать достойным? «Исполняет ли всяк… как следует свой долг»? Каким должен быть человек, совершая движение по духовной лестнице вверх?

Гоголь попытался ответить на эти и другие проблемы внутренней жизни человека. Ответил фрагментарно, но это вполне устроило Толстого, автора грандиозных книг не только в собственно религиозной сфере, но и в области мировой афористики.

Читая письмо о спорах, Толстой отчеркнул, а потом зачеркнул первые 35 строк, в которых Гоголь довольно четко определил свое отношение к разногласиям борющихся между собой идеологий:

Вывод Гоголя актуален и сегодня, но для читающего Толстого важнее оказалась вторая часть письма, где Гоголь предупреждал человека от запальчивости, горячности, гнева в споре, о недопустимости участия в споре старому человеку.

В 1887 г. Толстой, как он сам свидетельствовал, «отчеркнул то, что „пропустить“», и оставил не зачеркнутым то, что можно было бы рекомендовать для издательства «Посредник». На странице 375 имеется свидетельство правки Толстого: выставленные им цифры над теми словами, с которых дóлжно цитировать отрывок и которые дóлжно поменять местами:

В 1909 г. Толстой избрал другой принцип. Он очеркивал то, что ему нравилось и что могло быть полезным при составлении свода мыслей мудрых людей. Так, на стр. 54 им были отчеркнуты 9 строк, возле которых своей рукой он написал: «О спорах»:

Толстой эти раздумья Гоголя о споре приметил раньше и включил их в книгу афоризмов мудрых людей. Но при этом он подверг гоголевский текст сокращению, убрав из него конкретику (см. выше подчеркнутые слова) ради того, чтобы придать ему универсальную значимость.

«Круг чтения» (1904–1908):

5 января

«На каждый день»: 25 декабря (44, 376). «Путь жизни»: 45, 358.

В 1909 г. Толстой отчеркнул и 14 финальных строк письма о спорах, а в конце текста выставил 4 балла.

Толстому импонировала мысль о благостном слове, исходящем из уст старика, менее всего ему хотелось оказаться в ситуации «скверного старикашки». Отсюда концентрация внимания на этой мысли. Однако, думаю, благостные слова о том, кем должен быть старец и «что седина есть уже святыня» Толстой не мог не отнести к излишней экзальтации Гоголя, отсюда не 5, а 4 балла.

Внимание Толстого к фрагменту «Споры» было вполне закономерным. На протяжении всей своей жизни он уговаривал себя ни с кем не спорить, однако публицистический темперамент брал верх над уговорами. Потом шли раскаяния, слезы оттого, что не совладал с собой, потребность в прощении и сам акт испрашивания прощения. Но чем ближе к старости, тем острее чувство стыда от несовершенства натуры, большая потребность в христианском истолковании сущности диалога между людьми, тем ближе к пониманию гоголевского призыва: возвестить истину «благоуханием душ наших».

В финале письма «Чем может быть жена для мужа в простом домашнем быту, при нынешнем порядке вещей в России», размышляя о месте жены для мужа, Гоголь огласил печальный приговор своему современнику:

Однако в женщине, в отличие от мужчины, по убеждению писателя, есть энергия силы, которая способна помочь ей выйти из состояния прозябания.

Выводам письма предшествовали сначала советы о том, как правильно тратить деньги, потом о том, каким должен быть муж — служитель отечества, и как должна поддерживать его жена.

Известно, что Толстой в зрелые годы стремился быть богатым, знал цену деньгам и порой проявлял скупость. Известно и то, что постепенно он преодолевал в себе этот, как ему казалось, недостаток и даже в поздние годы отказался от гонораров за свои произведения. Жена же его, Софья Андреевна, напротив, с годами проявляла все большую слабость к богатству и приобрела опыт весьма расчетливой и успешной хозяйки.

Письмо Гоголя показалось ему малоувлекательным. В 1887 г. он перечеркнул весь текст, посчитав его не заслуживающим публикации в издательстве «Посредник». Но в 1909 г. в конце письма выставил один балл. Предположу причину такой оценки. Толстой сам ощущал себя в семье человеком далеко не свободным, и ему не всегда удавалось произнести слово «нет». В обществе все резче звучал женский вопрос, все чаще требовали власти «бессильной женщины» над «сильным» мужчиной. Толстой вполне мог сказать, как Гоголь, только заменив «Россию» на человечество: «Никто теперь в мире не умеет сказать самому себе этого твердого „нет“. Нигде я не вижу мужа». В последние годы жизни Толстой ощущал себя пойманным в капкан семейной жизни. Но внутри него зрела потребность освободиться от этой зависимости.

В 1887 г. Толстой целиком перечеркнул письмо Гоголя о сельском суде и расправе (3, 430–431). В 1909 г. он отчеркнул большой фрагмент текста этого письма (см. ниже) и на полях, поставив знак NB (отметь: хорошо. — В.Р.), подчеркнул его два раза.

С юности Толстому пришлось сталкиваться с проблемами суда барина над крестьянами, часто бывать на сходах мужиков, где решались в том числе вопросы наказания и прощения провинившихся. В зрелые годы Толстой, будучи мировым посредником, отстаивал интересы крестьян, защищал невинных в судах, страдал, когда приговор был суров и несправедлив. Он вполне заслуженно считал себя адвокатом стомиллионного русского крестьянства. Как художник, с потрясающей силой воссоздал образы и судьбы героев, невинно осужденных людским судом, но не утративших веру в суд Божий. Ему близка была мысль о вине каждого живущего на этой земле человека в ее универсальном контексте. Эта мысль привела его к пониманию христианского посыла — нет в мире виноватых. В конце жизненного пути он задумал написать произведение на эту тему. Начал работу, но не успел закончить.

Справедливость гоголевских суждений была очевидной и не могла не восхитить Толстого.

При чтении послания «Близорукому приятелю» в 1887 г. Толстой проявил равнодушие. Весь текст перечеркнул как не нужный для публикации в книжке «Посредника» и оценил его тремя баллами (3, 433–434).

Но в 1909 г. Толстой резко изменил свое отношение к этому Письму. Он не только отметил его пятью баллами (3, 147), но и особо выделил в тексте Письма наиболее важную, с его точки зрения, мысль. В чем же причина произошедшей метаморфозы?

В Письме Гоголь прямо, без всякого скрытого подтекста, объяснился с представителем русской элиты, которого назвал «близоруким приятелем». «Приятель» таков, что

«не смог войти до сих пор в собственный ум свой, который мог бы самобытно развиться»;

вооруженный «взглядом современной близорукости», «позабыл даже своеобразность каждого народа», что «Россия не Франция», а «элементы французские — не русские»;

«загромоздил сором свой ум, действительно замечательный и великий, и сделал его чужестранцем самому себе», «горд чужим, мертвым умом», выдал его за свой;

основал мысли свои «о финансах …на чтенье иностранных книг да на английских журналах, а потому суть мертвые мысли».

«Приятель» — довольно карьерная личность, со своими прожектами, мечтой о государственном продвижении, но Гоголь увидел в его «нынешних проектах… скорее боязнь, нежели предусмотрительность» (4, 146–147).

Безусловно, смысл отчеркнутых и подчеркнутых Толстым предложений тесно связан с нравственно-религиозными установками обоих писателей. Во-первых, потому, что в них была четко обозначена граница категории сущего: жизнь субъекта (человека, народа, государства) протекает только в настоящем, и, во-вторых, потому, что Сам Бог велит человеку заботиться о настоящем, прежде всего с Богом надо соизмерять свои чувства, мысли, поступки, свой выбор свободы.

Близок Толстому и пафос Гоголя относительно тех, кто, не зная народа, бросал на него и его историю высокомерный взгляд. Таких, по мысли обоих писателей, может исправить «или какое-нибудь несчастие, или потрясение», а может, и могила не исправит…

О, как часто прибегали к этим «оплеухам» в своем творчестве Гоголь и Толстой. Каждый художник по-своему осуществлял этот процесс «выламывания» героя из царства высокомерия и тщеславия, лжи, лицемерия, сословной жестокости.

Как подчас не хватает подобных «оплеух» в наше время.

Письмо «Близорукому приятелю» содержало протест против гордыни, самолюбия, возвышения чиновника, деятеля культуры, члена правительства над народом, в нем слышался призыв к нравственному покаянию и нравственному совершенствованию. Разница в оценках Толстого (три и пять баллов) — это разница эпох. В 80-е годы жизнь, казалось, еще вся впереди, на склоне лет, за год до смерти, она измерялась настоящим.

Адресат письма «О помощи бедным», А. О. Смирнова, увидела «глупость петербургской молодежи» в преподнесении «золотых венков и кубков чужеземным певцам и актрисам в то самое время, когда в России голодают целиком губернии» (3, 347). Гоголь полагал, что все это происходит «не от глупости и не от ожесточения сердец, даже и не от легкомыслия», а от «всем нам общей человеческой беспечности». Ему казалось, что и молодежь поступала так потому, что была отчуждена от несчастий и ужасов, производимых голодом. Обоснованно Гоголь поставил вопрос и о том, как должны учитываться пожертвования для голодающих — не только с точки зрения распределения помощи между крестьянами, но и контроля за действиями русского мужика.

«Русский человек, — утверждал он с прискорбием, — способен на все крайности: увидя, что с полученными небольшими деньгами он не может вести жизнь, как прежде, он с горя может прокутить вдруг то, что ему дано на долговременное содержанье» (3, 348).

Читая это Письмо в 1887 г., Толстой не мог не видеть всевластия бедности в жизни крестьян. Общий пафос рассуждений Гоголя о помощи голодающим был ему близок. Потому он и выставил 4 балла возле названия Письма (3. 347).

Через несколько лет Толстой возглавил движение в России и мире по оказанию помощи голодающим.

О причинах этого массового явления и о том, как выйти из сложившейся ситуации, он рассказал в ряде своих работ, посвященных проблеме голода. Мотивировки, указанные Гоголем, были наивны, с точки зрения Толстого. Наивно было и утверждение автора Письма относительно доминирующей роли священника в вопросах борьбы с голодом. Именно Толстому и его единомышленникам и сподвижникам суждено было в 1890-х годах совершить подвиг по спасению сотен тысяч жизней русских крестьян, открыть новые формы трудовой деятельности народа, которые могли бы уберечь его в дальнейшем от голода и нищеты.

Естественно, что в 1909 г. Толстой взглянул на Письмо «О помощи бедным» другими глазами. Не отрицая пафоса статьи, он оценил само ее содержание двумя баллами, которые выставил в конце работы после слов:

Оказалось, не только «они одни…».

Маленькое Письмо, но оба раза оно вызывало в душе Толстого добрые ответные чувства. В 1887 г. после названия он выставил 5 баллов. Правда, отчеркнул, а потом перечеркнул последние два предложения:

Служение избранным, созерцающим «во всем величии Его славу», и уж тем более целование «святых их ног» могло вызвать в Толстом только резкое неприятие. Церковное чинопочитание было для него так же неприемлемо, как и чинушество в коридорах власти.

Однако в 1909 г. эта концовка Письма осталась вне поля зрения Толстого. Его зоркий читательский взгляд привлекло другое рассуждение Гоголя — о «равном воздаянии» всех людей, пришедших на эту землю. Толстой отчеркнул довольно большой фрагмент в начале текста и на полях возле него поставил 5 с тремя плюсами (5+++).

Перед Богом все равны: «царь ли» или «последний нищий». Таков был ответ двух великих русских художников богатым и сильным мира сего: дабы не думали, что им первым суждено войти в Царство Небесное.

Письмо Гоголя «Христианин идет вперед» относится к тем текстам, которые были наиболее созвучны нравственно-религиозным устремлениям Толстого, и потому он выставил высокие баллы: 5+ в 1887-м (после заглавия; 3, 376) и 5 (в конце Письма; 4, 57) в 1909-м. Последнее чтение не удостоилось плюса, но оно имело другую особенность: весь текст Письма практически был испещрен пометками Толстого.

Уже в начале, читая раздумья Гоголя о вечном ученичестве христианина, он очеркнул карандашом 7 строк и на полях подле них поставил два знака NB:

Позже мысль Гоголя о постоянном ученичестве христианина, всегда идущего вперед в своем духовном развитии, Толстой обработал по-своему и включил в собрание мудрых мыслей: ученик и учитель предстали как одно целое в его извечном приближении к идеалу Христа:

«Христианин не может быть только учителем или только учеником, он всегда то и другое вместе, а потому он всегда идет вперед, и нет для него конца совершенствованию.

Считай себя каждый не иначе, как школьником и учеником. Не думай, чтобы ты был стар, чтобы учиться, что ты дошел до настоящей зрелости и развития и что характер и душа твоя уже таковы, какими должны быть, и не могут быть лучшими. Для христианина нет оконченного курса: он до самого гроба ученик. По Гоголю» (Круг чтения. 13 ноября. Т. 42, 251; На каждый день. 22 июля. Т. 44, 49).

По ходу чтения Толстой отчеркнул целиком и гоголевское сравнение двух битв человеческих: одной рукоплескают люди, другой — небеса. Первая угасает быстро, с ней уходит и «сила стремящая», вторая, овладевая христианином, никогда не покидает его, напротив, с годами становится еще более мощной. В ниже цитируемом тексте подчеркнул слова «еще возбуждаются беспрестанно», а на полях поставил знак NB.

Толстой, как и Гоголь, хотел видеть Человека алчущим «жизненной битвы» с собственными недостатками, ибо она придавала ему новые силы для борьбы, поддерживала в нем «желанье быть лучшим и заслужить рукоплесканье на небесах».

Но Гоголь не только призывал жить по законам совершенствования души, но и пытался указать современнику на те стороны человеческой природы, которые нуждались в развитии и без которых трудно по-настоящему служить Богу и ближнему. Ему казался важным переход от ума к разуму, а потом и к мудрости. О необходимости такого перехода не раз писал Лев Толстой, поэтому он отчеркнул гоголевские рассуждения на эту тему, но остался недоволен финалом рассуждений.

Ум как способность к логическим операциям, Разум как высшая способность, дающая победу над страстями, мудрость — «высшая благодать небесная», которую дает «нам один Христос».

Мысли, подчеркнутые в конце текста, Толстой зачеркнул. Он не стал придираться к определениям ума и разума, но категорически не согласился с тем, что мудрость «может дать нам один Христос» и что она «есть дело высшей благодати небесной». Царство мудрости огромно, в мире не так много мудрецов, но это не только Иисус Христос. Также и к «небесной благодати» нельзя свести всю мудрость, ибо она часто рождалась в социальном, порой трагическом, опыте человечества.

Гоголь, призвав человека к молению о нисхождении с небес Божественной мудрости, понимал, что прежде всего сам человек должен быть готов ко встрече с «небесной хозяйкой». Он должен развить в себе ум и разум, возвести «душу свою до голубиного незлобия», убрать «всё внутри себя до возможнейшей чистоты». Толстой очеркнул эти мысли и нижеприведенные строки в 1909 г.; в этом же фрагменте Письма подчеркнул несколько строк (в тексте они тоже подчеркнуты. — В.Р.); а в 1887 г. на полях возле выделенных мною полужирным курсивом строк поставил оценку 5 (3, 378):

С приходом мудрости для человека начнется небесная жизнь, он постигнет всю сладость вечного ученичества, во всем и всегда из самого простого научится извлекать мудрость. Христианин всегда должен стремиться к совершенству, так как всегда видит в себе недостатки.

Таково родство душ Гоголя и Толстого в этом непростом вопросе: что значит быть христианином? Вспоминается мысль Толстого о том, что человек не озеро, а река… Вечное движение вперед — к духовному океану, ради того, чтобы возвести себя «до голубиного незлобия», убрав «всё внутри себя до возможнейшей чистоты».

В Письме «Советы» ожидаемого чуда не произошло: казалось бы, советы должны были литься как из рога изобилия, но этого не случилось. Напротив, Гоголь сразу же обратил внимание читателей на то, что «со всеми близкими» его душе «случились в это время внутренние события и потрясения» и все они обратились к нему, «требуя помощи и совета».

Какую помощь и какой совет Гоголь предложил современникам?

Письмо начинается с мысли о добывании крупиц мудрости через жизненный опыт, через страдание и горе. Мысль эта оказалась созвучной духовным исканиям Толстого, и он отчеркнул текст, наградил его двумя знаками NB, затем, слегка отредактировав, включил в созданные им книги афоризмов:

Однако эти рассуждения о мудрости, рождающейся в страданиях, не содержали в себе ответа на поставленный вопрос. Главный совет Гоголя был впереди. Сначала он предложил познавшему мудрость взять на себя миссию учительства:

Толстой, отчеркнувший практически весь текст Письма, этот фрагмент не осчастливил своей пометкой. Зато следующий за ним текст, собственно финал Письма, был отчеркнут целиком. В нем и содержался тот ответ, то сокровенное, что больше всего мучило Гоголя и за что Толстой в 1887 г. поставил 5 баллов рядом с заглавием Письма (3, 393), а при последнем чтении в конце текста выставил 5+ (4, 76).

Главный совет Гоголя состоял в указании на важность духовного роста человека через постоянное самоочищение. Такое ви́дение нравственной жизни человека было дорого Толстому. Так же, как и Гоголь, он понимал, что крупицы мудрости даются в страданиях, что ее не дóлжно скрывать от других, но при этом ни на минуту нельзя забывать: начинать надо с себя, с самоочищения души и тела, а потом стараться помогать тем, кто вступил на этот нелегкий путь самовоспитания и нравственного самосовершенствования.

«Стань прежде сам почище душою» (4, 76).

Путь самоочищения бесконечен, трудности очевидны, и сам человек не всегда может справиться с ними. Безусловно, из души самого человека, этой частицы Божественного, проистекает немало «общего добра», но человек не всесилен, ему необходимо в своем духовном развитии опереться на устойчивые принципы жизни, важно познать цель своего предназначения и служения людям. В этой связи Гоголь в Письме к В. А. Жуковскому попытался указать на особенность Просвещения в России.

Гоголь был убежден, что русского человека из темного царства на дорогу духовного Просвещения способна вывести только Православная Церковь.

Толстой думал иначе. Он не мог принять мысли Гоголя о том, что только «Церковь Православная несет в себе дух просвещения». Поэтому Письмо на эту тематику как в 1887-м, так и в 1909 годах вызвало у него отторжение: в первом случае это проявилось в перечеркивании всего текста (3, 395–397), во втором — в выставленном балле 0+ (4, 79).

Понятно и появление + (плюса) рядом с нолем.

У Толстого круг источников, связанных с просвещением человека и народа, был более широк, нежели у Гоголя, и всё, что входило в этот круг, призвано было служить главной цели: христианской акцентировке избранных для просвещения источников. Но обоим была понятна сама суть просвещения, которая, безусловно, присуща была природе русского художественного гения.

Свет этот должен пройти через душу человека, врачуя и его тело. О трудностях духовного преображения («рождения духом» — на языке Толстого) Гоголь писал в «Напутствии». Свое восприятие этого Письма в 1887 г. Толстой оценил тремя баллами.

Годом ранее он закончил работу над повестью «Смерть Ивана Ильича», в которой было описано пробуждение к живой жизни души прокурора. Гоголь избрал другой угол изображения проблемы: предметом его раздумий стал не прозревающий на смертном одре чиновник, а человек с «нежной душою», «возвышенными чувствами», и ему тяжело жить посреди таких «грубых, неуклюжих людей», «бесчувственное, топорное прикосновение» которых «в силах разбить, даже без их ведома, лучшую драгоценность сердечную, медвежьей лапой ударить по тончайшим струнам душевным», тяжело жить, видя «ежедневно происходящие мерзости и терпеть презренье от презренных» (3, 435).

По мысли Гоголя, это только начало. В дальнейшем человека искреннего и чистого душой ждут еще большие испытания: «оскорблений… будет еще больше». Предстоит «сильнейшая» борьба «со взяточниками, подлецами всех сортов», клеветниками, лжедоносчиками — «бесстыднейшими людьми, для которых ничего нет святого», которые готовы «подписаться под чужую руку, дерзнуть взвести такое ужасное преступление на невинную душу, видеть своими глазами кару, постигшую оклеветанного, и не содрогнуться… о которых один рассказ может лишить навеки сна человека сердобольного» (там же).

В пафосе обоих писателей было немало общего: неприятие жестокости нравов общества, защита интересов нравственно живущей личности, призыв противостоять тому, что мешает раскрыться Божественной сущности человека.

Однако позднего Толстого не могли удовлетворить абстрактные призывы борьбы со злом, и потому, читая в 1909 г. «Напутствие», он возле ниже цитируемых слов поставил знак вопроса:

Далее воинству света и добра, бросающемуся на битву туда, «где пожарче», дóлжно, считал Гоголь, сражаться не с мирным немцем, а воинствующим черкесом…

Такое развитие событий явно было не по душе Толстому. Бороться надо не на поле брани, а прежде всего с самим собой. Иными, отличными от военных, должны быть и сами средства сопротивления злу и насилию. И все же сама идея восстания против «ежедневных мерзостей» была дорога Толстому, и потому в конце письма «Напутствие» он ставит не три (1887), не ноль, а один балл.

27 марта 1858 г. после спора о Христе Толстой, возвратившись домой, набросал фрагмент рассказа (он так и не был написан) «Светлое Христово воскресенье». Пятью днями раньше записал в дневнике:

23 марта утром в Записной книжке попытался определить суть будущего рассказа:

Завязка дошедшего до нас отрывка из неоконченного рассказа такова.

Герой не захотел с друзьями в пасхальную ночь ехать в церковь, сославшись на нездоровье. Однако причина крылась в другом — в отсутствии внутренней потребности стать соучастником ночного торжества.

Фрагмент был построен таким образом, что герой вопреки своему желанию становился свидетелем отношения окружающих людей к Светлому празднику. Он увидел натертые полы, вычищенные замки, напомаженного, особенно гладко выбритого, с необыкновенно блестящими и скрипящими сапогами лакея в доме приятелей; идущих в белых юбках и новых башмаках женщин, «солдата-писаря в новой фуражке и шинели, с женой, шумящей юбками», двух чиновников, двух дам с детьми, несколько дрожек, две кареты, «народ в праздничных одеждах».

Картина общенародной радости воскресила в герое «старое забытое чувство праздника», и он, еще недавно пребывая в состоянии безразличия, «не отдавая отчета зачем», «перегоняя толпы народные» и монахов, поспешил на Кремлевскую площадь, ближе к месту Богослужения.

В Дневнике состояние души Толстого христиански возвышенное: «Зашел в церковь. Хорошо. Христос Воскрес!» (48, 10).

Иное дело — текст в Записной книжке. Здесь уже пунктиром обозначен диссонансный мотив будущего рассказа: герой, познавший истину и, возможно, пребывающий в сомнении, обратился к светлым воспоминаниям юности, наполненным счастьем и верой в Светлое Воскресение.

Нельзя не принять во внимание и тот факт, что к написанию рассказа на евангельскую тему Толстого могло натолкнуть чтение Переписки Гоголя, в частности Письма «Светлое Воскресенье». Как уже было отмечено, он читал «Выбранные места…» осенью 1857 г.

Через 30 лет в июне месяце А. Ф. Кони рассказал Толстому случай из своей практики, который был связан с осуждением женщины, в юности соблазненной и покинутой богатым человеком, который оказался среди присяжных и, узнав в подсудимой соблазненную им девушку, принял твердое решение на ней жениться. Толстой предложил адвокату написать рассказ для «Посредника». Кони согласился, но медлил, и тогда Толстой попросил у него подарить этот сюжет ему. Через год писатель начал работу над «коневской повестью», которая позже переросла в роман «Воскресение».

В этот же период жизни, осенью 1887 г., Толстой перечитал в третий раз «Светлое Воскресенье» Гоголя. Письмо произвело на него сильное впечатление, и он на его страницах сделал многочисленные, в целом положительные, «говорящие» пометки.

Толстой перечеркнул начало Письма, где Гоголь противопоставил два типа отношений русского человека к празднику Святого Воскресения.

Находясь «в чужой земле», русский грустит по России, и ему кажется, что в ней «как-то лучше празднуется этот день».

На Родине «день этот есть день какой-то полусонной беготни и суеты, пустых визитов, умышленных незаставаний друг друга», вместо «радостных встреч».

Гоголевская типология не взволновала Толстого. Видимо, потому, что она была результатом конкретных переживаний автора «Мертвых душ», который долгие годы жил за границей и сполна познал грусть по родине. Но следующие за двумя перечеркнутыми страницами рассуждения Гоголя были отмечены Толстым высшим баллом с тремя плюсами (5+++).

На страницы Письма ворвался общечеловеческий контекст, зазвучали мысли извечного содержания, которые с юности и на протяжении всех лет жизни были близки Толстому, и он не мог не приветствовать их, читая русского Паскаля.

Мечтая о всеединстве любви и всеобщем братстве, автор «Мертвых душ», а позже Лев Толстой понимали, как труден путь человечества к совершенству, как далек человек от сознания и исполнения христианских заветов, как часто абстрактное чувство любви ко всем людям подменяет истинную любовь к ближнему.

Репродукция с портрета Н. В. Гоголя. Худ. А. Иванов. 1841 г.

По сути, в «Выбранных местах…» прозвучала та же оценка земного существования христианства, которую дал Толстой в своем последнем романе. Рядом с торжественным описанием пасхальной ночи Толстой воссоздал сцены отступничества человека и человечества от христианских принципов жизни. «Выгнали на улицу Христа», осквернили храмы Господние неравенством и звоном злата, загнали духовную жизнь человека и общества в полицейский участок, неправедный суд, государство-левиафан.

Толстой при чтении гоголевского Письма «Светлое Воскресение» обратил внимание на те фрагменты текста, которые указывали на причины небрежения человеком и человечеством XIX века основных постулатов христианской этики.

Первую причину Гоголь увидел в непомерной гордости.

А чуть ниже этих слов Толстой отчеркнул гоголевский текст в 4 строки и поставил на полях 5++:

В какой-то степени эта гоголевская мысль получила отзвук на страницах романа «Воскресение» — история отношений между Нехлюдовым и Катюшей.

Далее, на этой же странице, Гоголь подчеркнул важность сострадания и любви к падшему человеку. Толстой выделил два фрагмента.

Л. Н. Толстой. 1909 г.

Сначала он отчеркнул 8 строк и на полях поставил 5 баллов:

Потом очеркнул еще 12 строк и также на полях выставил 5 баллов:

Мотив сострадания и христианская любовь к ближнему, как и мотивы гордыни, озлобленности, с необычайной силой воплотились в художественной ткани последнего романа Толстого, в судьбах его героев, составили основу концепции духовного возрождения человека.

Антонио Дзона. Портрет Н. В. Гоголя. Венеция. 1847

«Другой вид гордости, еще сильнейший первого», Гоголь связал с «гордостью ума». Никогда еще не возрастала она до такой силы, как в девятнадцатом веке.

Гоголь дал довольно резкую характеристику человеку XIX столетия:

«Ничему и ни во что он не верит; только верит в один ум свой. Чего не видит его ум, того для него нет». Нет ни веры, ни Бога. Одно на кону: борьба тщеславий, амбиций, эгоизм своеволия. Гоголь увидел уже образовавшиеся «целые партии, друг друга не видевшие, никаких личных сношений еще не имевшие — и уже друг друга ненавидящие».

Мысль Гоголя, отмеченная Толстым пятью баллами с тремя плюсами, имела для Толстого первостепенное значение. Он много писал о лукавстве ума. Кому-то из-за этой критики ума он казался мракобесом. Такое же обвинение отпускалось и в адрес Гоголя. Но Толстой не побоялся стать на пути века научного прогресса. Безусловно, он был за развитие научных знаний и не призывал человечество к каменному веку. Но он понимал, что развитие науки может идти вразрез с нравственными принципами жизни, что в ней есть немало ученых, способных, исходя из разных мотивов, оправдать зло и насилие, любое движение в сторону похоти.

К примерам заблудшего ума Гоголь причислил культ моды, именно она дала «глупейшие законы миру», «и мир это видит и не смеет ослушаться». Толстой согласился с автором Письма и отчеркнул 6 строк, в которых четко Гоголь обозначил проблему:

На полях возле этого фрагмента текста Толстой поставил 5+++, а последнее предложение (выделено мною полужирным курсивом. — В.Р.) подчеркнул.

Обратил внимание Толстой и на рассуждение Гоголя о том, кто правит в современном мире. На странице 486 отчерком нескольких строк он выразил свою солидарность с Гоголем: миром правят «люди темные».

Л. Н. Толстой. Москва. Хамовники. 1899 г.

В поздних произведениях Толстого, как художественных, так и публицистических, можно найти много примеров, подтверждающих мысль Гоголя о безбожном миропорядке, о власти газетного листка, о лжи, затянувшей болотной тиной чистые родники живой жизни.

Толстой отличался бóльшим оптимизмом, нежели Гоголь. Его трагизм носил эпический характер, но и ему часто было невмоготу видеть, как пелена мертвечины покрывала ростки подлинной жизни.

Возле ниже цитируемых слов из «Светлого Воскресения» Гоголя Толстой потому и поставил восклицательный знак, что и ему была знакома вселенская тоска:

В эпоху Гоголя еще не забыты были те времена, когда Василий Тредиаковский, создатель русского стихосложения, читал свои оды государыне, подползая к ней через весь зал на коленях, Державин едва осмеливался «истину царям с улыбкой говорить» и не раз испытал на себе гнев властителей. Еще болью в сердце отзывались чудовищные убийства великих русских поэтов. Именно после них Гоголь принял эстафету золотого века русской словесности, придав ему новый импульс для развития. Как гений он открыл свой путь движения к нравственной силе искусства, не побоявшись слить воедино красоту и безобразие жизни. В этом движении он не мог не чувствовать себя одиноким. Одолевали физические недуги, под ударами судьбы он испытывал немало страданий, но, несмотря ни на что, не ослабевал духовно, напротив, с каждым годом как писатель, идеолог русской жизни оказывался сильнее сомнений и отчаяния. При чтении его «Переписки с друзьями» будто видишь, как искра веры переходит во вселенский огонь, зажженный Божественным Провидением, и в бесконечно трогательную, полную понимания всех и вся любовь к России.

Именно в такой любви нуждалось отечество, уставшее от крепостной дури, чиновничьего произвола, небрежения к национальному достоинству, несмотря на культивирование в официальных кругах знаменитой триады: самодержавие, православие, народность.

Четыре сферы небесного и земного бытия человечества стали предметом раздумий Гоголя: сущность человека, лик и судьба Родины и народа русского, предназначение художника, вера в Бога и Православную Церковь.

Все эти аспекты жизни нашли отражение в духовных исканиях и творчестве Льва Толстого. Человека он сравнивал с рекой, находящейся в постоянном движении, несущей воды то мутные, то чистые, то падающей с горных вершин, то текущей величаво по долинам бескрайних просторов России, постоянно меняющей свое русло, изобилуемое изгибами и порогами. Толстой сам походил на такую реку.

Он прожил большую жизнь, заложил основы военно-патриотической прозы, восславил подвиг России в Отечественной войне 1812 года, народу до конца своих дней служил верой и правдой, учился мудрости у него, поднялся на небывалую высоту в познании сущности человека, верил в Бога и идеалы Христа. Но, шагнув из века XIX в век XX, он не мог не отразить в своих исканиях слом религиозного традиционного сознания. Более того, он открыл для себя мудрость Востока и попытался найти точки соприкосновения всех религий мира. Теперь русский народ рассматривался им как носитель общечеловеческих христианских истин, а каждый человек воспринимался им как гражданин мира и только потом — как часть своего народа и своей нации.

В поздний период жизни «Переписку с друзьями» Гоголя Толстой читал дважды и оценил ее с позиций тех настроений, которые были ему присущи в читаемый период. Однако всегда и везде восторгался Гоголем-художником («огромный талант»), в 1880-е годы не побоялся сравнить его духовные искания с духовным прозрением Паскаля, но за год до смерти склонился к другим определениям: «небольшой, несмелый, робкий ум». Находил общее в судьбах, когда писал о толпе и сумасшествии Гоголя.

Разногласий было немало, но ясно высвечивалось и то общее, что единило двух гениев. Им суждено было войти в первую когорту писателей Золотого века русской литературы. Творчество вознесло их к трону небесному. Они стали властителями дум многих поколений.