Что происходит с миром?

К этому месту книги у читателя уже почти вся картинка перед глазами. Факты. Мотивы. Новые институты. Платформы, которые обрастают городами. Коридоры, в которые сворачивается жизнь. Видно, кто на кого давит, какие механизмы запускаются, как «управляемый хаос» превращается в нормальный рабочий режим. Отдельные решения уже читаются как одна система, а отдельные сбои — как часть нового порядка. И всё равно остаётся важный, упрямый вопрос: почему именно так? Ведь развилок было больше одной. Теоретически всё могло бы быть мягче, честнее, свободнее. Почему история пошла именно через фильтры, допуски и коридоры, а не другим путём?

Если из этой картины убрать идеологию, привычные обвинения и сказки про «злую элиту» и «глупый народ», в центре останется одна основная причина. Один главный ускоритель, который связывает частную жизнь, политику и глобальные решения в одну линию. Страх хаоса. Не красивая метафора, а чистая физиология нервной системы: завтра всё может оборваться, и я ничего не смогу с этим сделать. Это чувство «земля может уйти из-под ног» одинаково бьёт и по чиновнику, и по наёмному работнику, и по владельцу платформы. Именно этот страх выравнивает частную жизнь, политику и глобальные решения в одну линию. Уже потом к нему придумывают красивые речи и оправдания.

Сначала тело фиксирует одно очень беспокоющее ощущение: если всё пойдёт так дальше, жизнь станет непредсказуемой и хрупкой. Затем выясняется, что это ощущение разделяет значительная часть общества. И уже под него начинают подгонять конфигурации власти: решения, законы, «особые режимы». Действие растёт из глубокой внутренней потребности. В этом смысле граждане и элиты оказываются по одну сторону: все бегут от одного и того же страха.

Мы говорим о хаосе не как о бытовом бардаке и не как о шуме новостей. На уровне личной жизни хаос — это когда ты стараешься, работаешь, планируешь, а результат всё равно почти не зависит от тебя. Сегодня ты всё делаешь «правильно», а завтра это уже ничего не гарантирует. Возникает образное понимание, подкреплённое эмоцией: «всё, что у меня есть сейчас, могу потерять в любой момент, и ничего нельзя сделать». Институты, которые должны держать общественный договор, сами начинают дёргаться и ломаться, как будто у них тоже нет контроля. Для нервной системы это всё сливается в один сигнал — постоянный фон «опасно». На таком фоне гораздо труднее оставаться спокойным и рассуждать трезво, чем кажется потом, в умных разговорах задним числом. Страх здесь не фигура речи, а выброс адреналина в теле, который резко меняет поведение и разворачивает его в предсказуемый вектор: не к свободе, а к тому, что хоть как-то держит.

Один из самых наглядных примеров такой сделки «свобода в обмен на стабильность» — траектория России после распада СССР. В начале 1990-х страна выходила из плановой экономики в режиме шоковой терапии: резкая либерализация цен, приватизация, обрушение привычных институтов. Доходы миллионов людей рухнули, накопления обесценились, привычные «правила игры» исчезли буквально за год-два. К середине десятилетия для огромного числа людей слово «рынок» ассоциировалось не со свободой, а с хаосом, бедностью, бандитами и тотальной незащищённостью.

Затем последовал дефолт 17 августа 1998 года: государство официально признало, что не может расплатиться по своим обязательствам, рубль рухнул, банковская система не выдержала удара. Для среднего человека это выглядело печально и действительно страшно: «ещё вчера у меня были какие-то сбережения и работа, сегодня ничего не осталось, и никто не отвечает». Память о девяностых в значительной части общества закрепилась как память о времени, когда между усилием и результатом действительно не было связки: можно было усердно работать всю жизнь и всё равно в одну ночь потерять всё. Страх повторения такого периода стал фоном, на котором любое обещание «больше никакого бардака» начинало звучать убедительно.

На этом фоне в начале 2000-х новое руководство страны сделало ставку на курс «стабильности»: собирание «вертикали власти», жёсткая централизация, контроль над ключевыми телеканалами, зачистка наиболее конфликтных фигур в крупном бизнесе и региональной политике. Формально страна оставалась с выборными институтами, но реальные коридоры для конкуренции и протеста с каждым годом сужались. Параллельно росли цены на нефть, экономика отскакивала от дна после кризиса 1998 года, реальные доходы населения к середине 2000-х вернулись к уровню конца советского периода. В массовом сознании это закрепило ментальную связку: меньше свободы — больше порядка и денег.

Дальше сделка только оформлялась и расширялась. После терактов начала 2000-х под лозунгами безопасности урезались региональные полномочия, усиливался контроль над выборами, сжималось пространство для независимой журналистики и уличной политики. Модель постепенно становилась авторитарной, но значительная часть общества воспринимала это не как «потерю демократии», а как защиту от возврата в девяностые. Формула «лишь бы не как тогда» перевешивала рассказы о правах, разделении властей и независимых судах. Свобода слова и политической конкуренции отдавалась по частям в обмен на предсказуемую зарплату, стабильный курс, отсутствие видимого бардака на улицах.

В какой-то момент эта логика стала самоподдерживающейся. Любой кризис — внутренний или внешний — только усиливал запрос на ещё большую жёсткость: «раз вокруг опасно, нельзя расслабляться, надо затянуть гайки». Так страх хаоса девяностых, пережитый телом миллионов людей, был превращён в ресурс для долгосрочной авторитарной сборки. Никакой «злой гений» здесь не был нужен: общество и элиты шаг за шагом заключили негласный договор, в котором свобода стала первой валютой, за счёт которой покупали ощущение стабильности.

Невидимый союз власти и общества

У социального хаоса в некотором смысле есть два слоя. Первый — по-настоящему разрушительный. Он бьёт по самому основанию жизни: безопасности, доступу к еде и деньгам, уверенности, что завтра будет где жить. В таком режиме любая мелочь — чужая прихоть, ошибка чиновника, случайная авария — может снести многое: работу, жильё, здоровье, планы на детей. Человек в этом состоянии перестаёт строить будущее — он только тушит пожары. Держится за край стола, лишь бы не слететь.

Второй слой — полезная доля хаоса. Без неё любая система начинает тухнуть. Это та часть неопределённости, где есть конкуренция, разные стратегии, возможность попробовать иначе, сменить маршрут, рискнуть в разумных пределах и заплатить цену, которую можно выдержать. Это место, где хаос проламывает засохшую корку старых стен и открывает путь новым, живым идеям. Неприятный, но полезный кусок жизни: именно благодаря ему что-то новое вообще имеет шанс появиться, иначе бы всё жило по одной инструкции от появления до смерти.

Не будет преувеличением сказать, что все люди хотят одного и того же: чтобы завтра не обрушилось. Стабильный доход, понятный график, крышу над головой, отсутствие резких сюрпризов. Это нормальное желание, а не «малодушие». Если ты вырос или жил в условиях, где любое случайное решение сверху могло снести твою жизнь, то тяга к предсказуемости — это вообще здоровая реакция. Проблемы начинаются не здесь. Проблемы начинаются там, где появляется фанатичная идея: «нужно вычистить хаос полностью». И в этот момент рождается невидимый союз: общество просит предсказуемости, власть обещает её обеспечить.

Когда человек пытается убрать хаос до нуля, его жизнь постепенно превращается в бетонный, серый коридор. Регулярная работа, удобный, но мёртвый график, одни и те же лица, одни и те же маршруты. В какой-то момент он уже почти не принимает решений — всё давно решено за него расписанием, кредитами, обязательствами. Сначала это даёт облегчение: «наконец-то всё по полочкам, без сюрпризов». Потом появляется тень — ощущение, что жизнь идёт где-то рядом, а он сам существует как обслуживающий автомат.

Иногда в такой жизни проскакивает усталость от постоянной серости. Хочется не абстрактного «счастья», а просто живого чувства: чтобы внутри снова что-то шевельнулось. Приключений, влюблённости, риска — чего угодно, где не всё заранее прописано. Но если называть вещи своими именами, приключение — это всегда кусок хаоса. Это когда впереди неясно, что будет, и нет гарантий, что всё пройдёт безболезненно. Новые чувства — это тоже хаос: ты встречаешь человека и не знаешь, как он себя поведёт, что в тебе перевернёт, как это всё закончится. Тотальная предсказуемость ломает жизнь не хуже тотальной неопределённости — просто делает это медленно и почти незаметно.

Когда человек полностью закрывается от хаоса, он вместе с тревогой вырезает и огромную часть жизни. В ней становится меньше угроз, но вместе с ними исчезают и новые траектории, новый опыт, новые воспоминания. День за днём всё больше похоже на набор функций: проснулся, отработал, выполнил, отвлёкся, уснул. Для такого режима даже думать особенно не обязательно — достаточно соблюдать инструкции. Снаружи это может выглядеть как «устроенная жизнь», внутри чаще ощущается как медленное угасание.

Иногда это понимание всё-таки пробивается на поверхность — и тогда случается срыв. Напряжение от бетонного коридора копится годами, и в какой-то момент у кого-то просто «сносит крышу». Человек бросает работу, семью, привычную жизнь и уходит в противоположный полюс: увольняюсь, продаю всё, уезжаю в бесконечное путешествие, «начинаю жить по-настоящему». Иногда это действительно даёт важный опыт, но чаще превращается в другую форму крайности — жизнь без опоры, где хаоса уже слишком много, а устойчивости почти нет. Тот же самый маятник, только в другую сторону.

Счастье в нашем мире — не про «полный порядок» и не про «жить, как бог на душу положит». Это про умение держать баланс между стабильностью и дозированным хаосом. Достаточно опор, чтобы не провалиться, и достаточно неопределённости, чтобы оставаться живым человеком, а не функцией в расписании. На уровне отдельной жизни такой баланс выстраивается годами — через ошибки, срывы и медленное обучение границам. На уровне обществ тот же маятник превращается в политику. То же самое происходит через те самые сборки институтов и правил, о которых мы говорим в этой книге. И этот баланс тоже легко сломать, если страх разрушительного хаоса становится главной эмоцией эпохи.

Современные общества почти везде ведут войну именно с разрушительным хаосом. Это рационально: без минимальной стабильности сложные конструкции — экономика, инфраструктура, цепочки поставок, право — распадаются. Проблема в том, что инструменты стабилизации обычно настроены грубо. Систему ставят в режим «никаких сюрпризов», и она начинает давить не только реальный риск, но и любое отклонение от шаблона. Жёсткие регламенты, фильтры и запреты на нестандартное поведение обрубают одновременно и угрозы, и нормальные попытки сделать иначе. Машина плохо различает, где человек действительно несёт опасность, а где просто не совпал с формой.

Особенно сильно этот страх включается в периоды, когда старые конструкции уже трещат: наверху появляется паника потери управляемости, внизу — паника неопределённости. На верхних этажах боятся, что система перестанет слушаться, начнёт рассыпаться по швам и утянет за собой власть. На нижних — что любой сбой обернётся личной катастрофой: работой, деньгами, доступом, статусом. И когда обе стороны одновременно хотят одного и того же — предсказуемости любой ценой, — возникает среда, где главная цель — не выпасть из нормальной жизни. Это и есть практическая часть того самого союза: общество соглашается на ужесточение ради стабильности, власть получает право «закручивать» в обмен на обещание, что завтра не рухнет.

Деглобализация и эрозия доверия делают такие периоды не исключением, а фоном. Цепочки становятся короче и ломче, правила — временными, партнёры — ненадёжными, а «внешняя гарантия» всё чаще исчезает в самый неподходящий момент. В этой среде управляемость держится не на обещаниях, а на предотвращении сбоев: задача смещается — не разбираться с последствиями, а гасить риск на входе, чтобы проблема не успевала стать событием. И для этого не нужно контролировать человека напрямую, если есть регулярная телеметрия и биометрия, если деньги идут по контролируемым рельсам, а повседневность психологически и физически привязана к инфраструктуре. При таком раскладе даже самый упрямый понимает: лучше терпеть унизительную формальность и играть по правилам, чем однажды остаться без счёта, без сервисов, без возможности вести нормальную жизнь. Свобода в этой логике не исчезает — она первой идёт под нож, когда страшно.

Так появляется управление доступом: не метафора, а рабочая архитектура удержания сложного мира в границах. Но собрать систему — ещё не значит объявить её нормой. Одних серверов, проводов и законов мало: нужно, чтобы у людей внутри поменялся способ видеть человека. Чтобы живой субъект легче считывался как профиль с уровнем риска. Чтобы «отключение» переживалось как технический исход — «так сработала система», — а не как личное насилие. И для тех, кто нажимает кнопку, и для тех, кого выключают, это должно ощущаться не как стресс и сделка с совестью, а как процедура. Дальше — о режимах психики, которые помогают такому порядку не только возникнуть, но и удерживаться.

Психика: режимы соучастия

Если на этом месте остановиться и прямо спросить: «почему люди вообще соглашаются на такой порядок?» ответ «потому что они глупые или злые» уже не работает. Это слишком удобная версия — свалить всё на чью-то испорченность и сделать вид, что сам тут ни при чём. Чтобы управление доступом стало нормой, одного страха хаоса и технической выгоды мало. Нужна определённая внутренняя почва. Определённые режимы мозга и нервной системы, при которых жёсткость становится переносимой, а местами даже желанной. Без этого у нас получается красивая схема «нас заставили», но не будет видно, почему система так легко стоит на людях и не разваливается. Дальше — не морализаторство и не попытка назначить виноватых. Дальше — разбор того, какие внутренние режимы делают жёсткий порядок не только возможным, но и психологически «нормальным»: когда отключение переживается как процедура, а не как насилие.

В этой главе нет смысла уходить в религиозные слова или в абстрактную философию. Здесь зло важно не как «грех» и не как некая мифическая тьма. Зло — это режим, в который психика переходит под давлением. Набор способов не замечать другого. Набор способов не чувствовать своё. Набор приёмов, чтобы вернуть хоть какой-то контроль, когда стыд, страх и бессилие уже стали привычным фоном. Человек не просыпается утром «злодеем» — эти режимы включаются по шагам, по мере того как нормальные способы справляться перестают работать. Сами по себе они ещё не лагеря и не массовые расправы. Но без них лагеря и массовые расправы просто не запускаются.

В основе почти всегда одна и та же связка. Страх: со мной могут сделать что угодно, я не защищён. Стыд: я не дотягиваю, я хуже, чем «должен быть». Бессилие: я всё равно ничего не изменю. Если с этим жить долго и выхода не видно, психика начинает упрощать картинку мира. Делает её такой, в которой снова можно действовать. Чёрно-белой. Где есть «свои» и «чужие», «правые» и «виноватые». Это удобно для выживания, но цена — чужая жизнь и собственная целостность. Часть себя приходится просто отрезать, чтобы выдерживать то, что ты делаешь или поддерживаешь. Вот как условно можно разделить эти режимы психики, если рассматривать их детально:

Разрыв эмпатии. В какой-то момент другой перестаёт ощущаться как живой человек со своей историей. Он превращается в категорию. В «них». В конкретный народ, класс, группу, записанную в «опасные», «лишние», «не наши». С таким «они» проще быть жёстким. Если перед тобой уже не человек, а «носитель угрозы», выключить ему доступ или лишить его прав психологически легче, чем разговаривать и разбираться. В цифровую эпоху это усиливается тем, что ярлыки и профили ставит сама система: она подсказывает, кто «рискованный», а кто «надёжный». История XX века показывает это предельно ясно: как только группу объявляют «недолюдьми» или «паразитами», дальше включается уже не совесть, а техника.

Поломка собственного «я». Если внутренний стержень хрупкий, то любая трещина в образе себя воспринимается как угроза личному существованию. Неудача, критика, потеря статуса переживаются не как частная ошибка, а как приговор: «я никто». Самый быстрый способ не чувствовать это — нападать. Ломать тех, кто напоминает о собственной слабости. В обычной жизни это выглядит как привычка давить вниз, унижать, мстить за малейший намёк на неуважение. На уровне общества — как постоянный запрос на «сильную руку», на лидеров, которые будут бить вместо тебя. Так вырастает культ силы, в котором агрессия уже не отклонение, а нормальный способ решать вопросы.

Чувство несправедливости как лицензия на разрушение. В какой-то момент ощущение «нас обманули, нас унизили, у нас забрали наше» становится главным. Дальше рождается формула: «раз вам можно так с нами, значит, нам тоже можно». Старые внутренние запреты на жестокость и насилие отходят в сторону. Внутри это не ощущается как зло — это воспринимается как «вернуть долг» любой ценой. Политики и пропаганда легко подбрасывают дрова в этот костёр, постоянно напоминая о старых обидах и новых унижениях. Так запускаются войны реванша, этнические чистки, коллективные «наказания» целых регионов и слоёв населения.

Отделение действия от авторства. «Это не я, это приказ». «Таков закон». «Так устроена система». Человек продолжает делать своё, но внутри как будто снимает с себя ответственность. Это позволяет участвовать в жёстких процессах и не сходить с ума. Бюрократические машины смерти в XX веке держались именно на этом: кто-то заполнял формы, кто-то ставил подписи, кто-то отправлял эшелоны — и каждый по отдельности считал, что он «просто работает с бумагами». В цифровом мире часть этой роли берут на себя алгоритмы и интерфейсы: «так решил модуль», «так настроен фильтр», «так посчитал скоринг».

Превращение людей в материал. В голове появляется тихая установка: ради «безопасности», «порядка», «стабильности» можно списать целые группы. Ради «интересов государства» или «успеха компании» можно сжечь чьи-то жизни. В служебном языке это выглядит прилично: управление рисками, оптимизация ресурсов, перераспределение. По сути — легализованное использование людей как расходников. Чем сложнее становятся системы, тем легче спрятать за цифрами и графиками живые лица: в отчётах остаются только проценты, когорты и показатели, а не конкретные судьбы.

Стыд, вывернутый наружу. Когда человек долго живёт с ощущением «со мной что-то не так», смотреть внутрь больно. Признавать это, разбираться, что именно не так, — ещё больнее. Гораздо проще найти тех, на кого можно этот стыд переложить. «Отсталые», «деградировавшие», «непрофессиональные». Таких людей удобно держать ниже себя: на них можно смотреть сверху вниз, на них можно сливать презрение, ими не жалко жертвовать. Современные медиа и соцсети только усиливают этот механизм: публичное унижение становится и развлечением, и способом управлять повесткой. Так поляризация превращается в удобный инструмент: внутреннюю ненависть к себе можно регулярно сбрасывать на тех, кого объявили «ниже».

Связка пустоты и примитивной агрессии. Пустота — это когда человек не чувствует ни опоры, ни смысла, ни собственной силы. Жизнь вроде идёт, а внутри — ничего. Примитивная агрессия — когда базовые вспышки ярости и страха так и не обросли тормозами и нормами. Вместе это даёт простой результат: разрушение становится способом хотя бы что-то почувствовать и хоть где-то почувствовать себя сильным. Толпы, которые вдруг начинают громить, жечь и убивать, в большинстве своём состоят не из тех, у кого всё хорошо. Это люди, у которых внутри уже давно ничего нет, кроме злости и усталости. В такой конфигурации любое разрешение «наказать виноватых» очень быстро превращается во взрыв.

Все эти состояния — разрыв эмпатии, хрупкое «я», чувство несправедливости как лицензия, уход от ответственности, превращение людей в материал, вывернутый наружу стыд, пустота и сырая агрессия — редко существуют по отдельности. Они собираются в один рабочий режим. В нём другой перестаёт распознаваться как живой человек с судьбой. В нём чужая боль воспринимается как допустимая плата. В нём жестокость становится не случайностью, а нормальной опцией. Это уже не про «плохие характеры», а про контур, которым удобно пользоваться тем, кто принимает решения.

На такую почву управление доступом ложится почти без сопротивления. Если другой уже «тип» и «носитель риска», выключить ему доступ проще, чем садиться с ним за стол и разбираться. Если решение ощущается как действие безличной системы, а не чей-то личный выбор, можно блокировать тысячи людей и не чувствовать себя причастным. Если чувство несправедливости давно стало внутренним оправданием, любое массовое отключение легко подать как «заслуженную меру». В такой реальности фильтр и турникет — это уже не просто железка или строка кода. Это продолжение этих внутренних режимов, вынесенное в инфраструктуру. Режим допусков держится не только на серверах и законах — он держится на психике, которая научилась переносить отключение и оправдывать его как «нормальный порядок».

К сожалению, на этом процесс не заканчивается: он замыкается в петлю обратной связи. Страх хаоса и описанные выше режимы психики подталкивают общества к управлению доступом. Но затем включается обратный ход: сам режим допусков начинает усиливать те же состояния, из которых он вырос. Каждое новое решение «по профилю» подкладывает ещё один кирпич в ощущение: «я не дотягиваю, меня могут вырубить в любой момент». Каждая анонимная блокировка затягивает гайку бессилия: непонятно, кто решил и куда идти разговаривать. И это уже не просто «цена порядка» — это предел его устойчивости: система, которая питается страхом, стыдом и бессилием, неизбежно производит их всё больше, пока не начинает разъедать сама себя. Но такая петля не может сжиматься бесконечно — и однажды закономерно начинает пожирать уже саму систему, которая её запустила.

Это хорошо видно и на уровне компаний, и на уровне государств. Там, где любое отклонение от инструкции карается, самые внимательные и думающие либо замолкают, либо уходят. Остаются те, кто согласен просто выполнять приказы и закрывать глаза на последствия. Качество решений падает, ошибок становится больше, система отвечает на это ещё более жёстким контролем. Голод по «управляемости» растёт, а питательной среды — доверия, профессионализма, инициативы — становится всё меньше. Чем сильнее страх потерять контроль, тем быстрее система подъедает собственные опоры.

На каком-то этапе у такой конструкции остаётся всего два хода. Либо продолжать затягивать гайки и ускорять саморазрушение — получать всё более закрытую, но всё менее работоспособную среду. Либо начинать искать другие источники устойчивости: не только в фильтрах и допусках, но в тех местах, где люди ещё способны доверять друг другу и работать без постоянной угрозы выключения. Эти движения редко объявляются вслух, они не оформляются как «великий разворот». Но именно с этого момента можно говорить не только о контуре контроля, но и о начале адаптации.

Адаптация: ответ на перегрев

Любая система, доведённая до крайности, начинает вызывать ответную реакцию. Чрезмерная поляризация — «либо с нами, либо враг», «либо полный контроль, либо развал», «либо послушание, либо хаос» — поначалу работает как инструмент мобилизации. Но чем дольше общество живёт в таком режиме, тем больше людей и институтов оказывается не в «здравом центре», а втянутыми в жёсткое ядро этой логики «либо—либо». И в этом ядре очень быстро становится слишком холодно: слишком много насилия и принуждения, слишком мало воздуха для нормальной работы и нормальной жизни.

Когда фильтры и допуски начинают делить реальность на «допущенных» и «выключенных» почти по любому поводу, поляризация перестаёт быть только политической. Она становится бытовой и профессиональной. Либо ты полностью вписываешься в ожидания системы, либо живёшь с постоянной угрозой вылета. В какой-то момент это начинает вызывать не только страх, но и отвращение. Люди и группы, у которых ещё осталась хоть какая-то свобода манёвра, начинают инстинктивно обходить центральные зоны — там, где контроль максимален, а доверие стремится к нулю.

На этом фоне и начинается адаптация. Не как единый разворот «всех и сразу», а как набор разрозненных сдвигов: часть людей и институтов нащупывает другие источники устойчивости там, где прежняя жёсткость перестаёт давать результат. Не потому, что кто-то вдруг раскаялся или прозрел морально. А потому, что старый набор решений перестаёт работать. Там, где цепочка «страх → ужесточение → фильтры» больше не даёт управляемого результата, начинают нащупывать другие опоры. Это редко происходит открыто и красиво, без больших слов. Но именно такие практические развороты со временем задают новое направление: что будет жить дальше, а что начнёт отваливаться, как слишком дорогая и бесполезная жёсткость.

По мере перегрева система начинает получать ответ не только в виде протестов и политических кризисов. Ответ разрастается по тем же слоям, по которым строился новый порядок: культура, семьи, миграция, работа, платформы, медиа. Там, где один контур доводят до абсурда, рядом начинает расти другой — тише, без лозунгов, но с вполне понятной логикой: «так больше не работает, нужно жить иначе».

В культуре это становиться заметно в первую очередь. Когда крупное кино превращается в витрину повестки — правильные темы, правильные герои, правильные конфликты, заранее утверждённые ответы, — у части зрителей в какой-то момент исчезает интерес. Люди не перестают смотреть совсем, они начинают искать другое. В онлайн-платформах появляется ниша для маленьких, странных, честных фильмов и сериалов. Для режиссёров без «правильной биографии», для историй без идеологической выверки. Окно в мир снова открывают не фестивальные хиты и не гиганты индустрии, а проекты с бюджетом одной городской квартиры, но с узнаваемой жизнью внутри. Повесточное кино никуда не девается, но параллельно вырастает слой авторов и площадок, которые живут на другой сделке: не «правильное сообщение», а «чтобы было похоже на правду».

То же самое происходит с темой семьи. Чем агрессивнее повестка раскачивает крайние полюса — от лозунгов про «семью как тюрьму для женщины» и вечную войну полов до обратных криков про тотальную «традиционность» и «женщину у плиты», — тем сильнее включается ответная реакция. Ощущение постоянного нападения на саму идею нормальной пары и детей приводит к тому, что традиционная семья начинает восприниматься как то, что надо защищать. Появляется не просто молчаливое несогласие, а гордость за роль мужа, жены, отца, матери и готовность жёстко отстаивать этот уклад как свою территорию.

Миграционные волны подчиняются той же логике поляризации. Долгое время разъезд «самых активных» подавался как разумный ответ на хаос: страна не даёт перспектив — уезжай, спасай себя. Билет в другую страну выглядел как универсальный выход для тех, «кто понял жизнь». Но массовый отток всегда оставляет пустоты. Целые города остаются без людей среднего возраста. Системы — без тех, кто умеет их чинить и тянуть на себе. Семьи рвутся и растягиваются через полпланеты. Страны превращаются в территории, откуда выкачали живую середину.

Со временем это замечают не только сами люди, но и государства. Им тоже нужны инженеры, врачи, учителя, предприниматели — и они начинают прямо конкурировать за своих, а не только за «чужие таланты». Появляются программы возвращения, льготы, послабления, отдельные коридоры «для своих», а общая политика к мигрантам включает обратный ход и становится жёстче. Чужих всё чаще выдавливают, своих стараются втянуть обратно: с ними проще работать, они разделяют язык и коды, меньше рисков. Идентичность снова становится ценностью и одновременно пропуском — набором ключей, которые не работают ни в одной другой стране.

В мире труда и управления перегрев буквально ломает старые конструкции бизнеса. В них старый контракт звучал как: «делай, как сказано, выдержи десять—пятнадцать лет, а потом будет стабильность». Новое поколение в этот контракт всё хуже вписывается. У них меньше запаса терпимости к бессмысленному стрессу. Они иначе устроены биологически и культурно: рано пробуют разные форматы, не привыкают держаться за одно место любой ценой, гораздо быстрее замечают, когда из них делают расходный материал. Там, где управление строится на формуле «или работаешь, как велено, или за воротами очередь желающих», молодые сотрудники всё чаще выбирают третий вариант: «значит, это просто не моё место».

Это не героизм и не бунтарство, это прагматика. Они понимают, что цена здоровья и нервной системы выше, чем обещания «когда-нибудь оценят». Кто-то уходит во фриланс и малые команды, кто-то — в свои проекты, кто-то опускается по уровню потребления или уезжает в деревню. Для работодателей, привыкших опираться на чужое терпение как на бесплатный ресурс, это становится не моральной, а технической проблемой: система перестаёт держаться на прежней дисциплине, а «очередь за забором» внезапно заканчивается. И в какой-то момент роли меняются местами: уже не работник цепляется за любой шанс, а работодателю приходится предлагать нормальные условия, иначе он очевидно остаётся без людей — и без бизнеса, который ещё вчера казался надёжным.

Платформы, построенные на цинизме, переживают похожую историю. Несколько десятилетий мир рос на контенте, который либо пугал, либо разлагал, либо отвлекал: бесконечные скандалы, токсичная ирония, театральная «жесть», которая ничему не учит, только держит внимание. В какой-то момент у значимой части аудитории наступает банальное перенасыщение. Люди ловят себя на том, что выходят из часа просмотренной ленты уставшими и пустыми. На этом фоне медленно, но устойчиво начинает расти другой тип контента: про нормальную жизнь, про ремесло, про тело, про дружбу, про маленькие города, про то, как люди реально справляются. То, что ещё недавно казалось «слишком простым», становится способом не сойти с ума.

То же касается медийных фигур. Эпоха притворных блогеров, живущих на выдуманных образах, постепенно съедает сама себя. Когда каждый второй «успешный» спустя год оказывается в скандале, банкротстве или просто в новой маске, доверие к нарисованным персонажам падает. Аудитория всё меньше верит тем, кто никогда не ошибается, всегда прав и каждое утро просыпается с одинаковой улыбкой. Зато начинает тянуться к тем, кто говорит проще, показывает не только удачи, но и провалы, не притворяется вечным победителем. Честность в медиа становится не романтической позой, а условием выживания: без неё люди все чаще выключают звук и пролистывают дальше.

Все эти эффекты — в кино, в семьях, в миграции, в работе, в медиапространстве — на самом деле про одно и то же. Про отказ участвовать в системах, которые пожирают живое. Кто-то выходит из них буквально, кто-то — наполовину, оставляя себе параллельные опоры, кто-то перестаёт всерьёз относиться к «официальной» картинке и делает ставку на свою. На уровне финансов и экономики сопротивление тоже проходит без шума: люди перестают покупать товары, перестают голосовать деньгами, перестают держать акции компаний и пользоваться сервисами, которым не доверяют. На уровне повседневности — в том, что всё больше решений принимается не по короткой выгоде, а по внутреннему критерию: «это меня разрушает или нет».

На длинной дистанции подключаются и большие исторические механизмы. История уже видела много форм насилия и дискриминации, которые исчезали не потому, что людям вдруг стало стыдно, а потому что слишком дорого обходилось их поддерживать. Слишком много сил, денег и контроля уходило на то, чтобы постоянно держать одних внизу и делать вид, что это «естественный порядок вещей». Появлялись новые связи, рынки, технологии, и старые модели начинали мешать зарабатывать и развиваться.

Так постепенно уходили наиболее грубые формы рабства, сегрегации, открытого принуждения. Не в один момент и не по велению совести, а через цепочку мелких сдвигов, которые делали старый порядок всё менее выгодным и всё более громоздким. В мире управляемых доступов та же логика со временем начинает работать против самых тяжёлых, непрозрачных и произвольных форм контроля.

Похожий процесс будет происходить вокруг непрозрачности и произвола. Если структура не может по-человечески объяснить, по каким правилам кого-то пускают, а кого-то выключают, она будет постепенно терять лояльность и ресурс. Люди могут продолжать пользоваться её сервисами по инерции, но доверия там уже не будет. Тогда таким игрокам придётся компенсировать это всё более жёсткими мерами — давлением, штрафами, запугиванием. А это, в свою очередь, ещё быстрее вымывает доверие и подталкивает тех, кто может, искать обходные пути.

Такое естественное сопротивление возникло не вчера. Эрозия доверия была фоном задолго до перехода к системе управления доступом. Люди уже давно перестали верить большим словам, красивым стратегиям и «историческим решениям». Одни видели, как государства годами переписывают правила под себя. Другие — как корпорации торгуют лояльностью пользователей, когда это выгодно. Третьи — как знакомые и партнёры легко отказываются от обязательств, когда меняется конъюнктура. Этот накопленный опыт и стал той кислотой, которая медленно разъедала доверие ко всему «официальному».

Управление доступом во многом и было попыткой ответить на эту кислоту. Если людям больше нельзя верить «на слово», значит, нужно построить системы, которые будут считать всё: профили, скоринг, рейтинги, историю действий. Заменить живое доверие управляемым доверием через интерфейс. Не «я верю, потому что знаю человека», а «я допускаю, потому что система присвоила ему нужный уровень риска». Чем сильнее размывалось реальное доверие, тем быстрее форсировали эту сборку: больше данных, больше фильтров, больше автоматических решений.

Но сам процесс эрозии никуда не делся. Он не остановился от того, что появился новый язык — «скоринг», «репутация», «уровень доступа». Если государство легко блокирует счета и границы, ему продолжают верить меньше. Если платформа меняет правила по ходу игры, пользователи продолжают относиться к ней как к временному инструменту. Если человек видит, как его «профиль» в один момент превращает его из «надёжного» в «проблемного», доверие к системе уходит, даже если формально всё восстановят. Управление доступом на время маскирует отсутствие доверия, но не лечит его.

Дальше начинается то, что для элит и государств особенно неприятно: на месте разрушенного доверия вырастают альтернативные контуры жизни. Малые круги, которые живут по своим правилам. Параллельные экономические цепочки, где люди рассчитывают не на институт, а на конкретных людей. Профессиональные узлы, которые держатся не на лицензиях и скоринге, а на реальной репутации. Полупрозрачные сообщества, разбросанные между городами и странами, но живущие «своим правом». Они не всегда легальны, не всегда видимы, но они реальны — и с каждым годом становятся плотнее.

С ними можно попытаться бороться в лоб: закручивать законодательство, объявлять вне закона любые формы автономности. Но у этого есть цена. Чтобы полностью задавить такие альтернативные контуры, систему пришлось бы довести до откровенного тоталитарного режима с массовыми посадками, конфискациями, закрытыми границами и прямым запугиванием. Это ударит не только по «диссидентам», но и по самой основе: по экономике, по управляемости, по тем самым людям, которые ещё держат на плечах сложные процессы.

Поэтому верхний контур власти почти всегда инстинктивно выбирает другой путь. Не уничтожать альтернативные контуры, а держать их на видимой дистанции. Где-то — не замечать, пока они не лезут в открытую политику. Где-то — аккуратно интегрировать, оформляя в виде «особых режимов», льгот, эксклюзивных статусов. Где-то — просто использовать, но не давить до конца. Формально всё устроено «по правилам», неформально все понимают: без теневых договорённостей, личных сетей, «своих людей» и серых зон относительной свободы система не поедет. Альтернативный контур становится смазкой, без которой машина встанет.

Более того, режимам контроля жизненно важно, чтобы у людей оставалась не только иллюзорная, но и реальная возможность жить иначе. Не в виде красивой рекламы «всё в твоих руках», а в виде настоящих ответвлений: провинциальных укладов, локальных сообществ, полулегальных экономик, дистанционных форм работы, в которых можно выйти из плотного коридора. Без этих выходов давление внутри герметичной системы быстро превращается в разрушительную волну. Альтернативные контуры в этом смысле — не ошибка и не «побочный эффект свободы», а предохранительный клапан, без которого конструкция начинает взрываться изнутри.

Эрозия доверия, доведённая до предела, не разрушает жизнь до нуля. Она выталкивает людей в противоположные контуры. Одни стараются убежать от хаоса в максимально управляемый город-платформу, где всё решает система, а не человек. Другие сознательно уходят туда, где больше живого, пусть и с меньшим набором «цивилизованных» удобств: в провинцию, в малые города, в локальные сообщества, в профессиональные и родовые сети. Одни выбирают иллюзию полной защищённости ценой тотального контроля. Другие — более рискованную, но более честную жизнь с ограниченным, но реальным доверием.

К середине 2020-х мир дошёл до точки, где страх хаоса, человеческие режимы зла и управление доступом сложились в один рабочий контур — но этот контур больше не монополия. Он ужесточился настолько, что запустил ответные процессы. Эрозия доверия не только подточила старые институты, но и создала почву для иных способов жить. Мы уже не в моменте «всё катится в один сценарий», мы в моменте разветвления.

Дальше повествование будет уже не столько о причинах, сколько о траекториях — и о месте самого читателя внутри них. О том, как это раздвоение постепенно оформится в повседневность ближайших десятилетий: где окажутся те, кто выберет город-коридор с управляемым доступом, и чем будет жить провинция и малые узлы, где ещё возможно человеческое доверие поверх систем. Как будут сосуществовать те, кто бежит от хаоса в максимальный контроль, и те, кто учится выдерживать дозу хаоса ради сохранения себя.

Сейчас это ещё вопрос выбора: свою траекторию по отношению к этим двум полюсам можно сдвинуть гораздо легче, чем получится позже, когда контуры закрепятся. Об этом — следующая глава. «Мир после фазового перехода» разложит эту вилку не в виде теории, а в виде двух разных способов жить, которые уже проступают сквозь сегодняшнюю реальность.