Что происходит с миром?

Вокруг миграции сложился привычный набор объяснений. Большие издания и официальные спикеры33 повторяют их как таблицу умножения: падает рождаемость — не хватает работников; дорожают пенсии и медицина — нужны новые налогоплательщики; люди бегут от войн — проявим гуманизм34. Эти аргументы звучат убедительно, потому что просты и морально безупречны. Мы слышали их так часто, что они стали фоном.

Важно признать: в этих причинах есть своя правда. Экономика действительно испытывает дефицит рук, демография реально стареет, а человеческая жизнь не приравнена к статистике. Поэтому сперва мы разберём очевидные основания.

Потому что «очевидное» объясняет, зачем система доживает до завтра, но не объясняет, почему она выбирает именно такой путь на послезавтра. Ниже мы шаг за шагом перейдём к неявным механизмам: как миграция используется для поддержания управляемого напряжения, почему размывание общего образа «мы» выгодно институтам власти, как страх превращается в аргумент, внимание — в топливо, а хаос — в архитектуру порядка.

Это глава о принципе работы — о том, как устроен инструмент, который снаружи кажется гуманной необходимостью, а внутри действует как технология управления. Здесь речь не про обвинения и не про конкретных людей, а про системную логику и устройство этой технологии. Для истины нужна ясность, а не обвинения. Разберём три широко известных фактора: рабочая сила, демография и гуманитарная риторика35.

Публичная риторика открытия границ для иммигрантов

Вечер. Из телевизора: «Правительство расширит приём мигрантов». Первая мысль не про гуманизм — про кошелёк. Аренда опять поедет вверх, молоко — подорожает на четверть, потом «ещё чуть-чуть». На работе начальник любит повторять: «За забором очередь». Перевод: не согласен работать «как сказано» — найдут другого. И выйдет даже дешевле. Не потому, что злые. Потому что действительно могут.

Глоток горячего чая — выдох. Щелчок замка: жена вернулась из детского сада. Первые слова — не слова, а эмоция: «У нас уже почти половина группы — приезжие. Родители просят своё меню, свои правила одежды. Воспитатели выкручиваются, но времени на детей меньше, конфликтов больше, бумажек — гора». В доме тепло, а на душе холодеет. Злость на политиков ползёт под рёбра. Если это полезно стране, почему его семье хуже? Где та точка, где «выгода» превращается в скрытый налог для них? И тут из телевизора опять звучит первый привычный аргумент.

«Нам нужна дешёвая рабочая сила». В заявлении чувствуется бронебойная логика: не хватает рук — берём там, где дешевле. Кажется, выигрывают все: бизнес закрывает вакансии без роста зарплат, государство получает спокойные показатели по безработице и ценам, потребитель — низкий чек на доставку, уборку, стройку, уход. Но «дешевизна» — оптический обман. Мы видим мгновенную выгоду, а не полный счёт. Дешёвый труд — это не решение, а отсрочка.

Он работает как обезболивающее: болит зуб — выпили таблетку, жить вроде можно, но кариес остаётся и растёт. Экономика, подсев на поток дешёвых работников, откладывает трудные шаги: не автоматизирует производство, не учит своих мастеров, не поднимает производительность. Проще докинуть людей, чем менять технологию. В итоге для системы формируется зависимость: каждый следующий цикл требует ещё больше дешёвых рук, чтобы удержать ту же маржу36. Дешёвый труд — это кредит под высокий процент. Сейчас хорошо — платить позже.

Часть счёта за эту «дешевизну» перекладывается на всех остальных. Медпомощь, школы для детей мигрантов, переводчики в судах, дополнительная нагрузка на муниципальные службы — это не строка в отчёте компании, это строка в бюджете. Прибыль приватизируется, издержки рассеиваются. У потребителя выходит «дёшево» в магазине — и «дорого» в налогах, очередях и деградации сервисов: граждане платят дважды, но в разных кассах. Так было и в Германии после 2015 года37: бизнес получил приток рабочей силы, а счёт за интеграцию лег на государство и налогоплательщиков — на миллиарды евро в последующие годы. Картина видна: корпоративная выгода — здесь и сейчас, общественные расходы — потом и для всех.

У дешёвого труда есть малозаметные ловушки. Пока дешёвые руки доступны, рынок не даёт сигналов к росту зарплат на «низах». Местные, видя бессмысленность усилий, уходят из профессий, где раньше нарабатывалась квалификация. Работодатель делает ставку на найм, и маршрут «ученик → мастер» исчезает. Социальный лифт ржавеет: вход проще, но рост наверх становится всё труднее. В итоге падает не только цена труда — падает гордость за труд. Это уже не экономика, а антропология38: людям перестаёт хотеться становиться мастерами. Рабочих становится много — экспертов мало.

Дешёвый труд бьёт и по солидарности. Бригада делится на «своих» и «новых»: одним — переработка без доплат, другим — «доплатим без вопросов». Любая попытка договориться о лучших условиях ломается об невидимое: всегда найдётся тот, кто согласится «и так». Возникает привычка ждать вертикального распоряжения вместо горизонтального договора. У работников — страх: «Сегодня попрошу прибавку, завтра меня уволят». Начальство намекает: «За забором — очередь». Это уже шаг к тому самому управлению через разобщение.

Производственная база проседает. Вместо того чтобы вкладывать годы в новое оборудование и обучение своих, система берёт дешёвые руки сегодня и когда потребуется. Короткий горизонт выигрывает у длинного. Через пять лет оказывается, что отрасль технологически отстала, люди выгорели, а качество упало. Зависимость становится системной: шаг в сторону автоматизации грозит скачком цен — и рецепт привычный: ещё людей. Экономия сегодня превращается в технологический налог завтра.

Становится очевидно, дёшево — не значит выгодно. Это всего лишь способ перенести цену из одной колонки в другую и сделать вид, что проблемы нет. На практике «дешёвая рабочая сила» консервирует низкую производительность и служит удобным рычагом управления: дисциплина страхом, разобщённые коллективы, спринт от зарплаты до зарплаты. На фасаде — стабильность. Внутри — износ.

Второй привычный аргумент: «нас мало, и мы стареем — привезём молодых». Спорить с ним сложно, проблема существует. Решение на бумаге показывает хорошие цифры: пенсионной системе легче, спрос живее, ВВП39 бодрее. Но костыль — не нога. Он переносит вес, не возвращая способность ходить. Где-то в кабинете чиновник показывает слайды: «Вот прогноз, если никого не привозить, а вот — если привезти триста тысяч человек в год». На графике столбики выравниваются, кривая выпрямляется. В этот момент всем в комнате становится чуть спокойнее. Графики успокаивают лучше, чем честная картина.

Экономика растянута во времени. Большинство пенсий платят «здесь и сейчас»: работающие содержат нынешних пенсионеров. Когда основание пирамиды сужается, баланс плывёт. Приток молодых налогоплательщиков на время выпрямляет столбики: соотношение работников и пенсионеров выглядит лучше, отчёты спокойнее. Но это косметика. Через 15—20 лет «молодые» сами станут получателями. Чтобы форма держалась, поток приходится постоянно наращивать. Беговая дорожка, которая ускоряется сама. Сойти нельзя: система падает.

Временные починки не исправляют глубинных причин. Да, первые поколения мигрантов рожают чаще, но через одно-два поколения их семьи тянутся к местным нормам — по тем же причинам, по которым и местные меньше рожают: дорогой город, поздний брак, мало поддержки, туманное будущее. То, что сегодня кажется «молодой кровью», завтра идёт по той же траектории. Мнения в жизни отражают тенденцию. Один родитель говорит: «Второго мы не потянем — ни жильё, ни работа не позволяют». Другой кивает: «Мы тоже пока думаем». Системный дефицит не лечится чужой молодостью.

Политики охотно мерят успех «в сумме», но у семьи внизу видна другая картина. Аренда дорожает, очереди в ближайшем садике растут. Приток людей надувает общий ВВП и спрос на жильё, розницу, транспорт — графики красивые, рынки довольны. Для общества это часто значит рост аренды, перегруженные школы и поликлиники, дороже проезд. Красиво в отчёте — тяжело в быту.

Элиты40 держатся за этот подход по причине краткосрочных выгод: он откладывает непопулярные решения. Вместо честного разговора о пенсионном возрасте, производительности, семейной поддержке, жильё и уходе за детьми включается «импорт населения». Острота спадает сегодня, кризис уезжает за пределы электорального цикла. Выигрыш сейчас — дефицит потом. Да и дефицит — не бумеранг: найдётся способ сбросить ответственность.

Третий привычный аргумент: «мы не можем остаться в стороне». Признаем: мир нестабилен. Экономически развитые страны говорят: «люди бегут от войн, мы не можем это игнорировать». Формула наполовину честна — и потому убедительна. Сострадание — базовый инстинкт. Оно удобно как щит: вопрос «сколько, как, на какие ресурсы и кто платит?» подменяется экзаменом «ты за людей или против?». Любое сомнение маркируют как бессердечие, и тёплая эмоция заменяет холодную смету.

Медиа делают своё: крупные планы лодок, детские лица, слёзы — образ сильнее цифр, его легче смотреть и репостить. Сюжет живёт как мини-сериал: «кризис → сбор пожертвований → временные меры → забвение». Гуманизм превращается в формат контента: он гарантирует клики и эфиры. В это время реальные параметры — жильё, школы, поликлиники, полиция, курсы языка, вход на рынок труда — уезжают «на потом». Эмоция работает сегодня; инфраструктура — завтра. До завтра доходят не все.

Миграционный кризис 2015-го на греческих островах41 стал учебником для этой картинки: на экранах — лодки и фольгированные одеяла; в городах — сборы, колонны волонтёров, экстренные лагеря. Через месяцы камеры уехали, а муниципалитеты остались с тихим «после»: где селить людей, как распределять детей по школам, кто оплатит врачей и переводчиков, сколько групп языка открывать и на какой срок. Эмоция — сейчас, инфраструктура — не успевает. Появляется разлом из-за несовпадения скоростей.

С помощью миграции политикам удобно обещать закрыть сразу три проблемы: залатать демографию, найти «лишние руки» для экономики и показать миру, что страна «не отвернулась» от страдающих. На первый взгляд всё сходится — но, если добавить в уравнение время: картина меняется. Мигранты через одно-два поколения попадают в те же ловушки, что и местные; производство, подсев на дешёвый труд, стагнирует и разваливается; реальная помощь часто ограничивается временными мерами и красивыми сюжетами. Возникает разрыв между графиками и жизнью. Вроде всё работает плохо, но как мы знаем, если что-то продолжается годами, то это кому-то выгодно.

Размывание коллективной идентичности

Коллективная идентичность42 держится не на лозунгах, а на быте: общий язык намёков, понятные каждому правила вежливости, одинаковый смысл слов «стыдно» и «правильно». Это как воздух: пока он есть — его не замечают. Когда его меньше, всё начинает скрипеть. Люди живут рядом, но не «вместе».

Массовая миграция в такой среде работает как растворитель идентичности. Процесс не злой и не добрый сам по себе. Но он разбавляет общий словарь до концентрации, при которой исчезает общее понимание. На одной улице сталкиваются разные представления о семье, роли мужчины и женщины, еде, праздниках, правилах поведения. Каждый код сам по себе приемлем, но их сумма не складывается в устойчивую общность. В целом никто не делает ничего плохого — но общий культурный слой растворяется.

Вместо того чтобы вырабатывать общий язык, быстро появляются простые системы распознавания «свой — чужой». На передний план выходят маркеры принадлежности: на двери магазина — «мы говорим на…», в мэрии — формы на нескольких языках и «специальные часы» приёма, в онлайне — флажок в аватарке, хэштег в био43, узнаваемая одежда. Люди тянутся к знакомому и чаще избегают сложных взаимодействий: вместо попыток интеграции — мягкое расслоение на «свои» круги общения. Вокруг храмов, рынков и школ собираются привычные «свои» улицы и кварталы. Объявления о жилье и работе расходятся по внутренним чатам. Трудоустройство происходит в организациях, где «свои» заняли прочное ядро. Границы мягкие, но заметные, контакт становится точечным, а не общим.

Платформы быстро ловят эти сигналы и усиливают разделение. Лента замечает слова, значки и темы, на которых задерживаются похожие пользователи, и разводит потоки по «островкам». Через пару месяцев публика распадается на малые группы со своими словарями и табу. В одном чате «правильно» говорить так, в соседнем — иначе. Одни и те же слова начинают значить разное. Люди ещё живут в одном городе, но уже в разных информационных слоях.

Общий контакт сужается. Там, где раньше спорили и находили общий язык, остаётся узкий набор «безопасных формулировок», через которые никто никого не заденет. Редакции выравнивают заголовки: «инцидент вызвал дискуссию» вместо «потасовка». В корпоративной рассылке — «воздержитесь от выражений, способных вызвать дискомфорт». Чем острее тема, тем безжизненнее слова её описывают: вместо «ты не прав» — «проблематичная формулировка», вместо «давайте так не будем» — «просим воздержаться от практик». Ошибиться страшно: можно получить блокировку на площадке, выговор на работе или упрёк от «своих». Разговор превращается в обход минного поля.

Тепло «своего» — узнавание, шутки, интонации — уходит. Его сменяет вежливая осторожность: будто идём по узкому тротуару и прижимаем локти, чтобы никого не задеть. Внутри — усталость от постоянного саморедактирования и злость «почему это я должен подстраиваться под них, где ответные шаги?». Снаружи — видимость приличий. Темы, созданные объединять, превращаются в правила поведения: говорить можно, но так, чтобы не касаться сути.

В быту разрыв виден особенно контрастно. Слова «ответственность», «уважение», «авторитет» наполняются разным смыслом. Для одних «ответственность» — держать слово; для других — «не давить»; для третьих — «не мешать». В семье это рвёт договорённости: родитель говорит «ложимся в десять» и думает про заботу, подросток слышит «контроль», потому что в семье друга так не делают. На работе начальник просит «взять ответственность», а команда понимает «сделайте сами и без ресурса». Спор срывается в обиды не потому, что люди хуже, а потому что словари разные.

Школа и медиа пытаются адаптироваться — и обезличивают контакт. Праздники переименовывают в «нейтральные дни», списки чтения чистят от спорных эпизодов, учителей учат говорить максимально ровно. Формула становится важнее смысла: правильная фраза ценится выше честного обсуждения. Парадокс прост: чем больше видимой «включённости», тем меньше общего содержания, которое действительно соединяет. Больше слов — меньше общего языка.

В начале главы мы разобрали привычные аргументы и увидели, куда они ведут на деле: дешёвый труд не лечит экономику, «молодая кровь» не спасает демографию, гуманизм в телевизоре не превращается автоматически в работающую инфраструктуру. Время идёт — ситуация трещит и накаляется. Исходные жители страны и новоприбывшие опираются на разные понятия и картины мира. Одни начинают видеть в приезжих угрозу и конкурентов, другие — ощущать себя вечными гостями, третьи уходят в осторожное молчание, чтобы никого не задеть. Вместо страны с общим языком получается набор соседствующих групп со своими словарями и обидами. Мы определили инструмент — теперь посмотрим, для чего его применяют.

Новые правила для всех

Когда общий язык становится истончённым, политика почти неизбежно уходит в символы. На заседании горсовета спорят уже не о том, как разгрузить переполненную школу или где взять врачей, а о том, как назвать новую программу «интеграции», какой процент мест в совете отдать «представителям общин», какие флаги повесить над мэрией в «день культурного разнообразия». Каждой группе что-то обещают: одной — табличку на площади, другой — праздник в официальном календаре, третьей — квоты44 на жильё. Темы, на которых ещё можно договориться всем вместе — жильё, транспорт, безопасность, работа, — уходят на второй план. Проще управлять мозаикой чувств и символов, чем заново собирать общее «мы». В такой картине любое реальное решение быстро превращается в борьбу лагерей, кому сколько и чего достанется, поэтому самые острые вопросы стараются уводить из живого спора в технический язык правил.

Отсюда следующий шаг: решения всё реже рождаются в обсуждении и всё чаще оформляются как инструкции, спущенные сверху. Сегодня «можно», завтра «нельзя», послезавтра «опять можно, но только по форме 27b». Обновили инструкцию в школе — учитель больше не спорит, а спокойно показывает пункт в методичке. Переписали правила модерации в приложении — и уже не важно, что именно хотел сказать человек; важно только, прошел он формальные критерии фильтров или нет. Выпустили новый регламент чрезвычайных ситуаций — теперь любая резкая новость автоматически запускает цепочку предписаний. Размытая общность удобна управленцам: легче считать людей, чем договариваться с живыми характерами. Исчезает риск получить жалобу или «по лицу». Чем слабее негласные нормы, тем толще папка с инструкциями и правилами.

И это работает — потому что подаётся как забота и порядок. Худой мир через арбитра становится выгоднее доброй ссоры. На словах продолжают говорить про ценности и взаимное уважение, но в повседневной жизни ключевым словом становится «регламент». Там, где раньше действовали внутренние тормоза — «так не принято», «так нельзя по-человечески», — всё чаще смотрят в документ: «где в правилах написано, что это запрещено?». Ошибка превращается не в повод обсудить и договориться, а в повод дописать ещё одну строку в инструкции, но уже в свою пользу. Живую ответственность размывают формулировками «действовал согласно процедуре» и «в рамках утверждённой политики». Постепенно формируется привычка: ориентироваться нужно не на смысл, а на то, что формально разрешено. Меняется подход: от человеческого к процедурному.

Когда смысл вытесняют процедурой, меняется само распределение ответственности. Раньше за решение отвечал живой человек: судья, директор школы, заведующий отделением. Можно было не согласиться, возмутиться, апеллировать к совести: «Вы же видите, что так несправедливо». В процедурной логике у каждого в руках щит: «таков порядок». Судья разводит руками: «По букве закона иначе нельзя». Врач говорит: «Протокол не разрешает оставить вас в стационаре». Сотрудник службы поддержки повторяет: «Система не пропускает». Формально всё чисто, по сути — никого не найти. Ответственность уплывает вверх, к обезличенной «системе», которую никто не представляет, но все на неё ссылаются.

Весьма наглядно это видно на «временных мерах» для работы с мигрантами — как узкий спецрежим для части людей шаг за шагом превращается в общее правило. Происходит очередной кризис, чтобы его уладить, вводят особый порядок: отдельные окна в учреждениях, дополнительные проверки и сканы документов, временные разрешения на работу, отдельные требования к жилью. На бумаге всё выглядит безупречно: надо «упорядочить поток», «обеспечить безопасность», «защитить обе стороны». В жизни всё выглядит иначе: мигрант приходит с теми же справками, что и местные, и вдруг узнаёт, что ему нужно в «другое окно», на «другой портал», по «другому списку». Обычные права превращаются в цепочку согласований, кабинетов и доступа. Права вроде есть — но их исполнение зависит от коридора. Первые месяцы всех успокаивают: это исключение, пока «ситуация не нормализуется».

Проходит год. В том же здании, где раньше мигрантов гоняли по отдельным окнам, местный фрилансер приходит открыть счёт для работы с зарубежными заказчиками. Он привык, что это просто: паспорт, заявление, подпись. Теперь на стойке висит новая схема: «идите сначала в комнату предварительной проверки», потом — «зарегистрируйтесь на портале», потом — «дождитесь одобрения службы». Сотрудник спокойно объясняет: «раньше так было только для иностранцев, теперь у нас единые стандарты для всех, не переживайте, это формальность». Формальность растягивается на недели, счёт то открывают, то ставят «на дополнительную проверку». Формально он такой же гражданин, как и раньше, но фактически попадает в те же коридоры, которые когда-то строили «на время» и «для узкой группы».

Исключения живут годами. Цифровые шлюзы, созданные для приезжих, удобно использовать и дальше: система уже настроена, сотрудники обучены, бюджеты освоены. Через один-два сезона тот же порядок начинают распространять на местных: сначала в «зонах риска», затем «для единообразия процедур» и «чтобы никто не чувствовал себя дискриминированным». Каскад почти всегда один и тот же: сначала вводят особые анкеты, проверки и статусы для мигрантов, чтобы показать контроль, потом те же фильтры тихо становятся нормой «для всех». На виду — порядок и равенство, внутри — страх ошибиться и потерять доступ.

Раздробленная общность, где люди живут «рядом, но не вместе», сама открывает двери регламентам: когда нет общего языка, решения всё чаще отдают на откуп инструкциям. Процедурный подход вытесняет человеческий: вместо смысла и совести — «таков порядок», вместо ответственности — ссылка на протокол. На примере «временных мер» для мигрантов мы увидели, как спецрежимы и коридоры становятся нормой для всех. Говоря прямо: этот процесс с завозом мигрантов нужен, чтобы легитимировать и обкатать режимы контроля и доступа — сначала на «исключениях», затем как стандарт для всех.

Управление через страх и раздражение

Раздробленная общность и рост регламентов открывают двери новым инструментам контроля: правила множатся, коридоры усложняются, решения всё чаще спускаются сверху. Но сама по себе бумага с распоряжениями работает слабо — ей нужен цемент. Этим цементом становится страх: он позволяет провести непопулярные меры под видом необходимости и одновременно служит самым дешёвым и быстрым инструментом управления. Без него вся конструкция выглядела бы как избыточный контроль. Со страхом — как разумная защита от опасного мира.

Страх — самый дешёвый и быстрый инструмент управления ещё и потому, что в основе у него честный механизм. Когда где-то действительно горит дом, спорить бессмысленно: включается понятная логика — «сначала спасаем, потом разберёмся». Люди готовы терпеть неудобства, очереди, проверки, лишь бы потушить пожар. В этом нет зла: так устроена психика. Когда страшно — не до дискуссий. Проблема начинается, когда режим «особого случая» удобно не выключать уже после того, как пожар потушен. Чрезвычайная логика остаётся, хотя чрезвычайная ситуация кончилась.

Каждый серьёзный кризис открывает окно для новых мер безопасности. Сначала это временные рамки и исключения: отдельные коридоры, ускоренные статусы, дополнительные проверки и прочие «особые правила» для тех, кого считают источником риска. Аргумент один и тот же: «сейчас не время спорить о деталях, надо действовать быстро». В первые месяцы это действительно правда. Но затем срочные меры неожиданно обрастают дополнительными инструкциями, базами, формами на сайтах — словом, инфраструктурой контроля. Временное крепнет, потому что вокруг него уже выстроили систему — и выключать её неудобно. В итоге краткий «режим спасения» превращается в новый стандарт жизни «на всякий случай».

Власть в любом обществе и без миграции работает как термостат: поднимает и опускает «температуру» — через налоги, штрафы, силовые рычаги, медиа, бюрократию, социальные выплаты, символические кампании. Рычаги были всегда. Но у них есть цена: прямое давление видно, оно вызывает сопротивление и требует объяснений. Поэтому власть постоянно ищет такие инструменты, которые позволяют управлять мягче: меньше прямых приказов — больше «процедур», меньше ответственности конкретного лица — больше ссылок на систему и регламент.

Вот здесь миграция оказывается удобным инструментом. Она даёт законный повод построить и обкатать режимы контроля и доступа: статусы, проверки, отдельные окна, анкеты, базы, «временные меры». Эти механизмы можно подкручивать почти незаметно — как ручку на панели. Если в обществе слишком спокойно, люди начинают задавать лишние вопросы: про цены, зарплаты, распределение ресурсов. Если становится слишком страшно, возникает риск срыва доверия: «наверху не справляются». Поэтому оптимальным становится фон лёгкой, но постоянной тревоги — мир опасен, но кто-то «держит». Для такого фона нужны сюжеты угрозы, и миграция подходит идеально: достаточно далёкая от решений верхнего уровня и достаточно видимая в быту, чтобы поддерживать нервозность — и одновременно оправдывать расширение процедур «ради порядка и безопасности».

Инструмент работает так: если требуется повысить общественное напряжение, новостной фон накачивают асимметрией правил — одним больше, другим меньше. Местные видят новости о преступлениях, где происхождение подозреваемого подчёркивают в каждом заголовке, и параллельно слышат истории о пособиях, льготах и «облегчённом доступе» для приезжих. Приезжие в это же время сталкиваются с совсем другой реальностью: частыми проверками документов, сложностями с жильём, зависимостью от посредников, возможностью потерять статус из-за мелкой ошибки. Одна и та же система для разных групп ощущается по-разному, но вывод похожий: «нас не уважают, с нами обходятся несправедливо». Раздражение копится, но направлено по горизонтали — друг на друга, а не наверх.

Чтобы пар не рвал трубы, в систему для баланса встроена разрядка. После серии жёстких новостей и рейдов появляются «дни без штрафов», фестивали дружбы народов, ярмарки с кухнями разных стран, мягкие сюжеты в новостях об «успешных историях интеграции». На время смягчают проверки, снимают часть ограничений, меняют тон сообщений. Жителям дают выдохнуть и почувствовать, что «ситуация улучшается». Ситуация воспринимается как «оттепель», но базовая архитектура контроля не меняется: те же базы, те же регламенты, те же полномочия остаются по факту нетронутыми. Меняется только картинка. А удерживать эту картинку в повседневности приходится не абстрактным «властям», а очень конкретным людям — инспектору, полицейскому, соцработнику, учителю.

На передовой этого режима стоят именно они. Они первыми получают жалобы, претензии и риск «перегибов». Любое самостоятельное решение можно потом обернуть против них: «почему разрешили?», «почему не сообщили?». В такой обстановке проще всего спрятаться за бумагу. Вместо «я так считаю» звучит «так положено», вместо попытки по-человечески разобраться — ссылка на пункт инструкции. Человек как бы снимает себя с линии огня: он уже не субъект решения, а проводник регламента.

Обычные люди по другую сторону окошка быстро считывают эту логику и начинают жить по тем же правилам. Важно не то, что справедливо, а то, как оформлено. В ход идут правильные формулировки, нужные галочки, «правильный» статус в анкете. Кто лучше владеет языком системы, тот и выигрывает. Остальным остаётся смириться или искать посредников. Живой разговор «по совести» уступает место обходу по процедуре. Так шаг за шагом внутренний компас заменяется внешней инструкцией — и именно на этом фоне страх нарушить правило оказывается сильнее желания договориться напрямую.

Психологический след у такого режима всегда закономерен. Люди привыкают жить в ощущении постоянной угрозы, с которой самостоятельно не справиться. Любая нестандартная ситуация начинает восприниматься как зона риска: «а вдруг я нарушу правило, о котором не знаю», «а вдруг это приведёт к проверке или блокировке». С каждым годом становится меньше тех, кто готов действовать по здравому смыслу и брать на себя ответственность, — и больше тех, кто сначала ищет инструкцию, разрешение, «официальную позицию». Страх ошибиться и попасть под санкции оказывается сильнее желания договориться напрямую. Режим ЧС закрепляется в головах уже без всякого ЧС. Именно это внутреннее самоограничение и не даёт машине развалиться: люди сами держат для неё рамки.

Миграционная тема в этой схеме — не единственный, но удобный инструмент. Через неё легче всего объяснить населению, зачем нужны дополнительные уровни контроля и почему «временные меры» нельзя отменять. Отдельные реальные конфликты разворачивают так, чтобы подтвердить общую картину опасного мира. Среды, где без жёстких правил «нельзя обойтись». Так страх и раздражение становятся не побочным эффектом кризиса, а привычным фоном, под который подстраивают политику. По сути, это уже не разовые реакции на события, а устойчивый режим работы системы. Становится видно, что страх и раздражение — это не случайный эффект плохого управления, а продуманная стратегия. В следующей части мы посмотрим, как этот режим встраивается в новую архитектуру власти — управляемый хаос.

Новая архитектура власти — управляемый хаос

Ранее мы уже разобрали: как распадается общее «мы»45, как на этом фоне множатся регламенты и как страх становится цементом для непопулярных решений. Теперь полезно сделать шаг назад и посмотреть на картину целиком. Всё, о чём шла речь — миграция, «временные меры», особые статусы, инструкции вместо живого разговора, — не цепочка случайных промахов. Из этих деталей складывается новая архитектура власти, принципиально отличная от старой.

В прошлом классическая модель управления опиралась на жёсткий порядок и понятную вертикаль. Был центр, были этажи, был набор открытых санкций: приказ, проверка, наказание. В идеале хаос считался врагом, которого нужно подавить: показать силу, восстановить порядок, закрыть тему. Новая конфигурация управления устроена иначе. Сверху — аккуратный, формально правильный порядок: законы, регламенты, отчёты. Снизу — дозированный шум: конфликты, страхи, информационные волны. Задача уже не в том, чтобы «победить хаос», а в том, чтобы держать его в таком режиме, при котором на фоне тревоги расширение контроля выглядит естественным и нужным. Зачем же менять один подход на другой?

По мере развития общества классическая модель начинает скрипеть. Открытое принуждение дорого, заметно и быстро вызывает сопротивление. Каждый жёсткий приказ, каждая силовая акция становятся предметом споров, утечек, расследований, что в свою очередь давит на рейтинги и рынки. Держать тотальный порядок — значит постоянно тратить ресурсы на силовой аппарат, оправдания и контроль за самим контролем. Управление с помощью силы стало дорогим и невыгодным: много риска, много затрат — слабый эффект.

Мягкий режим управляемого хаоса удобнее: формально все живут по одним правилам, фактически каждый сталкивается с ними по-разному и по цепочке инстанций. Вместо одного большого конфликта возникает множество мелких, вместо одного центра ответственности — длинный коридор процедур. Давление можно отрицать фразой «мы лишь следуем закону», а расширение контроля подавать как вынужденный ответ на «объективно опасный» мир. Сопротивление, раздробленное на малые точки, лучше поддаётся контролю. Это буквально старый принцип «разделяй и властвуй»46 подогнанный к новым реалиям жизни.

Цикл усиления контроля, который уже был виден на частных примерах, превращается в базовый шаблон развития ситуации. Поводом становится громкий случай или серия событий. Их упаковывают в сериал повседневности: новости, комментарии, ток-шоу, посты. Под эмоциональный всплеск вводят особые меры: «временные порядки», исключения, дополнительные проверки, специальные коридоры. Под эти меры строят инфраструктуру — камеры, базы данных, новые формы отчётности, должности и полномочия. Инфраструктура тянет за собой бюджеты, тендеры, штаты сотрудников. Через какое-то время то, что задумывалось как исключение, закрепляют в документах как норму. Сюжет забывается, конструкция остаётся.

Архитектурно этот шаблон держится на нескольких слоях, которые усиливают друг друга. Право в нём работает как тумблер: включили «особый режим» — часть привычных гарантий приглушили, сами принципы формально оставили на месте. Сам приём тоже не нов: ещё в Риме существовали диктатуры «на время опасности», позже — военное и осадное положение, «особые порядки» в колониях. Логика одна и та же: под предлогом кризиса временно расширить полномочия власти под честно звучащую формулу «иначе не справимся». На бумаге всё остаётся законным, в жизни меняется режим применения закона. Люди видят знакомую вывеску — конституция, права, свободы, — и соглашаются на особый порядок, потому что им говорят: «мы ничего не отменяем, просто вводим исключение».

Цифровой слой дозирует доступ: к перемещению, деньгам, услугам, сайтам. Никто не приходит домой с обыском — просто в какой-то момент не открывается сервис, не проходит платёж, не одобряется заявка. Охранники с дубинками не нужны там, где дверь сама узнаёт «правильных» и открывается только им. В прошлом такой режим был почти невозможен: чтобы вручную отслеживать и регулировать миллионы мелких действий, понадобились бы армии проверяющих. Теперь эту работу делают базы данных, платформы и алгоритмы, способные незаметно менять условия сразу для целых групп людей. Технологическая прослойка позволяет уже не столько переписывать закон, сколько управлять тем, кто и на каких условиях может реально им воспользоваться.

Третий слой этой конструкции — символический. Он отвечает за то, как всё выглядит и как об этом принято говорить. Любое спорное решение оборачивают в аккуратную упаковку галочек и формулировок: квоты, индексы «инклюзивности», отчёты о «снижении рисков» и «повышении доверия». Снаружи это похоже не на усиление контроля, а на выполнение высоких стандартов и заботу обо «всех группах сразу». Легитимность собирают уже не из живого согласия — «да, это нам нужно», — а из того, что по документам всё «корректно»: стоят нужные цифры, написаны правильные слова.

Эти слои работают только связкой — как замок из трёх деталей. Правовой слой даёт форму и оправдание: «это законно», «это временно», «это исключение». Цифровой слой делает исполнение дешёвым и массовым: не нужно спорить и применять силу, достаточно переключить доступ. Символический слой выключает сопротивление заранее: задаёт язык, в котором происходящее выглядит не как сужение свободы, а как «забота», «стандарты», «порядок». Убери любой элемент — конструкция начинает скрипеть: без права контроль выглядит произволом, без цифры остаётся дорогая ручная репрессия, без символов растёт риск политического взрыва. Поэтому книга и собирает картину по шагам: в главах про повестки и феминизм мы трогаем символический слой, в главе про мигрантов — «особые режимы», а цифровой слой разберём отдельно позже — и тогда станет видно, как один и тот же шаблон повторяется в разных темах, меняя только декорации.

В текущей главе мы смотрели на новую архитектуру власти через призму массовой миграции. Но сама по себе миграция здесь не центр сюжета, а удобный рычаг. Через неё проще всего объяснить, почему «вдруг» появляются дополнительные уровни контроля, особые процедуры, новые проверки: есть видимая причина, есть картинка угрозы. Поток приезжих даёт системе постоянное, управляемое напряжение. Эту тему можно выдвинуть на первый план или убрать в фон, раздуть до масштаба национального спора или перевести в спокойный разговор о «долгосрочных стратегиях». Для власти такая схема — подарок: дёшево, предсказуемо, почти без риска — управлять так проще, чем с помощью дубинок и силовых показательных акций.

Выгода здесь не только «системная» и не только наверху. Она вполне персональная и распределённая — у тех, кто находится рядом с процессом и умеет превращать его в бизнес, статус и деньги. Её первыми ощущают не только те, кто принимает решения, но и те, кто обслуживает машину: рядовые чиновники, подрядчики, грантополучатели, эксперты по «работе с общинами». Для них миграция становится источником проектов, бюджетов и отчётных «успехов». Всегда есть что посчитать, оформить, защитить на совещании. На земле в это время никуда не деваются теснота, конфликты, перегруженные службы. Но именно эти проблемы и становятся поводом запускать новые программы и осваивать новые бюджеты. В итоге меньшинство получает устойчивый рынок и понятные карьерные траектории. А платят за эту стабильность все остальные — ростом налогов и аренды, очередями в школах и поликлиниках и тем самым нервным фоном, который со временем начинает казаться нормой.

Бенефициары такого порядка получают не только пряники, но и страховку от последствий. Вместо простой пирамиды «приказ — исполнение» вырастает сеть посредников и правил, где решение размазано по узлам. Один отвечает за алгоритм, другой — за инструкцию, третий — за отчёт, четвёртый — за мероприятия. Формально каждый всего лишь делает «свою часть работы», лично «никто не виноват». Но в сумме получается ровно тот результат, который и нужен системе, — без жёстких публичных приказов и прямого давления. Внизу — мелкая турбулентность, на уровне решений — минимум открытого принуждения. Миграция в такой сетевой логике удобна: подпитывает конфликты, не угрожающие центру, и даёт моральный аргумент для очередного витка ужесточения — «иначе система не справится».

Цена этой новой архитектуры — обескровление общего языка и инфантилизация взрослых. Внутренние тормоза и понятное «так нельзя» сменяются внешними протоколами и чек-листами47. Больше не требуется включать голову и совесть, достаточно следовать инструкции. Проще сослаться на прописанный список действий, чем взять решение на себя: в итоге взрослые люди всё чаще ведут себя как дети, которые ждут указаний «старших». Темы, где когда-то требовались личное суждение и характер, превращаются в задачи «по форме заполнить» и «ничего не нарушить». Жизнь застревает в режиме «пилот48 навсегда»: меры, задуманные как временные и исключительные, незаметно становятся обычным фоном.

В этом и отличие нового порядка от старого. Старому требовалась тотальная дисциплина, видимая и жёсткая: прямой страх перед начальством, открытый запрет, понятное наказание. Новому достаточно управляемого хаоса. Он не ломает систему — он её питает. Шум внизу создаёт спрос на «сильный центр», который «знает, что делать», — а на деле формируется тихий центр, спрятанный в процедурах, экранах и отчётах. Внешний образ — забота, безопасность, гуманизм, модернизация — становится важнее смысла, а управляемость — важнее правды. Чем дольше держится этот режим, тем слабее способность общества к честному разговору и совместным решениям — остаётся только навык правильно вести себя внутри чужой схемы.

Если вернуться к стартовому вопросу главы, ответ встраивается в эту конструкцию почти без усилий. Двери открывают не из наивности и не только из сострадания. Массовая миграция становится элементом архитектуры, которая помогает удерживать управляемость в мире, где доверие истончилось, общая идентичность размыта, а открытый честный разговор слишком рискован. В такой конфигурации разрушительные эффекты миграции для повседневной жизни не отменяют, а, парадоксально, усиливают её полезность для системы: она даёт нужное напряжение, оправдывает новые уровни контроля и кормит целый слой посредников. Управляемый хаос как форма контроля — ещё один, но далеко не последний фрагмент мозаики, из которой собран сегодняшний порядок.