Что происходит с миром?

Деглобализация: мир коридоров и групп

Ещё десять—пятнадцать лет назад мир выглядел как система, которую можно объяснить за один вечер. Родитель, возвращаясь с работы, вполне мог в общих чертах рассказать подростку, как «это всё устроено». Учишься, получаешь профессию, заводишь банковскую карту, подключаешь интернет, оформляешь загранпаспорт — и ты внутри. Смартфоны и технику заказывают на Amazon или AliExpress, так дешевле. Билеты ищут на сайте-агрегаторе, где весь мир разложен по ценам и датам. Работать лучше в местном филиале компании под большим международным брендом. Картина складывалась в одну метафору: мир — это большой общий торговый зал. Шумный, несправедливый местами, но в целом открытый тем, кто умеет к нему подключаться.

Для рядового человека эта открытость проявлялась в мелочах. Посылка с другого конца планеты, которая стоит дешевле, чем аналог на полке соседнего магазина. Бюджетный перелёт: несколько десятков евро — и ты в другой стране, как будто съездил в соседний город. Банковская карта с логотипами Visa или Mastercard, которой можно оплатить кофе в аэропорту, аренду жилья на другом континенте и подписку на заграничный стриминг. Несколько кликов — и у тебя уже забронированы отель, машина и перелёт туда-обратно. Всё это создаёт цельное ощущение: мир — это одна большая инфраструктура услуг, и твоя задача — научиться нажимать на нужные кнопки.

Этот «открытый зал» не висел в воздухе. У него были несущие конструкции, о которых большинство почти не думало. Всемирная торговая организация прописывала базовые правила: какие пошлины допустимы, что считается нарушением, как решаются споры. МВФ и Всемирный банк определяли, кому и на каких условиях выдавать кредиты, а кого считать проблемным и ставить на особый режим. SWIFT обеспечивал нервную систему мировых платежей — миллионы сообщений между банками, о которых никто не вспоминает, пока без сбоев проходят привычные переводы и оплаты. Крупные перевозчики вроде Maersk и MSC везли основную массу контейнеров через океаны. Рейтинговые агентства S&P, Moody’s, Fitch раздавали ярлыки надёжности — одна буква в отчёте, от которой зависело, получит ли страна или корпорация дешёвый кредит или окажется в зоне удушающих ставок.

Если посмотреть на это сверху, картина мало похожа на «стихию свободного рынка». Скорее — на единую управляющую систему. Чем больше потоков проходит через одни и те же узлы, тем удобнее этими потоками распоряжаться. Чем больше стран подписаны под единым набором правил, тем проще планировать инвестиции и логистику на годы вперёд. Для крупных государств и корпораций мир одной кассы был не только про рост и прибыль. Это был инструмент контроля: значимая часть транзакций, грузов и контрактов шла через инфраструктуру, прямо или косвенно привязанную к нескольким центрам силы.

На среднем уровне — у компаний, региональных властей, больших организаций — глобализация давала предельно понятный сценарий успеха. Надо было встроиться в глобальные цепочки: закупать там, где дешевле; выносить производство туда, где низкие издержки; продавать там, где выше платёжеспособный спрос. Перевести отчётность на общие стандарты, чтобы аналитик в Лондоне или Нью-Йорке узнавал знакомые формы и коэффициенты. Если всё сделал правильно, кредиты становились дешевле, инвесторы — благосклоннее, рейтинги — выше. Мир одной кассы работал как система дисциплины: кто не готов подстраиваться под стандарты, автоматически получает меньше доступа к капиталу и рынкам.

Внизу всё это сливалось в фон новостей, который в общем то никто и не слушал. Решения WTO, рейтинги агентств, переговоры об очередном кредитном пакете МВФ происходили где-то далеко — между делегациями в Давосе. Здесь, рядом, были последствия. В магазинах постепенно разрастался ассортимент, техника с каждым годом дешевела, у студента из провинциального города появилась возможность уехать по обмену, у молодого специалиста — переехать в другой офис той же компании, но в другой стране. Глобализация ощущалась как операционная система: о ней вспоминали только в моменты сбоя, да и то — как о локальных «проблемах с банком» или «задержке рейса», а не в контексте свойств конструкции.

У этого устройства мира был негласный общественный договор. Государствам и элитам он предлагал рост и доступ к капиталу при условии, что они не будут сильно раскачивать общую архитектуру. Рыночные реформы, приватизация, открытие экономик, унификация правил торговли подавались как естественный путь «в нормальный, цивилизованный мир». Гражданам показывали другую картинку: чем свободнее ходят товары, услуги и деньги, тем дешевле вещи и шире выбор, тем больше шансов «реализовать себя» — от локального бизнеса до карьеры за границей. Учись, будь гибким, повышай мобильность — и мир, по идее, должен отвечать открытыми дверями. Пряники достались каждому уровню.

Под этим договором лежали основания, почти никогда не проговариваемые вслух: что инфраструктура останется нейтральной. Никому не придёт в голову перекрывать ключевые проливы и каналы, отключать целые страны от базовых платёжных систем — слишком велика цена для всех. Что дешёвый капитал никуда не денется для «правильных» игроков: ставки могут колебаться, но логика «деньги доступны, проекты окупятся, если экспортировать и привлекать инвестиции» кажется устойчивой. Что набор норм, закреплённый западными институтами, будет восприниматься как климат: может меняться, но в привычных пределах, без обвалов. Основа конструкции — понятная стабильность без хаоса.

В момент, когда эта картинка казалась особенно естественной, родились мнения о «конце истории» в контексте конца больших исторических альтернатив и окончательной победе глобального рынка. Казалось, что большие войны между крупными державами становятся маловероятны: слишком много взаимной торговли, слишком тесно переплетены цепочки, слишком дорого разрушать чужую инфраструктуру, когда на ней стоят собственные интересы. Чем плотнее переплетены поставки, тем меньше смысл подрывать чужие порты и банки: удар всё равно прилетит по своим балансам. Мир одной кассы выглядел, если не финальным состоянием, то, по крайней мере, каркасом «надолго».

А потом в этом зале стал слышен треск. Снаружи всё ещё ходили контейнеры Maersk и MSC, банки исправно обменивались сообщениями через SWIFT, логотипы Visa и Mastercard по-прежнему висели на дверях. Но обычные сбои перестали быть обычными. То, что раньше проходило как локальная накладка, стало запускать цепные реакции. Одна задержка — и вместо небольшой дырки в графике появляется лавина срывов в разных частях карты. Как это происходило? Сейчас увидите, но важно держать в голове правильный порядок: сначала устала и расшаталась система управления глобальным залом, и только потом появился язык про «деглобализацию» и конец глобального мира. Не наоборот.

Логистика, которая долго продавалась как витрина рациональности, показала обратную сторону. Концепция «just-in-time»53 обещала победу математики над хаосом: заводы выносили туда, где дешевле, комплектующие заказывали у победителей глобальных тендеров, запасы на складах резали до минимума. В отчётах всё выглядело идеально: оборачиваемость растёт, замороженного капитала почти нет, маржа улучшается. На деле мир лишился подушки безопасности. Цепочки тянули всё дальше: электроника — через Китай и Юго-Восточную Азию, автокомпоненты — через Европу и Мексику, лекарства — через Индию и ту же Китайскую Народную Республику.

Любая задержка в одном звене начинала отдавать эхом по всей сети. Пока контейнеры ходили по расписанию, конструкция казалась эталоном эффективности. В момент, когда контейнеровоз Evergreen встал поперёк Суэцкого канала, стало видно, насколько система хрупка: один застрявший корабль — и срывы поставок у автозаводов в Германии, у ритейлеров в США, у производителей сырья в Азии. Это был не «чёрный лебедь», а демонстрация того, что происходит с архитектурой без гибкости и запаса прочности.

Финансовый слой жил в такой же уверенности, что фундамент не подведёт. Годами ключевые ставки в США, Европе и Японии держались почти на нуле. Деньги для крупных игроков стоили дёшево, риск — тоже. На уровне совета директоров это выглядело примерно так: на экране — график дешёвого заимствования, под ним — список проектов. Вынести производство из США в Китай, из Германии в Восточную Европу, вложиться в новые мощности в Юго-Восточной Азии. Окупится не завтра, зато «встраиваемся в глобальную цепочку». Банки вроде HSBC, JPMorgan, Deutsche Bank спокойно кредитовали эту модель, исходя из простого негласного предположения: глобальный зал никуда не денется, правила резко не изменятся, инфраструктуру никто специально ломать не станет.

Стимулы ложились по этой логике. Топ-менеджеры получали бонусы за рост оборота и сокращение издержек, а не за запас прочности цепочек. На совещаниях спрашивали: «На сколько процентов подняли маржу? Как изменились складские запасы?» — но почти никогда: «Что будет, если одна из опорных стран или крупных производственных площадок выпадет из игры?» Политики в Вашингтоне, Брюсселе, Пекине жили в ритме выборов и пятилеток: главное — показать рост сейчас, а не думать, выдержит ли конструкция ещё одно десятилетие напряжения. Пока деньги оставались дешёвыми, просчёты маскировались: старые долги закапывались в новые, запускались программы поддержки, менялись условия кредитов. Но как только Федеральная резервная система54 развернула курс и начала резко поднимать ставку, многое, что при нулевых процентах выглядело блестящей оптимизацией, превратилось в обузу. Длинный путь контейнера из Шанхая в Лос-Анджелес внезапно стал не экономией, а штрафом за медлительность и зависимость.

Ещё одна трещина прошла по линии доверия к нейтральности самой архитектуры. Институты, которые задумывались как амортизаторы, всё чаще использовали как рычаги давления. Санкции против Ирана, а затем против России показали: доступ к долларовой системе и к SWIFT можно перекрывать не только отдельным банкам, но и целым отраслям. История с Huawei, оказавшейся под жёсткими ограничениями на доступ к американским чипам и софту, высветила ещё один слой: глобальная электроника держится на решениях нескольких регуляторов и на оборудовании пары компаний. Без лицензий США и без станков ASML никакой «естественной взаимозависимости» нет — есть цепочка, которую можно в любой момент разорвать. То, что годами воспринималось как технический фон, вдруг оказалось оружием.

В этих условиях точки управления потоками перестали быть невидимыми. Там, где раньше работал почти автоматический светофор, реагирующий на экономические сигналы, появился ручной переключатель. Крупные банки и платёжные системы начинают перечёркивать целые географии: с этими странами мы больше не работаем, с этими отраслями — только через дополнительные фильтры. Логистические хабы в Европе, Сингапуре, на Ближнем Востоке обсуждают не только загрузку терминалов, но и то, какие суда и грузы вообще стоит обслуживать, чтобы не попасть под очередной пакет ограничений. Технологические компании из США и Китая оказываются между противоречивыми требованиями разных регуляторов. Одни требуют «обрубить» часть мира от сервисов и поставок, другие — сохранить доступ любой ценой, третьи в ответ строят параллельные системы, чтобы не зависеть ни от кого.

Если смотреть на мир с учётом вышеописанных процессов, картина перестаёт быть набором странных кризисов. Поздняя глобализация задумывалась как страховка от больших войн: чем плотнее переплетены цепочки, тем меньше смысл рушить чужие заводы, порты и банки — на них завязаны свои же интересы. Но реальные стимулы развернули эту идею иначе. Цепочки растянули до предела, «лишние» запасы вычеркнули, всю конструкцию посадили на дешёвые деньги, ключевую инфраструктуру сделали частью санкций и ответных мер. В такой конфигурации любой удар — эпидемия, застрявший в канале контейнеровоз, разворот денежной политики или политический конфликт — перестаёт быть локальным и начинает гулять по всему залу. Связность, которая должна была гарантировать устойчивость, шаг за шагом превратилась в источник хрупкости.

На этом фоне и возникает то, что сегодня называют деглобализацией. Не как лозунг «отменяем глобальный мир», а как аварийный режим перегретой системы. Страны и корпорации почти синхронно начинают делать одно и то же. Укорачивают цепочки. Возвращают критически важные производства ближе к себе или к узкому кругу надёжных партнёров. Делят контрагентов на «своих» и «сомнительных». Ставят на пути потоков новые фильтры и уровни контроля, жертвуя частью эффективности ради ощущения, что систему всё ещё можно удержать. С точки зрения старой учебной логики мир становится менее оптимальным, но для тех, кто управляет потоками, он кажется чуть более послушным.

Снизу всё это ощущается как странная последовательность мелких ограничений. Очередной товар исчезает с полки «из-за проблем с поставками». Очередной международный сервис закрывается «в связи с изменением условий работы в регионе». Очередной платёж застревает «на дополнительной проверке». Но в масштабе нескольких лет вырисовывается другая картина. Мир больше не предлагает по умолчанию модель одного зала, открытого всем, кто умеет к нему подключиться. Он действует как набор коридоров, у каждого — свои условия, свои держатели ключей и своя цена ошибки.

Из этой главы стоит вынести две идеи. Первая: старый мир одной кассы не был естественным фоном, он был сложной конструкцией с договором и пределами прочности — и к своим пределам он уже пришёл. Вторая: деглобализация — это не прихоть и не чистая катастрофа, а способ уставшей системы уменьшить масштаб и вернуть управляемость, разрезав общий зал на коридоры и клубы. Всё, что будет происходить дальше, — с деньгами, энергией, элитами и фазовым переходом, — будет разворачиваться уже в этой новой геометрии. И чем раньше её увидеть, тем меньше шансов воспринимать все последующие события как хаос, пришедший «из ниоткуда».