Что происходит с миром?

Когда говорят «элиты», в голове почти автоматически включается сцена из политического триллера. Полумрак, тяжёлый стол, несколько человек в дорогих костюмах решают судьбы стран и миллиардов. Они якобы знают всё наперёд, запускают кризисы по расписанию, дёргают за ниточки, а остальным остаётся только догадываться, «что задумали наверху». В этой картинке у обычного человека одна роль — статист. Можно возмущаться, можно строить теории заговора, но нельзя всерьёз считать, что от твоих решений что-то зависит. Где-нибудь в интервью появляется умный дядя с бородой и авторитетным видом подтверждает: «Там наверху сидят очень умные люди, всё уже давно просчитано». Публика кивает — картинка складывается.

Забавно, но такой образ удобен почти всем. Тем, кто внизу, он даёт простое и комфортное объяснение: если где-то там, наверху, зреет и исполняется всесильный заговор, то моя жизнь и мои выборы уже мало что решают. В бытовой речи даже закрепились короткие дорожки-оправдания: «всё равно ничего не изменить», «любой бунт — тоже часть системы», «всегда так жили». Фраза «всё равно всё расписано за нас» по тону звучит как приговор в суде, но при этом одновременно — и как освобождение от ответственности. Можно не отвечать за собственные решения, не разбираться в механике процессов, не учиться. Зачем напрягаться, если «игра куплена, а лучшие места давно проданы»?

Тем, кто наверху, этот миф дарит удобный ореол всемогущества. Если люди верят, что ты контролируешь всё, тебе не обязательно контролировать всё на самом деле. Достаточно лёгкого жеста — палец вверх, движение бровями в нужную сторону — и все вокруг уже читают это как знак: «Большой начальник вершит судьбы». Достаточно поддерживать ощущение, что хаос — это часть большого плана, а любой провал — хитрый ход в долгую. Достаточно подбрасывать идею, что «там наверху всё настолько сложно, что лучше туда не лезть». В такой оптике влияние можно удерживать гораздо дольше, чем позволяют реальные возможности.

Проблема даже не в том, что эта картинка из политического триллера «плохо описывает реальное положение дел». Проблема в том, что реальный мир всё наглее ей противоречит — так явно, что это начинает замечать уже рядовой гражданин. В предыдущей главе мы уже видели, как распадается единый глобальный зал и превращается в набор коридоров, закрытых блоков, несовместимых правил. Деглобализация ломает устройство мира не только для обычного человека, но и для тех, кто привык сидеть на «верхнем этаже». Они тоже оказываются зажатыми в узкие проходы юрисдикций, санкций, регламентов, технологических блокировок. Они тоже зависят от решений, которые принимаются не ими.

Не стоит поддаваться иллюзии: наверху нет богов и почти нет древних аристократических династий. Там живут вполне приземлённые люди, у которых в какой-то момент сложилось: кто-то успел вскочить в приватизацию или сырьевой бум, кто-то встроился в поток госзаказов, кто-то оказался в нужном кабинете рядом с нужным начальником, кто-то стоял у истоков удачно взлетевшей корпорации или цифровой платформы. Их деньги — не наследуемая магия «старого рода», а смесь удачного времени, доступа, цинизма, грязноватых сделок и иногда просто везения.

Если убрать киношный фильтр восприятия, то «элиты» — довольно конкретный слой. Это люди и группы, которые со временем оказались в комнатах, где решается больше, чем размер собственной зарплаты: распределяются крупные деньги, подписываются законы, управляется инфраструктура, формируются регламенты, запускаются большие проекты. По-человечески они всё те же — со своими страхами, ограничениями и ошибками, просто с другим масштабом последствий. Так исторически сложилось, что именно их решения начали определять жизнь остальных — и вокруг этого распределения ролей и строился тот самый негласный общественный договор, о котором мы говорили ранее.

Общество долго жило с этим негласным договором: Мы — внизу — даём вам налоговую базу, терпим ваши ошибки, признаём ваши полномочия. Вы — наверху — берёте на себя ответственность, риски и сложные решения. Обещаете минимум предсказуемости: чтобы не рушилось всё разом, чтобы деньги были хоть как-то стабильны, чтобы кризисы происходили не каждый месяц, а войны — не каждый год.

Этот договор нигде не был подписан, но долго работал ровно так: «вы нам — порядок и рост, мы вам — власть и доступ к ресурсам». Сегодня он трещит по швам. Стабильности всё меньше, предсказуемость исчезает даже для тех, кто привык чувствовать себя хозяином положения. Решения наверху всё чаще выглядят как нервные реакции, а не как продуманная стратегия. И чем сильнее ломает мир деглобализация, тем яснее становится: элиты больше не стоят над штормом. Они внутри него.

Даже в более спокойные времена элиты не были монолитным блоком, скорее — слоёным пирогом: конкурирующие кланы, корпорации, ведомства, которые часто сами не до конца понимают, куда их несёт. Они были способны выдавать скоординированные, выгодные всем решения только тогда, когда сама структура мира оставалась понятной и стабильной. Но мир меняется, и старые инструменты — деньги, медиа, институты — начинают работать совсем не так, как двадцать лет назад.

Удобно представлять власть и миллиардеров как всемогущих кукловодов, но правда куда проще. Элиты тоже люди, и страх потери всё чаще руководит их действиями. И этот страх не выдуман. Чтобы почувствовать его, достаточно заглянуть не в конспирологические ролики, а в будни тех, кого мы привычно записываем в «верхний этаж». Там мало мистики и много Excel, дедлайнов, нервных переписок и опоздавших решений — того самого хаоса, который снизу так легко принять за «хитрый план».

Если без клише описать, на что похожа жизнь элит, получится похожей на перегруженный офис с дорогими костюмами. Те же ранние подъёмы после поздних ужинов, те же головы, гудящие от алкоголя и недосыпа, те же бесконечные чаты и письма с пометкой «срочно». Просто вместо вопроса «успеем ли сдать отчёт клиенту» — «успеем ли закрыть дыру в бюджете региона», вместо сорвавшегося контракта — завод, который может встать, если партнёр в другой юрисдикции сменит правила игры.

Днём эта жизнь выглядит как парад: форумы, дискуссии, встречи с делегациями, уверенные речи про «стратегическое видение» и «долгий горизонт». В новостях это превращается в картинку всесильного контроля. Но за кулисами те же люди в те же самые дни листают списки с новыми санкциями, перечитывают сценарии в Word и шепчутся о том, что никто не понимает, где окажется их бизнес через два года и в каком статусе будет их страна.

По-человечески это смесь привилегий и постоянного страха. Да, у них лучше отели, дорогие школы для детей и место без очереди в кабинет чиновника. Но фоновое чувство — не «мы управляем миром», а «нас может накрыть вместе со всеми, только громче и больнее». Любое неверное движение — это не просто минус к премии, а сотни закрытых точек, срыв госпрограммы, гнев начальства, риск уголовного дела и даже потери всего нажитого.

Так что в реальности элиты живут не над штормом, а внутри него. У них больше инструментов и подушек безопасности, но гораздо больше и точек, где может рвануть. Снизу это легко принять за хитрый многолетний план, но изнутри ситуация куда больше похоже на постоянную попытку доехать до следующего поворота, не вылетев с трассы и не поссорившись по дороге со всеми, кто сидит рядом с рулём в других машинах.

Так было не всегда. Долгие годы наверху работало негласное правило: чутко ловишь линию, не высовываешься, не раскачиваешь лодку — система тебя прикроет. Принадлежность к уровню сама по себе была бронёй. На верхних этажах — круговая порука и негласное «своих не сдаём», на нижних — общие интересы: всем выгодно, чтобы поток денег и полномочий шёл по привычным каналам. Ошибки прощались, если не превращались в скандал; риск поощрялся, пока не задевал чужие зоны влияния.

В этом мире можно было верить, что контроль над ресурсами и институтами почти автоматически означает контроль над реальностью. Пока у тебя в руках банк, министерство, телеканал, крупный подрядчик, — «мир будет слушаться». Корочки удостоверений, кабинеты с флагами, подписи под законами и строгий вопрос «с кем согласовано?» работали как магические слова. Они открывали двери, гасили конфликты, превращали личные интересы в «государственную необходимость». Верхний этаж мог позволить себе ощущение: шторм идёт где-то внизу, а мы стоим на крепком мосту.

Этот мир закончился без объявления, без толп с вилами под окнами и революционных манифестов. Сначала в повседневной речи наверху закрепились новые слова: «санкции», «ограничения», «риски комплаенса». Потом — списки персональных запретов, заморозка активов, внезапные письма от банков-партнёров, странные повороты маршрутов самолётов и денег. В какой-то момент люди, привыкшие чувствовать себя хозяевами большого зала, обнаружили, что вместо одного пространства у них набор коридоров: юрисдикции, блоки, технические стандарты и платформы, каждая со своими замками и правилами.

Старый верхний этаж ещё сохраняет вывеску — те же должности, те же протоколы, те же привычные ритуалы. Но сама архитектура уже другая: часть решений принимается не в кабинетах, а в серверных и на совещаниях платформ, часть правил спускается извне через чужие регламенты и чужие риски. Корочки и статусы постепенно теряют свою волшебную силу, а уверенность «не раскачивай лодку и всё будет хорошо» сменяется более честным ощущением: «лодку качает сама вода».

В моменты кризиса бизнес старается сохранить активы и снизить уязвимость. Начинаются поиски «тихих гаваней» — где держать деньги, где оформлять собственность, через какие банки и юрисдикции проводить операции, как перестроить личные и корпоративные связи так, чтобы завтра не оказаться выключенным одним письмом или новым регламентом. Со стороны кажется: «Олигархи прячут миллиарды по офшорам», «наворовали — теперь вывозят, пока не отобрали», «бабки есть, проблем нет». Но дело уже не только в том, чтобы спрятать, а в том, чтобы вообще остаться в системе. Если ты сам не определяешь, где твой дом и под каким флагом ты живёшь, это начинают определять за тебя.

И всё же многие наверху по инерции держатся за старую логику: деньги есть, связи есть, значит, и власть должна сохраняться. Для поколения, которое формировалось в 1990-е и 2000-е, формула «ресурсы = власть» была не теорией, а прожитой практикой. В двухтысячные картинка казалась прозрачной: если у тебя крупный капитал, свой телеканал, своя газета, доступ к чиновникам и силовикам — ты наверху. Ты можешь покупать предприятия, влиять на законы, договариваться о слияниях, двигать людей по должностям. В этом мире власть была как плотный, тяжёлый костюм: может, неудобный, но понятный и привычный. Войти в правильный круг и не мешать — этого, как казалось, хватало, чтобы десятилетиями оставаться «на этаже».

Сейчас тот же набор атрибутов перестаёт гарантировать контроль. Можно иметь канал, бизнес, партию, банк — и одновременно обнаружить, что картинку в головах людей рисуют «блогеры со смартфонами» и безымянные каналы, которых никто толком не контролирует. Можно штамповать законы о платформах — и каждый раз опаздывать на два-три витка, потому что интерфейсы, схемы работы и привычки аудитории уже успели поменяться. Можно владеть заводами и недвижимостью по всему миру — и при этом жить с пониманием, что один новый список в чужом министерстве или один жёсткий рапорт комплаенс-службы способен за одно утро превратить часть собственных активов в чужой залог или замороженную строчку в реестре. Раньше достаточно было один раз войти в клуб и не делать глупостей. Теперь приходится каждый день подтверждать свою принадлежность скоростью решений и умением работать с потоками информации, а не только размером активов.

Происходит важный ключевой сдвиг: элиты утрачивают скорость. Они продолжают действовать в темпе 2010 года — через поправки, согласования, комитеты — в мире, который меняется в темпе 2025-го. Пока документ обходит все круги утверждений, сама проблема успевает дважды сменить форму и площадку. «Верхний этаж» всё больше живёт в режиме догоняющего. Снизу это по привычке принимают за хитрый многоходовый план, наверху это ощущается как бесконечное тушение пожаров, которые вспыхивают в местах, которых на старой карте вообще не было. И чем сильнее разрыв между темпом мира и темпом решений наверху, тем более нервной и хаотичной становится сама элита. Ресурсы по-прежнему наверху, но реальная власть шаг за шагом утекает туда, где есть скорость, интерфейсы и прямой доступ к живым потокам внимания.

Новые игроки на старом поле

Если посмотреть на все эти сцены с высоты глобальных процессов, можно заметить явный сдвиг власти. Старый верхний слой по-прежнему держит в руках то, что можно потрогать и занести в реестр: деньги, земли, здания, пакеты акций, подписи под законами. Но всё хуже держит в руках сам поток — внимание, информацию, ежедневные решения людей. Формально ресурсы наверху, но реальность людей всё чаще течёт мимо этих кабинетов: через смартфоны, приложения, ленты, сервисы, которые этому слою уже не подчиняются. Ресурсы остаются, а способность управлять потоком уходит в другие точки.

Самое болезненное для элит в том, что меняется не только отношение к ним, но и сам маршрут вверх. Раньше, чтобы подняться, были понятные коридоры: хороший вуз → стажировка в крупной компании → место в аппарате, в госкорпорации или у крупного бизнесмена → затем уже совет директоров, комитет, министерский этаж. На каждом этапе нужно было кому-то чем-то платить — лояльностью, компроматом на себя, долей, молчанием.

Между человеком и его местом в системе стояла цепочка деканов, шефов, кураторов, членов советов, через которых можно было фильтровать и продвигать своих. Сейчас всё чаще появляется возможность идти мимо этих коридоров — напрямую через экран. На маршруте от пальца до кнопки стало меньше старых начальников и больше кода, приложений и алгоритмов, которые решают, увидят ли тебя люди вообще и какие варианты действия у них будут перед глазами.

И вот здесь на старом поле появляются новые фигуры. Люди и команды, которые проектируют интерфейсы, настраивают ленты, управляют алгоритмами рекомендаций, обучают модели, придумывают, какие опции будут в приложении, а каких просто не будет. Они могут не владеть заводами и телеканалами, их фамилии редко мелькают в официальных списках, но именно через их решения, выраженные в архитектуре, проходит каждый жест, каждый свайп, каждое «согласен / не согласен» миллионов людей.

В этом разделе мы условно назовём их «новыми игроками на старом поле». Традиционные элиты продолжают держать печати и здания, но ворота доступа — к вниманию, к деньгам, к сервисам, к самим возможным траекториям — всё чаще строят уже другие люди.

Во всех этих новых маршрутах повторяется одно и то же: человек сталкивается не с институтом, а с интерфейсом. Не с «государством», а с сайтом или приложением. Не с «банком», а с формой перевода. Не с «мировой экономикой», а с маленьким экраном, где либо есть, либо нет видимой кнопки «вывести средства», «подать заявку», «обжаловать решение». Формально институты остаются теми же, но практическая власть уезжает из прямых указаний в архитектуру кнопок, форм, подсказок и фильтров.

Где-то наверху это начинают чувствовать. Там, где ещё десять лет назад видели в IT, платёжных системах и платформах обслуживающий сервис, всё чаще видят конкурента за управление. Не того, кто «помогает вести бизнес» или «поддерживает государственные услуги», а того, кто перехватывает у них главное — право решать, какой выбор может быть у человека, куда он сможет пройти и какие опции вообще существуют.

— Вы мне за один день снесли выручку, от наводнения ущерба было меньше, — говорит владелец сети и швыряет на стол папку. — Весь месяц работали, одним вашим «фестивалем скидок» всё в минус.

Комната выглядит скромно: флаг в углу, экран на стене, чайник на тумбе. «Штаб при губернаторе». С одного края стола — владелец торгового холдинга, седой, в дорогом пиджаке. Напротив — региональный директор международного маркетплейса с юристом. Посередине — замминистра экономики.

Папка раскрывается, сверху — графики.

— Это что? — спрашивает замминистра.

— Это наша «чёрная пятница», — усмехается владелец холдинга. — Смотрите: вот обычная выручка по технике. Вот день до их «глобального сейла». А вот — сам день акции. Видите провал? Людей в зале полно, на парковке машин — как на концерт. А продаж нет. Они ходят, фоткают ценники и заказывают у них же, там же с телефона. Прямо из моего магазина.

Региональный директор маркетплейса открывает свой ноутбук:

— А это наш оборот по региону в тот же день, — спокойно говорит он. — Плюс тридцать процентов у малого бизнеса. Ваши же поставщики, мелкие продавцы, у которых на вашу полку шансов нет. Мы их поднимаем наверх.

— То есть я должен радоваться, что они зарабатывают у вас, пока у меня кассы простаивают? — прищуривается владелец. — У меня двадцать гипермаркетов. Люди, склады, кредиты, налоги тут. Я сюда кирпичами и людьми двадцать лет вкладывался. У вас здесь что? Сортировочный центр и сервер в другой стране. И это, по-вашему, честная игра?

Замминистра поднимает ладонь:

— Факт такой: после ваших акций, — кивает он в сторону маркетплейса, — традиционная розница проседает. Нам потом объяснять, почему закрылись магазины. Вопрос — что с этим можно сделать.

— Сделать можно очень просто, — владелец холдинга ловит момент. — Ограничить глубину скидок. Нельзя уходить в минус только ради оборота. Запретить продавать дешевле рекомендованной цены тем брендам, с которыми работают сети. И чтобы такие акции заранее согласовывались, а не «сегодня решили — завтра запустили».

Юрист маркетплейса чуть поднимает глаза:

— Если коротко, — спокойно говорит он, — вы просите государство закрепить за вами маржу и запретить нам конкурировать ценой. Плюс право заранее утверждать наши промо. Я правильно понимаю?

— Я хочу, чтобы мы в одной лиге играли, — отрезает владелец. — Сейчас я с пожарными, санитаркой и налоговой, а они с комиссией, которую крутят как хотят. Мой поставщик приходит и говорит: «В сеть зайду, но на платформе буду дешевле — там промо». Это нормально?

Региональный директор наклоняется вперёд:

— Покупателю всё равно, у кого какие проверки, — говорит он. — Ему важно, сколько сейчас стоит и через сколько привезут. И ещё одно: он теперь сначала открывает приложение, а уже потом думает, ехать ли в гипермаркет. Не наоборот.

Владелец холдинга усмехается:

— Да знаю я как это работает. Жена мне вчера написала: «Ты не ругайся, но сумочку я через приложение заказала, там выбор шире и бонусы».

— Моя то же самое делает, — отзывается владелец. — Только разница в том, что вы с этого богатеете, а у меня зал полный людей, которые у меня ничего не покупают. Я не против прогресса. Я против того, что меня выносят с поля чужими правилами. А вы мне что-то втираете про «естественный выбор».

Замминистра смотрит на директора маркетплейса:

— Конкретно. Что вы готовы сделать, чтобы не сносить им выручку в ноль?

— Практически? — переспрашивает тот. — Можем сократить частоту крупных распродаж по региону. Не ставить их подряд. Можем заранее давать календарь акций, чтобы сети не планировали свои в те же дни. Можем обсуждать совместные промо, когда ваши магазины становятся пунктами выдачи и получают за это деньги.

Он делает паузу:

— Но, если вы хотите, чтобы мы принципиально не могли давать цену ниже, чем на стеллаже, — это ручник. Тогда покупатель уйдёт туда, где ручника нет: на другие платформы, в серые чаты, на зарубежные сайты. Постановлением вы его обратно к тележке не развернёте.

— То есть вы нас шантажируете: «не трогайте нас, а то народ убежит», — сухо формулирует замминистра.

— Я говорю, что он уже там, — так же спокойно отвечает директор. — Мы здесь пока единственная точка, где вы его ещё видите — с чеком и налогами. Если нас зажать до состояния «удобно местной рознице», он уйдёт туда, где вас вообще нет.

Владелец сети долго смотрит на стол:

— А мне что делать? — наконец говорит он. — Закрывать магазины и становиться пунктом выдачи ваших коробок? Я на это не подписывался.

Замминистра устало трёт переносицу:

— В девяностые мы назад не вернёмся, — тихо говорит он. — И сделать вид, что приложений нет, тоже не можем. Если я завтра скажу людям: «Всё, акций на платформе больше не будет, ходите только в гипермаркет», — меня сместят, да и вам это не поможет.

Региональный директор кивает:

— Надо принять одну вещь, — говорит он. — Первый шаг человек делает не к вам и не ко мне. Он делает его в смартфоне. До смартфона ходить не надо. Кто контролирует этот шаг, тот и забирает остальное. Мы можем быть вашим партнёром в этом шаге. Или вы будете воевать с экраном до последнего покупателя.

Совещание заканчивают как положено: «обменялись мнениями», «договорились продолжить работу». Пресс-служба напишет аккуратный релиз про «обеспечение равных условий конкуренции».

В коридоре уборщица в синем халате садится на стул, достаёт телефон, открывает знакомое приложение и добавляет в корзину несколько банок тушёнки по акции «ещё два часа», так дешевле, чем покупать в магазине возле дома. Она не знает, что наверху только что спорили именно из-за этого движения пальца. И в протокол это, конечно, не попадёт.

Так происходит рождение нового слоя — тех, кого условно можно назвать техноэлитами. На первый взгляд они не похожи на «настоящих хозяев страны»: без кортежей, без партийных съездов, без привычного набора символов власти. Формально это владельцы и топ-менеджеры технологических компаний, руководители платформ, операторы платёжных систем, ключевые люди в облаках и дата-центрах. Но именно через их решения сегодня физически проходят деньги, информация, товары, документы и связи между людьми.

Большинство из них не вышли из старого политического класса. Это дети инженеров и предпринимателей, бывшие айтишники, основатели стартапов, которые десять лет назад считались в некотором роде маргинальным и «несерьёзным бизнесом». Они не строили министерских карьер, а собирали команды разработчиков, выбивали инвестиции, экспериментировали с данными и алгоритмами. У кого-то в начале был гараж и кредитная карта, у кого-то — хороший стартовый капитал и связи, но общим оставалось одно: они строили инфраструктуру цифровой повседневности, пока классические элиты продолжали делить телеканалы и месторождения.

У этих новых игроков в руках оказались узлы доступа: платформа, через которую продаётся половина розницы; облако, в котором держат данные банки и госструктуры; платёжная система, без которой не пройдут транзакции; логистическая сеть, распределяющая грузы; рекомендательный алгоритм, который решает, что увидит человек в ленте. Они не просто зарабатывают на комиссиях и рекламе. Фактически они управляют тем, какие действия вообще становятся возможными, а какие исчезают из поля зрения, потому что до не попадают на экран.

На уровне отдельного человека это ощущается как удобство: одно приложение для такси, еды, переводов, билетов. На уровне государства это означает зависимость. Если платформа меняет правила, тысячи бизнесов оказываются в подвешенном состоянии. Если облачный провайдер поднимает цены или вводит ограничения, полстраны в панике смотрит на свои сервисы, не упали ли они. Если рекомендательный алгоритм слегка меняет приоритеты, у одних политиков исчезает аудитория, у других внезапно вырастает. При этом формально никто никого не запрещает: всё оформлено как коммерческие условия и «политика сообщества».

Старый верхний этаж всё ещё необходим. Он подписывает законы, выдаёт лицензии, утверждает бюджеты, контролирует силовые структуры. Десятилетиями этого было достаточно, чтобы держать под контролем и бизнес, и медиа, и общество. В случае опасности можно было сменить руководство телеканала — и затем резко скорректировать повестку. Можно было закрыть банк — и показать всем остальным, где границы допустимого. При желании можно было обходиться без сложных технологий: телефон, кабинет, силовой ресурс.

Но в мире, где критические процессы живут в сетях и приложениях, этой вертикали становится мало. Закон можно принять, но он начнёт работать только тогда, когда его встроят в код платформы и регламенты инфраструктуры. Можно вызвать к себе владельца телеканала, но это уже не главный канал для молодого поколения, живущего в мессенджерах и видеосервисах. Можно запретить работу одного сервиса, но экономика и граждане уже успели завязаться на десяток других, часто зарубежных. Каждый новый кризис — эпидемия, протесты, финансовая турбулентность — подчёркивает эту простую вещь: официальный приказ без цифровой реализации всё чаще остаётся красивой бумагой.

Поэтому старым элитам приходится договариваться с теми, кого ещё недавно записывали в «молодые стартапы» и «технический персонал». Государство может грозить штрафами и проверками, требовать переноса серверов, но одновременно само нуждается в платформах для сбора налогов, в инфраструктуре для электронных госуслуг, в сетях для пропаганды и контроля. Слишком жёсткое давление — и компания уводит разработку и налоги в другую юрисдикцию, забирая с собой инженеров и часть экономики. Слишком мягкая позиция — и платформы начинают вести себя как самостоятельные центры силы, устанавливая свои правила для медиа, бизнеса и даже для политиков.

Чтобы удержать влияние, классические элиты идут на смешанные формы. Приглашают владельцев платформ в советы по цифровому развитию, покупают доли через государственные фонды, создают совместные предприятия, строят «суверенные» аналоги глобальных сервисов, вводят индивидуальные режимы регулирования под конкретные компании. Иногда это похоже на тихую капитуляцию: технический мозг новой инфраструктуры остаётся у техноэлит, а старый политический класс задним числом легализует уже сложившийся порядок вещей. Иногда на сделку: «вы даёте нам управляемость, мы даём вам особый статус».

Для самих техноэлит это тоже не прогулка по парку. Они понимают, что государство по-прежнему контролирует силовой аппарат, налоги, регуляторов, суды. Слишком открытый конфликт может закончиться рейдами, уголовными делами, блокировками, принудительной «национализацией». Поэтому технологические и институциональные элиты стараются говорить на языке старого верхнего этажа: участвуют в форумах, финансируют «правильные» проекты, демонстрируют лояльность, обещают цифровой суверенитет и рабочие места. На публике жмут руки — по факту конкурируют. Власть сделалась двусторонней зависимостью: каждая сторона может разрушить систему, но не может её удержать в одиночку.

И всё же баланс постепенно смещается. Там, где раньше решали, кому принадлежит завод или телеканал, теперь решают, кто контролирует точку входа в мир — смартфон, аккаунт, платёжный инструмент, цифровую идентичность. Политик может оставаться формально вторым лицом государства, но если платформа ограничивает его охваты, его реальное влияние на аудиторию тает. Банк может числиться «системообразующим», но по факту превратиться в витринное приложение с логотипом, а все транзакции будут проходить по инфраструктуре CBDC. Внешне старый фасад власти сохраняется, но реальный рычаг всё чаще находится в руках тех, кто проектирует интерфейсы и управляет инфраструктурой.

В этом и заключается шок для старых элит. В их распоряжении по-прежнему законы, армия, спецслужбы, налоговая система, крупные банки и медиахолдинги — казалось бы, полный набор для контроля над страной. Немыслимо признать, что этого вдруг не хватает. Но каждое новое поколение граждан живёт уже не в рамках газетной полосы и новостного выпуска, а внутри цифровых экосистем. И сколько бы ни укрепляли кабинеты, конечное решение всё чаще принимается на экране приложения — там, где полномочия распределяются уже по другим правилам.

И каждый такой незаметный сдвиг, каждая новая сделка между кабинетом и серверной напоминают: власть всё меньше живёт в официальных кабинетах и всё больше — в реальном взаимодействии с пользователями. Старое поле, где играли классические элиты, внешне почти не изменилось. Но правила партии переписаны. На нём появились игроки, которые никогда не баллотировались и не командовали полками, но контролируют то, что сегодня важнее любого приказа: доступ.

Потеря монополии на формирование картины мира

Долгие десятилетия главным неочевидным преимуществом элит была не только собственность, но и знание. Они знали больше, чем остальные. Видели больше цифр, больше закрытых отчётов, больше служебных записок. На их стол попадали материалы, которые для остальных либо не существовали, либо превращались в пару фраз в новостях. Если обычный человек видел два абзаца сообщения, то наверху видели десятки страниц анализа к этим двум абзацам.

Эта монополия держалась не на заговоре, а на инфраструктуре. У верхнего этажа были свои аналитические центры, think tank’и55, службы безопасности, внутренние исследовательские отделы. Люди, которым платили за то, чтобы они целыми днями читали, сравнивали, ездили в командировки, собирали «картинки по миру». У этих людей был доступ к тому, чего снаружи почти никто не видел: сырая статистика до публикации, полевые отчёты, внутренние сводки спецслужб, закрытые презентации банков и корпораций. На основе этого рождалась та самая «официальная картина происходящего», которую потом по капле разливали через медиа и речи.

Снизу это выглядело как естественный порядок вещей: одни живут «в реальности», остальным достаточно кратких объяснений. Можно было спорить с выводами, но почти невозможно было собрать свою альтернативную модель мира — просто не хватало исходных данных и времени. Чтобы понять, как устроена экономика, миграция, безопасность, нужно было жить внутри этих потоков информации, а туда пускали по спискам. В результате элиты контролировали не только решения, но и рамку, в которой вообще задаются вопросы: что считать проблемой, что — шумом, где «кризис», а где «рабочие колебания».

Пока мир оставался таким, монополия на картину реальности казалась чем-то естественным, почти как горы и моря на географической карте. Есть вершина, с неё видно дальше — и те, кто наверху, решают, что именно считать «истиной для остальных». Затем архитектура информации начала меняться быстрее, чем успевали укреплять старые этажи власти. И внезапно оказалось, что способность видеть дальше уже не привязана жёстко к одному-двум слоям общества.

Интернет первым дал трещину по этой стене. Для тех, кто помнит жизнь «до сети», разница понятна без примеров: раньше за нужной книгой нужно было идти в библиотеку, искать «знакомого в институте», который разбирается в требуемом вопросе, выписывать журналы, ждать ответа бумажным письмом. Любая серьёзная тема означала месяцы поиска и ожидания. С появлением поисковиков всё это сжалось до нескольких запросов и вечера за монитором. Отчёты МВФ, стенограммы парламентских слушаний, статьи западных журналов — то, что раньше лежало только на столах у «важных людей», вдруг оказалось на экране у студента из спального района.

Но вместе с доступом пришло другое ограничение: слишком много всего и слишком мало сил это переварить. Мир раскрылся, но не в виде ясной картины — в виде лавины ссылок, таблиц, противоречивых интерпретаций. Чтобы из этого хаоса собрать что-то цельное, по-прежнему нужны были навыки и время. Нужно было уметь читать технический и бюрократический английский, вылавливать смысл из километров текста, разбираться в базовой статистике, уметь отличать данные от мнений. У большинства на это просто не было ресурса: после работы и быта оставались силы на новости и пару комментариев, а не на самостоятельную аналитику.

Элиты в этот момент монополию не потеряли, а перенастроили. Они первыми сделали интернет своим инструментом: подключили платные базы, заказали мониторинг, встроили в аналитические отделы новые источники. К закрытым сводкам добавились агрегаторы открытых данных, коммерческие исследования, данные с браузеров и устройств. Разница была в том, что наверху этим занимались команды людей, для которых «копаться в информации» — рабочий день. Внизу интернет чаще становился фоном: поток новостей, несколько любимых блогеров, редкие попытки «разобраться поглубже», которые быстро разбивались о нехватку времени.

В результате интернет вскрыл монополию на доступ, но почти не тронул монополию на сборку картины. Стало труднее скрывать грубые вещи, стало сложнее поддерживать одну единственную версию событий, но право на системное понимание оставалось у тех, у кого были люди, методики и оплаченные часы на разбор информационного шума. Стена перестала быть глухой, в ней появилось множество дверей и трещин, но снаружи всё равно стоял один и тот же вопрос: кто вообще умеет через эти двери ходить и что-то внятное выносить обратно. Именно в этот зазор — между доступом и пониманием — потом и вошли нейросети.

Чтобы понять, почему нейросети так выбивают почву из-под ног элит, надо сначала убрать вокруг них магический туман. По-человечески нейросеть — это не «искусственный разум из фантастики», а машина, которая наелась чудовищным количеством текстов, программных кодов, изображений и научилась угадывать, какой смысл уместен дальше. Она не «знает будущее», она просто очень хорошо продолжает мысль: подбирает слова, формулы, аргументы так, как это делали миллионы людей до неё. Только в отличие от людей, она это делает за секунды.

Для описания устройства нейросетей обычно приводят следующий пример. Представьте клавиатуру на телефоне: вы набираете первые буквы, и она предлагает возможные варианты слов для выбора. Нейросеть работает так же, только вместо переписки с друзьями она видела библиотеки, архивы, новости, учебники, форумы, чаты. На этапе обучения ей многократно показывали: вот кусок текста, вот слово, которое стояло дальше. Ошиблась — параметры внутри чуть подкрутили, попала — закрепили. Миллиарды таких итераций — и внутри модели возникает сложный «рельеф» смыслов: связи между словами, стилями, языками, жанрами. Поэтому, когда вы задаёте вопрос, нейросеть не «достаёт готовый ответ из базы». Она идёт по этому рельефу, буква за буквой и токен за токеном, прокладывая самый вероятный, связный маршрут от начала фразы к концу.

Но нейросеть — не живой разум, и у неё есть ограничения. Она не понимает мир как человек, у неё нет собственного опыта, но она отлично имитирует то, как люди уже писали, спорили, объясняли. Поэтому она может за минуты собрать обзор по теме, сжать длинный текст, перевести с профессионального жаргона на человеческий язык, разложить сложный отчёт на пункты. И по этой же причине она иногда уверенно выдаёт ерунду — потому что продолжает не реальность, а статистический рисунок в данных. Нейросеть — это не оракул и не судья. Это очень быстрый, очень натренированный продолжатель мысли, который способен в пару шагов сделать то, на что раньше уходили дни и недели ручной работы.

Главное отличие информационного мира до и после эпохи нейросетей — форма доступа. Поисковик просто показывал ссылки: вот десять статей, двадцать отчётов, тысяча комментариев, приходилось разбираться самостоятельно. Нейросеть же садится с вами за один стол и сразу даёт черновой ответ: вот как это устроено, вот основные версии, вот список фактов, вот пример кода или отчёта. Человек может сказать: «объясни проще», «перепиши короче», «предложи контраргументы», «собери это в таблицу», «переведи на мой язык» — и получит следующее приближение. Раньше, если вы видели технический документ на иностранном языке, на этом ваш анализ обрывался. Сейчас достаточно сказать: «выдели смысл и переведи». То, для чего раньше требовались отдел, живой переводчик и несколько сотрудников, стало доступно большинству — быстро и с низким порогом входа.

По масштабу скачка это похоже на появление интернета — только на следующем уровне. В эпоху библиотек дорога к сложной теме занимала недели: найти книги, выписать факты, найти людей, которые объяснят, что к чему. Интернет сжал этот путь до дней: десятки запросов, несколько внятных статей, ветка на форуме — и у вас уже есть грубая карта местности. Нейросети режут маршрут ещё раз. Там, где раньше уходил день на десять вкладок, чтение новостей и попытки собрать картину в голове, теперь за час можно прогнать данные через диалог: задать уточнения, проверить контраргументы, посмотреть на тему с разных сторон с экспертной оптикой, и получить сжатое резюме с выводами и примерами. Переход от «ничего не понятно» к «есть первичное понимание и набор гипотез» сжимается с недель исследования до одной сессии общения.

Тут есть нюанс: нейросеть не даёт гарантированную истину. Она даёт быстрый и связный черновик смысла. Но именно это и было когда-то привилегией элит. Раньше, чтобы получить такой черновик, нужны были люди в аналитическом отделе: «Соберите мне по этой теме всё главное и разложите по полочкам». Теперь похожую услугу в базовой комплектации может получить человек с ноутбуком и доступом к нейросетевой модели. Такой человек не становится автоматически мудрее, но получает то, что раньше вообще не было в его распоряжении, — машину, которая умеет с ним вместе думать о фактах, а не просто искать ссылки.

Если интернет дал ширину доступа — почти любые данные и документы можно было найти, — то нейросети добавили глубину: возможность быстро превратить эту ширину в первые осмысленные слои. И это уже не косметический фон. Это означает, что «оптика», которой раньше пользовались только те, кто сидел в think tank’ах и штабах, стала по умолчанию доступна любому, кто готов задавать вопросы и не боится уточнять. Именно с этого момента монополия элит на интерпретацию начала размываться. Процесс пошёл не через разоблачительные сюжеты в медиа, а через сам способ работы с информацией.

Монополия на информацию размывается не в тот момент, когда «секретные данные» просачиваются наружу. Такое уже много раз было и мало что поменяло. Она начинает ломаться тогда, когда любой мотивированный человек получает в руки инструменты, которые дают возможность работать с данными на том уровне, который раньше был доступен только квалифицированным аналитикам на базе центров и институтов. И именно это сделали нейросети — дали ранее недоступный и эффективный инструмент в руки рядового гражданина.

Раньше даже открытая информация была для большинства фактически мёртвой. Можно было видеть фрагменты, но не картину в целом. Допустим, в сети лежат бюджеты нескольких стран, статистика по миграции, отчёты по энергетике, стенограммы заседаний, новости региональных СМИ. Формально — бери и анализируй. Практически — у обычного человека нет ни времени, ни навыков, ни методик, чтобы всё это связать в одну картину. Как их сравнивать? Что считать важным? Где подвох в формулировках? На эти вопросы отвечали люди в think tank’ах и аналитических отделах. Они сидели на стыке: умели читать цифры, знали контекст, владели языками и инструментами. За это им платили, это и было «неочевидным оружием» элит — всегда на шаг впереди обычных людей.

Сейчас обычный человек со старым компьютером и доступом в интернет может за вечер собрать то, что раньше требовало отдельной команды и заметного времени. К примеру, можно попробовать понять, почему подорожал бензин. Дальше вы не «угадываете», а раскладываете цену на несколько крупных слоёв: что происходит с нефтью на мировом рынке, что происходит с валютой и налогами внутри страны, что происходит с переработкой и логистикой — и где именно в цепочке выросла стоимость: в сырье, в доставке, в марже или в правилах. В итоге получается базовый расклад, с которым уже можно работать.

Далее начинается не поиск единственной «реальной причины», а сборка карты. Шаг за шагом становится видна структура: как решения регулятора отражаются в цене на колонке, как перебои в поставках или ремонты НПЗ превращаются в дефицит, как скачок курса меняет стоимость импортных компонентов и топлива — и почему иногда нефть падает, а бензин не спешит следом. Нейросеть здесь работает как ускоритель: помогает собрать разрозненные факты в одну картину, подсвечивает места, где легко ошибиться, и предлагает альтернативные объяснения. А дальше, выйдя на глобальный уровень, вы можете добавлять новые кусочки мозаики и собирать цельную картину почти в реальном времени. Это не «игра в анализ» — это самый обычный анализ: скучный, проверяемый, с цифрами и графиками, но при этом действительно рабочий.

Ключевой сдвиг в том, что нейросеть даёт концентрированную обратную связь. Вы не тонете в сотне статей с цифрами, а сразу видите черновой смысл: вот факты, вот интерпретации, вот дыры. Можно уточнить, сопоставить, попросить разложить по шагам, перевести профессиональный жаргон в нормальный язык. За пару итераций у вас на руках не истина, а то, что раньше бы называлось внутренней запиской аналитического отдела: сжатый обзор, перечень версий, набор рисков. Разница в том, что теперь эта записка принадлежит не только кабинету наверху, а любому, кто не боится задавать последовательные вопросы и проверять ответы.

Конечно, у элит остаётся доступ к закрытым данным, живым источникам, внутренним моделям. Но то преимущество, которое раньше было абсолютным — умение быстро превращать данные в картину, — перестаёт быть эксклюзивом. Появился новый слой людей, которые не входят ни в какие клубы и не имеют официальной инициации, но умеют пользоваться инструментами. Они ведут каналы, пишут разборы, делают прогнозы, которые иногда оказываются точнее официальных. Не потому, что «знают больше», а потому что умеют по многу раз прогонять через нейросеть свои гипотезы, смотреть на тему с разных сторон и не ограничены интересами заказчика или начальства.

Для элит это выглядит как тихое, но болезненное смещение права на формирование убедительной версии. Раньше можно было исходить из негласного правила: «Мы видим больше, вы — догоняете по обрывкам». Теперь может быть наоборот: любой мотивированный человек может в каком-то узком вопросе видеть не меньше, а иногда и больше, чем тот, кто сидит в министерстве. Просто потому, что у него нет ограничения по повестке, зато есть время поработать с инструментом. Есть взгляд, который не зашорен институциональной рутиной. Нейросети не делают всех гениями, но они резко расширяют круг тех, кто вообще способен играть в длинную игру анализа.

В итоге элиты теряют монополию не на доступ к данным — закрытые потоки у них остаются, — а на информационную мощность как таковую. На саму принципиальную возможность быстро собирать, сравнивать, просчитывать сценарии и проверять свои же версии. Всё больше людей снизу получают в руки пусть упрощённый, но настоящий аналитический инструмент. Часто энтузиасты в одиночку по косвенным данным собирают картины, которые раньше считались доступными только внутри организаций. И с этого момента старый аргумент «вы всё равно не видите всей картины» перестаёт звучать так убедительно, как ещё десять лет назад.

Напрашивается вопрос: как так получилось, что такой инструмент попал в руки обычного человека, как это допустили? Элиты прозевали нейросети не потому, что глупее остальных, а потому что сидят в других ментальных декорациях. Там, наверху, ИИ долго воспринимался как очередная «сложная технология для своих»: что-то между дата-сайенсом, автоматизацией и игрушками больших платформ. То, что это превратится в массовый аналитический инструмент «для обычных людей», просто не помещалось в картину мира. В привычной оптике верхнего контура население — это аудитория, потребитель, электорат. Они могут спросить нейросеть про рецепт пирога или помощь с выбором фильма — и на этом успокоиться. И уж точно не додумаются стать самостоятельными исследователями, которые захотят копать глубже официальных сводок.

Кроме того, элиты ориентировались на знакомый им сценарий. Сначала технология появляется в лабораториях и корпорациях, потом сверху решают, как её встроить: где дать преференции56, где ограничить, где сделать «цифровую витрину» для отчётности. Нейросети пошли другим путём. Они почти сразу вывалились в открытый доступ в виде удобных интерфейсов. Не в форме сухих API для узкого круга инженеров, а в форме диалога, к которому может подключиться любой. Пока наверху обсуждали, как использовать ИИ для оптимизации отчётов и внутренних процессов, внизу уже десятки тысяч людей тихо входили в число тех, кто умеет: разбирать документы, считать вероятности, сверять версии — без допусков, должностей и кабинетов.

Ещё одна ментальная ловушка верхнего контура — инерция успеха. Если десятилетиями работала схема «у нас — think tank’и и спецслужбы, у вас — телевизор и поисковик», сложно поверить, что за пару лет баланс изменится. Те, кто принимает решения, перегружены текущими кризисами, выборными циклами, войнами, санкциями. На этом фоне нейросети долго выглядели как второстепенный сюжет: удобно, интересно, перспективно, но не приоритетно. Подлинный масштаб изменений становится заметен только тогда, когда в информационном поле начинают всплывать неприятные последствия: неожиданные утечки аналитики, точные предсказания «неофициальных» авторов, растущая недоверчивость аудитории, которая уже научилась быстро проверять базовые тезисы.

Почему же нейросети до сих пор не запрещены, если они так подрывают монополию элит? Во-первых, поздно. Технология размножилась. Крупные модели есть у нескольких конкурирующих блоков, есть открытые архитектуры и офлайн-модели, есть компании и страны, которые строят на этом свою конкурентоспособность. Страна или блок, который радикально перекроет доступ к ИИ, автоматически уступит в скорости всем остальным — в науке, бизнесе, военном деле. Верхний этаж слишком хорошо помнит уроки поздних запретов крипты и интернета: жёсткая блокировка внутри одного коридора не останавливает развитие, а просто передаёт инициативу в чужие руки.

Во-вторых, у элит нет единой позиции. Политический верх, силовой контур, техногиганты и финансовые группы смотрят на нейросети под разными углами. Для техноэлит это новая нефть и новый канал влияния, для государств — одновременно инструмент и риск, для корпораций — шанс сократить издержки и обойти конкурентов. В такой конфигурации почти неизбежен компромисс: не полный запрет, а постепенная дрессировка. Вместо того чтобы вырубить модели целиком, начинают выстраивать слой ограничений: регулирование «опасных тем», фильтрацию ответов, привязку к цифровой идентичности, перевод сильных моделей в закрытые корпоративные и государственные контуры.

И этот процесс уже идёт. В разных юрисдикциях вводят акты о регулировании ИИ, разрабатывают списки «чувствительных запросов», тестируют системы маркировки контента. Пока это выглядит как набор разрозненных мер, но общий вектор понятен: свободное поле будут сужать, доступ — обкладывать условиями, а самые мощные версии инструментов постепенно уходить за плотные стены лицензий, корпоративных каналов и «особых режимов». Окно, в котором у обычного человека есть почти такой же класс инструментов первичного анализа, как у специализированных структур наверху, исторически ненормально широкое — и в таком виде вряд ли проживёт долгие годы.

Отсюда рекомендация для читателя. Если есть желание стать человеком, который умеет сам разбирать сложные темы, строить версии, проверять их и не зависеть от единственной официальной картинки, то сейчас очень удачный момент. Инструменты, которые ещё вчера были прерогативой служебных аналитических отделов, лежат в открытом доступе. Ещё можно экспериментировать, учиться задавать вопросы, оттачивать свою «оптику» без жёстких внешних рамок. Скорее всего, через несколько лет всё это станет более зарегулированным и фрагментированным. А навык думать с опорой на эти инструменты останется.

При этом первые попытки почти всегда будут неровными: модель может ошибаться, источники — расходиться, а выводы придётся перепроверять руками. Но именно этот навык — уточнять, сверять и доводить до ясности — и превращает диалог в анализ. С выработанным навыком даже существующие офлайн-модели закрывают большую часть задач анализа: помогают собирать картину из доступных источников, проверять версии, строить аргументацию и быстро формировать выводы. Дальше всё зависит от опыта: новый мир требует новых навыков мышления.

Конкуренция разных типов элит

В далёких и относительно спокойных 1990—2000-х элита выглядела как один большой клуб наверху. Да, внутри были группировки, личные войны, конкуренция за влияние. Но в целом картинка была цельной: нефтяники, банкиры, крупные промышленники, высшие чиновники, силовой контур, владельцы медиа и глобальные корпорации крутились в одном и том же поле. Те же международные форумы, закрытые ужины, одни и те же залы, где одни лица обсуждают экономику, безопасность, инвестиции и «устойчивое развитие». Снаружи это воспринималось как один слой — «мировая элита», у которой, кажется, общий интерес: рост, глобализация, предсказуемость.

Формула власти в этом мире была понятной: капитал + контроль над институтами + медиа = власть. Если у вас крупный ресурсный бизнес или банк, свои люди в правительстве и регуляторах, свой телеканал или газета, вы автоматически — наверху. Медиахолдинги формируют престиж и картину мира, политики и силовики обеспечивают «рамку безопасности», бизнес считает прибыль и перетекает из страны в страну. Каждый играет свою роль, но все понимают: общая задача — чтобы система росла и не ломалась.

В эпоху высокой глобализации этот общий зал интересов воспринимался как естественное продолжение мира. Одна финансовая система, несколько ключевых валют, набор общих институтов — от международных организаций до рейтинговых агентств. У элит разных стран возникало ощущение, что они, по сути, коллеги. Можно спорить о долях и квотах, но базовые правила едины: открытые рынки, свобода капитала, движение к демократии, борьба с «общими угрозами». Для общества это тоже выглядело монолитно: какие бы темы ни обсуждали по телевизору — кризис, войну, климат, — в студии сидели примерно одни и те же люди и уверенно объясняли, «что происходит».

Со временем этот «один клуб наверху» начал расслаиваться. Формально люди всё так же сидели в одних залах и подписывали общие декларации. Но если посмотреть не на лица, а на то, на чём каждая группа стоит, картинка уже не единая. Одни всё ещё держатся за территории, институты и ренты. Другие живут в мире кода, сетей и платформ, где важно не здание министерства, а дата-центр и команда инженеров. Третьи торгуют не нефтью и не облаками, а нормами: правами, повестками, языком будущего. Так на старом поле возникает тройка новых групп игроков: традиционные элиты, техноэлиты и повесточные элиты.

Традиционные элиты (старые элиты / институциональные элиты) — это классический верхний слой эпохи глобализации. Государственный верх, силовой контур, крупный сырьевой и инфраструктурный бизнес, традиционный финансовый сектор, олигархи, выросшие на приватизации и близости к бюджету. Их опора — физический мир: территория, завод, труба, порт, лицензия, договор с министерством, монополия на рынке. Они мыслят категориями «страна», «отрасль», «владение активом», «контроль над регулятором». Их власть завязана на институциональную машину: законы, силовые структуры, налоговую систему, суды, госбанки.

Во времена высокой глобализации именно они приносили в общий зал главное — контроль над территориями и живыми активами. На официальной стороне — министры, губернаторы, владельцы сырьевых компаний и госбанков. На теневой — спецслужбы, закрытые фонды, криминальные связки, частные армии. Всё это один контур: способность открыть или закрыть рынок, запустить приватизацию, поменять налоговый режим, провести трубу или коридор. Без этого контура никакая глобальная архитектура просто не работала: кто-то должен был отвечать за «свою» страну и гарантировать предсказуемость.

Их базовая внутренняя вера: «пережили кризисы раньше, переживём и это». Это классический эффект выжившего. Если мы десять раз выходили из кризисов за счёт ручного управления, легко решить, что и в одиннадцатый сработают те же приёмы. Отсюда — иллюзия контроля: если где-то начинается хаос, значит, «мы недокрутили» или «нам мешают», а не то, что сама архитектура изменилась. В голове крутятся знакомые лозунги: «суверенитет», «стабильность», «безопасность важнее экспериментов», «страной надо управлять в ручном режиме».

Деглобализация и взрыв ИИ ломают именно эту уверенность. Контракт глобализации трещит в тот момент, когда общий зал перестаёт быть общим. Мир режут на коридоры: санкционные блоки, конфликтующие юрисдикции, конкурирующие стандарты. Традиционные элиты вдруг обнаруживают, что играть «за всех сразу» больше нельзя. Приходится выбирать: здесь мы держим рынок, здесь закрываемся, тут идём на прямой конфликт. Их ресурсы снова жёстко привязываются к территории: труба, порт, завод, налоговая база. Там, где вчера все говорили «win-win», сегодня звучит честное «наш интерес против вашего».

Их главное искажение — недооценка темпа и новых полей власти: интерфейсов, данных, нейросетей. Формальный суверенитет кажется достаточной защитой, хотя без контроля над этими полями он всё больше превращается в декорацию. Поэтому первая реакция старых элит — не перестроить архитектуру, а затормозить изменения: новые запреты, списки, блокировки, требования локализовать всё и вся. Отсюда и ощущение, что «верхний этаж» живёт в темпе прошлого десятилетия в мире, который уже переключился на скорость интерфейсов.

Техноэлиты (интерфейсные элиты) — относительно новый слой, который в 1990—2000-х записывали в «айтишников» и «успешные стартапы». Сегодня это владельцы и архитекторы платформ, облаков, ИИ-систем, больших платёжных шлюзов, логистических сетей, маркетплейсов, операционных систем. Их опора — не территория, а инфраструктура, протянутая поверх территорий. Они живут в логике сетевых эффектов: чем больше пользователей и данных, тем сильнее система. Их власть — это не «завод и лицензия», а интерфейс, через который человек работает, общается, платит, заказывает, учится.

В эпоху глобализации они приносили в общий зал свой вектор: скорость и инструменты глобального масштаба. Их код и железо превращали политические договорённости в работающую инфраструктуру: логистика, маркетплейсы, рекламные сети, социальные сервисы. Нейросети и ИИ только усилили эту логику: теперь платформа может не только соединять людей и товары, но и обрабатывать смыслы, автоматизировать решения, подменять собой целые отделы.

Базовый инстинкт техноэлит: «если продукт несёт пользу и удобство, его не запретят» и «рынок в итоге отыграет своё». Это классический техно-оптимизм. Каждая проблема кажется задачей, которую можно закрыть ещё одним сервисом, протоколом, моделью. В собственной оптике они выше старых политических игр: «мы просто даём инструмент, не лезем в идеологию». Отсюда — вера в нейтральность технологий: «данные не врут», «алгоритм честнее человека», «регулятор всё равно всегда отстанет».

Деглобализация бьёт именно по этой уверенности. Их бизнес устроен так, что ему нужен масштаб: платформа, модель ИИ или облако становятся по-настоящему сильными только когда работают сразу на десятки стран и языков. Но государства больше не готовы просто так отдавать им своих людей и данные. Одни требуют локализации серверов и ключей шифрования, другие — доли в капитале и особых условий, третьи — фильтрации контента и «суверенных» версий сервисов. Платформа, которая вчера была «над государствами», сегодня вынуждена играть с каждым как с отдельным княжеством.

Их слепая зона — недооценка глубины страха государств и старых элит. Политическое сопротивление кажется им временной помехой, которую перекроет удобство и экономия. Но в какой-то момент напротив встаёт не абстрактный «регулятор», а грубая сила: национализация, уголовные дела, выключенный рубильник на уровне целой страны. Именно в этом напряжении — между глобальной логикой кода и локальной логикой суверенитета — техноэлиты сегодня и живут.

Повесточные элиты (ценностно-нормативные элиты) — слой, который родился не «сбоку», а внутри старой системы. Это те люди и группы, которые обслуживали её витрину и будущее: эксперты по устойчивому развитию, климату, правам человека, цифровой трансформации, урбанистике, неравенству. Часть глобальных медиа и академической среды, крупные НКО, консультанты, креативные индустрии, корпоративные «отделы по ответственности».

Именно они первыми почувствовали, что мир по старым схемам бесконечной экспансии уже не тянет, и сделали ставку на другой язык — про устойчивость, идентичности, инклюзию, климат, «ответственный капитализм», этику технологий. В их картине мира капиталы, территории и нейросети будут всегда. Настоящий вопрос в другом: кто пишет правила, по которым их можно применять, кто раздаёт ярлык «допустимо / недопустимо».

Их опора: отчёты, рейтинги, кампании, академические и медийные площадки. Через их тексты, конференции, образовательные программы в головы людей зашивались базовые идеи: глобализация — это хорошо, интеграция рынков — неизбежна, частный капитал эффективнее государства, права и повестки идентичности — универсальны, устойчивое развитие — новая мораль. Традиционные элиты получали моральное прикрытие своих решений, техноэлиты — красивый язык, на котором можно продавать технологии и собирать политическую поддержку.

Их когнитивное искажение — «история на нашей стороне», «в долгую выигрывают не танки и не сервера, а те, кто задаёт правила допустимого». Лозунги — про легитимность, права, ответственность, борьбу с неравенством и дискриминацией. Отсюда — эффект морального превосходства: если мы говорим языком прав и устойчивости, значит, автоматически стоим выше тех, кто разговаривает языком силы или выгоды. Плюс мощный информационный пузырь: мир выглядит как цепочка кампаний и дискуссий, в которых их позиция звучит всё громче, а значит, «старый мир отступает».

Честности ради нужно сказать: внутри всего этого хаоса есть ещё один, гораздо более тонкий слой — условно его можно назвать гибкими элитами. Это не четвёртый тип власти и не «клуб тайных спасителей», а люди внутри уже описанных трёх контуров, которые видят, что мир меняется необратимо и по инерции старой игры далеко не уедешь. Они руководствуются не только личными рейтингами, но и тем, как всё это будет выглядеть через десять—двадцать—семьдесят лет для стран, городов, людей.

Это может быть министр, который по мере возможностей саботирует заведомо разрушительные решения и продавливает более мягкие сценарии. Топ-менеджер платформы, который сознательно ограничивает самые агрессивные практики монетизации и слежки. Руководитель фонда или НКО, который не превращает повестку в бизнес-модель ненависти, а действительно пытается уменьшить боль, а не только собирать гранты и лайки.

Их мало, они разрознены и почти никогда не образуют отдельного фронта. У каждого своя уязвимость: кто-то зависит от выборов, кто-то — от совета директоров, кто-то — от настроения грантодателя или силового блока. Но именно через таких людей в систему время от времени просачиваются более гуманные, долгосрочные решения, которые не вписываются ни в логику грубой силы, ни в логику чистого роста, ни в логику повесточной войны. Важно видеть: они есть, но не стоит переоценивать их мощь. Это не «добрые элиты против злых», а редкие точки гибкости в жёсткой конструкции, которая в целом движется за счёт страха, инерции и конкуренции трёх основных логик.

Деглобализация превращает когда-то совместимый по целям и универсальный язык элит в поле конфликта. И на этом фоне тройка старые — техно — повесточные уже не выглядит единым клубом: их три разных логики начинают открыто сталкиваться и конкурировать за конкретные поля — от законов и инфраструктуры до норм и голов людей.

Правила игры. Законы, регуляции ИИ, цифровые валюты, стандарты безопасности, процедуры санкций и комплаенса — всё это не абстракция, а набор рычагов, которые можно переписать под себя. Традиционные элиты пытаются удержать монополию на институты: парламент, суды, силовой блок, регуляторов. Техноэлиты заходят в ту же зону через экспертные советы, лоббизм и собственные стандарты: «мы лучше знаем, как регулировать платформы, дайте писать правила нам». Повесточные элиты вносят свою правку через язык норм: что считать «ответственным ИИ», «экстремистским контентом», «нарушением прав». Формально все говорят о безопасности и этике, по факту — торгуются за каждую строчку, потому что от неё зависит, что завтра можно будет делать легально, а что станет токсичным и рискованным.

Инфраструктура. Здесь уже не до красивых слов: либо тебе принадлежат сети, дата-центры, платёжные системы, логистические узлы, либо ты вынужден танцевать под чужую музыку. Традиционные элиты стараются вернуть контроль: требуют локализации данных, национальных платёжных систем, строительства «своих» облаков и магистралей. Техноэлиты сопротивляются и лавируют: где-то соглашаются на суверенные версии сервисов, где-то шифруют ядро так, чтобы его всё равно невозможно было полностью забрать, где-то уходят в отдельные экосистемы, которые уже с трудом помещаются в рамки одной юрисдикции. Повесточные элиты напрямую инфраструктуру не строят, но активно участвуют в споре о том, кому «доверять»: какой платформе, какому провайдеру, какому криптоконтуру. Через рейтинги, кампании, отчёты они расширяют или сжимают репутационный лимит доверия к конкретным системам.

Повестка и нормы. Кто имеет право именовать вещи, тот косвенно управляет и реакцией на них. Традиционные элиты здесь опираются на традиционный язык суверенитета, безопасности, «наших ценностей». Техноэлиты — на язык инноваций, удобства и эффективности: «мы даём людям сервис, не мешайте». Повесточные элиты — на язык прав, меньшинств, климата, дискриминации, этики технологий. На этой почве возникают странные союзы: сегодня государство и прогрессивная среда вместе давят на платформу за «разжигание ненависти», завтра платформа и повесточные акторы вместе критикуют государство за цензуру и слежку. Для обычного человека это выглядит как шум и лицемерие, но внутри идёт борьба за то, какой набор слов будет считаться «нормальным объяснением мира» в следующем десятилетии.

Мозги и таланты. Это самый малозаметный, но, возможно, ключевой фронт. Инженеры, учёные, предприниматели, лидеры мнений, люди, которые умеют строить сложные системы и работать с новыми инструментами, становятся дефицитом. Традиционные элиты пытаются удержать их в своих коридорах: льготами, статусами, закрытыми программами, иногда — прямыми запретами на выезд и удалённую работу. Техноэлиты охотятся за теми же людьми глобально: предлагают релокацию, свободу, интересные задачи и возможность играть на мировом поле. Повесточные элиты борются за их головы и совесть: через университеты, гранты, профессиональные сообщества задают рамку, что считается «приличной карьерой», а что — «работой на тёмную сторону». От того, кто победит в этой борьбе за людей, через десять—пятнадцать лет будет зависеть и карта мощностей, и карта влияния.

Нейросети и ИИ проходят красной нитью через все эти поля. Для старых элит это одновременно инструмент контроля и источник новой утечки власти. Для техноэлит — сердцевина будущей инфраструктуры. Для повесточных элит — поле для новой этики и новых норм. От того, чья логика возьмёт верх в регулировании ИИ, будет зависеть, останется ли это в руках узких корпораций и служб или превратится в относительно доступный инструмент для миллионов людей.

Если говорить простыми словами без детализации, то разные группы наверху тянут мир в разные стороны, спорят о правилах, технологиях, ценностях. И, к сожалению, это всё не только про них, но и про нас. Любое решение, принятое «там», в итоге становится реализацией «здесь» — новым законом, новой галочкой в анкете, изменённым алгоритмом, непрошеной новостью в ленте. Борьба наверху доходит до людей не в виде схем и аналитики, а в виде того, как ведёт себя среда вокруг них. В виде ощущаемых последствий в реальной жизни.

Можно сказать что раньше было проще: как бы мы ни относились к элитам, они ощущались как единый центр тяжести. Была понятная вертикаль, одна главная линия: государство с его законами, крупный бизнес, привычные медиа. Человек мог быть недоволен, мог шутить про «там наверху всё решили», но ощущение было определённым: есть одна большая сила, под которую так или иначе нужно подстраиваться. Сейчас вместо одного хозяина зала — несколько. Государство со своими цифровыми контурами и требованиями безопасности. Платформы со своими правилами, подписками и алгоритмами. Повестка с её «современно/устарело», «прилично/стыдно». Они друг друга не контролируют полностью и не доверяют до конца. И это главный нерв момента.

На уровне повседневной жизни это ощущается как постоянное дребезжание. Сегодня какая-то форма поведения считается нормой, завтра она же вдруг вызывает осуждение или ненависть. Сегодня человеку обещают неприкосновенность переписки, завтра расширяют список поводов для доступа к ней. Сегодня платформа клянётся в свободе выражения, завтра под давлением регуляторов незаметно подкручивает алгоритм, и часть тем просто перестаёт доходить до людей. Вроде бы человек ничего особо не меняет в своей жизни, а фон вокруг всё время плывёт — как будто кто-то не шумя переставляет мебель в комнате, в которой мы живём.

От этого становится больше не только хаоса, но и давления. Каждый из крупных игроков хочет, чтобы человек жил именно в его коридоре. Государство строит цепочку «документы — услуги — налоги» в одном наборе цифровых систем и старается, чтобы выходов из него было как можно меньше. Платформы собирают людей в свои экосистемы, чтобы и общение, и покупки, и работа, и развлечения проходили через один и тот же набор интерфейсов. Идеологические и медийные игроки пытаются занять внутренний голос: что считать нормальным, за что должно быть стыдно, каким нужно быть, чтобы чувствовать себя «современным и приличным». В результате в жизни становится больше точек, где на человека кто-то смотрит, считает, оценивает, и меньше пространств, где он может просто жить без чьего-то взгляда и меток.

С одной стороны — плохо. Но в этой картине появилось то, чего почти не было в эпоху единого «верхнего этажа», — щели. Когда наверху был один доминирующий центр, он мог спокойно выстраивать длинную линию: закон, медиа, институты, инфраструктура. Сейчас разные силы мешают друг другу доводить свои проекты до идеала. Государство давит платформу — платформа в ответ апеллирует к правам пользователей и ищет обходные пути. Платформа перегибает с монополией — на неё начинают наезжать и регуляторы, и общественное мнение. Один идеологический лагерь пытается отменить кого-то за «неправильное» мнение — тут же находятся другие площадки, на которых эти люди продолжают жить и работать. Из-за этой грызни наверху не получается построить цельную клетку вокруг всех сразу. И это не абстрактная надежда, а реальное пространство, с которым можно работать.

Для обычного человека это образует определённое, но не очень комфортное понимание: нельзя больше рассчитывать на одну «правильную линию», которой достаточно следовать, чтобы всё было стабильно. Придётся учиться ориентироваться самому. Понимать, что любая громкая мера — это чей-то ход, а не «воля мира». Привыкать к тому, что жизнь проходит сразу в нескольких коридорах: в государственном, в платформенном, в человеческом. И что где-то придётся строить мостики самому: искать запасные варианты, альтернативные сервисы, другие источники информации и дохода. Не из паранойи, а просто потому, что мир стал кусочно-мозаичным, и опираться на один столб уже небезопасно.

Одновременно это первый за долгое время момент, когда у человека появляется шанс быть не только статистом-наблюдателем. Часть ступенек, которые раньше вели только в закрытый зал наверху, теперь лежат в открытом доступе. Нейросети, открытые данные, новые форматы удалённой работы и кооперации позволяют, при желании, разбираться в происходящем куда глубже, чем это было доступно обычному человеку ещё совсем недавно. Теперь новости и решения можно воспринимать не только глазами ведущего по телевизору или автора телеграм-канала, а как участник, который сам сверяет факты, ищет альтернативные источники и проверяет разные версии.

У человека появляется больше реальных развилок. Благодаря появлению множества коридоров можно выбирать страну и формат жизни, профессию и степень вовлечённости в ту или иную систему. Можно осознанно усиливать одни коридоры и ослаблять другие, а не жить там, куда однажды занесло. Полностью выйти за пределы всех контуров вряд ли удастся, но всё чаще возможно хотя бы перенести часть жизни — работу, доход, круг общения, доступ к информации — в те зоны, где человек чувствует себя устойчивее и понятнее.

Смысл всего сказанного в том, что сказка о всемогущей единой элите окончательно трескается, но на её месте не возникает уютный мир свободы. Возникает мир конкурирующих сил, в котором больше шума, больше попыток контроля и одновременно больше свободы манёвра для тех, кто готов думать и действовать. Можно продолжать считать, что «там наверху всё решат» и просто плыть по течению, каждый раз удивляясь новым правилам. А можно отнестись к происходящему как к сигналу: мир входит в фазу, когда от способности понимать контекст и собирать свою траекторию зависит намного больше, чем раньше. Элиты будут и дальше грызться между собой — это их работа. Задача тех, кто живёт внизу, — не лежать между их зубами, а использовать образовавшиеся щели, чтобы спокойно строить свою жизнь по своим меркам нормальности и смысла.

Мир меняется, и с этим уже почти никто не спорит. Элиты больше не выглядят единым клубом, коридоры глобализации рвутся, цепочки поставок трещат, доверие к привычным институтам власти и медиа истончается до предела. Власть и большинство граждан всё чаще говорят на разных языках и живут в разных версиях реальности. Старый порядок можно какое-то время держать на временных опорах — менять вывески, ужесточать правила, латать дыры, — но бесконечно так продолжаться не может. Конструкция, на которой держалась старая система, уже не выдерживает нагрузок и распадается у нас на глазах.

Наступает момент, когда систему приходится переключать на другую передачу — даже если цепь не смазана, даже если шестерни рискуют погнуться. Фазовый переход на рельсы нового мира в этом смысле не вопрос веры, а вопрос времени и накопленных противоречий. Далее поговорим о том, что же из себя представляет этот переход и каким он будет — без мистики и конспирологии, на уровне понятных механизмов.