Чудес не бывает

Мои учителя — это бедность и Мать

Первые воспоминания о родине — это сплошная нищета на рынке в Пхоанге. Бедность для нашей семьи была, словно устрица, прилипшая к ракушке, и так было на протяжении долгого времени, пока мне не исполнилось двадцать лет.

Ноябрь 1945 года после освобождения Кореи. Наконец наша семья из восьми человек собрала свои пожитки в Осаке, чтобы возвращаться на родину. Отец, мать, старшая сестра Кви Сун, старший брат Санг Ын, второй брат Санг Дык, вторая сестра Кви Э, я и младшая сестренка Кви Бун — все поднялись в порту Симоносеки на пассажирское судно, которое отправлялось в Пусан. Мы взяли с собой все, что с таким трудом нажили в Японии, на земле вечных унижений и тоски, — немного денег, поношенную одежду, принадлежности первой необходимости. Это было всего наше жалкое имущество.

На корабле людей было больше, чем положено: все теснились, мучились от качки, но все-таки пребывали в радостном возбуждении. Это был путь возвращения на родину, о которой все так тосковали. И самое главное было то, что мы не пропали на чужбине и живыми возвращались домой.

Но это судно, переполненное возбужденными, счастливыми корейцами, потонуло у острова Цусима. Все люди в конце концов были спасены, но их вещи и сбережения ушли на дно вместе с кораблем. И мы возвратились на родину с пустыми руками.

Мне было четыре года, когда я впервые ступил на берег Кореи. Я ничего не помню о потерпевшем крушение судне. Первые воспоминания о родине — это сплошная нищета на рынке в Поханге. Так нас, счастливчиков, оставшихся в живых, встретила родная земля. Бедность для нашей семьи была, словно устрица, прилипшая к ракушке, и так было на протяжении многих лет, пока мне не исполнилось двадцать лет.

Отец мой (Ли Чунг У) родился как младшим из трех сыновей в семье крестьянина в деревне Доксонг города Хынгхе в 12 км к северу от центрального города Поханг провинции Кенгсангбукдо. Небольшой кусок земли перешел в наследство двум старшим братьям, а отец уже в молодости уехал из родных мест и странствовал. Его судьба была такой же, как и у множества молодых людей, потерявших родину в период японской колонизации. Во время своих странствий отец научился уходу за скотом, коровами, свиньями, — этим и подрабатывал.

В конце концов, в поисках заработка, отец с друзьями отправился в Японию, где, недалеко от Осаки, он нанялся работать на ферму. Он работал пастухом: смотрел за скотом, вставал на рассвете и доил коров, заготавливал корм. Понятно, что жизнь отца в Японии была намного тяжелей и сложней, чем если бы он работал на родной земле, но он терпел, продолжая работать. И смог накопить какие-то деньги.

Устроившись в Японии, он поехал в Корею и там женился. Женился на девушке из семьи Че, которая жила в Банъяволь, ныне городу Тэгу.

Прошло немного времени после свадьбы, и молодожены вернулись в Японию, и там, на чужбине, они родили и воспитывали шестерых детей. А младший брат Санг Пиль родился после возвращения на родину.

Вернувшись в Корею, отец с трудом нашел работу до начала гражданской войны, 25 июня 1950 года. Это была ферма заместителя директора фонда коммерческой старшей школы Тонгджи. Работа эта была нелегкой, но все же больше подходила отцу по характеру и опыту, чем подрабатывать на рынке. Отец по поведению был самый настоящий дворянин с заложенными в нем конфуцианскими традициями и ценностями. Он всегда говорил о хороших отношениях между братьями и всеми членами семьи, учил нас, как надо относиться к старшим, как делать поклоны. И все это очень повлияло на формирование наших характеров.

На самом деле, в бедной семье сохранять уважение друг к другу не просто. Обычно в таких случаях родственные отношения сводились к избиению детей, пьянству отца, к полному отрицанию, от бессилия, семейного существования. Но даже в таких условиях отец смог сохранить среди нас свой авторитет.

Пока он работал на ферме, наша большая семья могла жить в относительном спокойствии. Но после начала войны 25 июня 1950 года и от этого семейного гнездышка ничего не осталось. Поханг, находившийся на самом востоке от линии обороны реки Нактонг, стал местом ожесточенной борьбы между войсками Севера и Юга. Когда северяне захватили этот город, наша семья укрылась в родных местах в Хынгхе, а отец, чтобы сохранить скот, не покидал ферму. Причем хозяин уже давно покинул эти места, а отец не мог просто так оставить скот. Линия фронта продвинулась на север, и когда наша семья собралась в Поханге, отец уже был без работы.

Соответственно с младших классов начальной школы я начал «работать». Работа моя сводилась к тому, что я ходил по пятам за своим высоким статным отцом, проводя все время на рынках, близ Поханга, в Енгдоке, Хынгхе, Анканге, Гокканге.

Отец тогда начал торговать тканью по совету одного перебежчика из Севера. В такой торговле вся выгода зависела от деления на линейке. Продавец тканей с Севера подсказал отцу отмерять чуть меньше при продаже шелка. Принцип был таков, что «оставшаяся ткань давалась, как бы в надбавку». Но это была уловка, как будто даешь немного материи в подарок.

Отец никогда так не делал. Он отмерял ровно столько, сколько положено, и даже немного добавлял. И всегда давал людям в долг, не спрашивая при этом у них ни имени, ни адреса. Он только записывал, во что был одет человек, так что, если деньги не возвращали, должника невозможно было найти. Отец был честным и добрым человеком.

Одно время в молодости он ходил в церковь, но однажды, в возрасте 28 лет, сильно поспорил с пастором, после чего перестал посещать службу. В деревенской церкви в дни благодарения помимо денежных пожертвований, люди делились и своим урожаем. Отец поссорился с пастором из-за того, что тот благословлял в молитве только тех людей, которые приносили пожертвования.

— Как же вы так молитесь только за тех, кто принес пожертвования. Ведь именно за тех, кто хотел, но не смог ничего принести, нужно молиться особенно.

Отец не мог простить пастора, подменявшего любовь Иисуса Христа примитивным корыстолюбием. Но при этом он не препятствовал своей семье в посещении церкви. И никогда не делал замечаний по поводу стойкой веры нашей матери.

На примере отца, честно продававшего ткань на рынке, и поспорившего с пастором, я понял, что человек, верный своей совести, никогда не совершит противоправных действий. Внутренний закон личной порядочности сводился к очень простой логике, но обладал большой силой.

Спустя много лет, отец вновь стал ходить в церковь. Ему не нравились большие церкви, он ходил в маленькую, помогал там, как мог, отдавая в пожертвование часть своего небольшого имущества. Он подружился с пастором и часто играл с ним в корейские шашки. Спустя неделю после крещения в этой церкви, он тихо скончался.

В период после гражданской войны Поханг был маленьким грязным морским портом, от которого несло гнилой рыбой. Там, на краю рынка, мать расстилала картон и продавала фрукты. С четырех-пяти лет я обитал на этом рынке, помогал ей по мелочам.

Гражданская война началась, когда я только пошел в школу, и воспоминания тех времен врезались в мою память. Ибо тогда на моих глазах погибли моя сестра Кви Э и младший брат Санг Пиль.

Отец работал на ферме, а мы укрылись в родных местах Хынгхе, в доме дяди, брата отца. Был душный и скучный летний день. Первая половина дня, когда солнце еще не сильно пекло. Сестра Кви Э взяла на спину плачущего младшего братишку, родившегося после нашего возвращения в Поханге, и вышла во двор, чтобы его успокоить. Тут послышалось приближение самолета, затем страшный, невыносимый грохот, как будто по жестяной крыше бил град размером с кулак.

Неизвестно, сколько прошло времени. Но когда я поднял голову, самолета уже не было. А где же сестра и братишка? Родные в панике выбежали из дома во двор и увидели ужасную картину. Сестра и братишка лежали посреди двора на земле. По их спинам и лицам лилась кровь, тела были в ожогах…

Увидев это, мать чуть было не потеряла сознание. Но, удостоверившись в том, что дети еще живы, она побежала в горы. Нарвала полыни, растолкла и натерла ею тела сестры и братишки. В разгар войны, в условиях нищеты, какие-либо лекарства достать было невозможно.

Взрослые тяжело вздыхали, вспоминая, что американские солдаты сообщили, что прошлой ночью в деревню пришли северяне и перестреляли всю деревню.

В самом центре деревни продолжался бой, и мать увела семью в безопасное место. Она была совсем одна в таком опасном месте, где повсюду взрывались бомбы, пытаясь спасти жизнь детей, которые в своем тяжелом состоянии не могли двигаться. И не смотря на все ее горячие молитвы, сестра и братишка продержались только два месяца и скончались в страшных мучениях.

Ужасный вид сестры и братишки, несчастная мать, ухаживавшая за ними, — все это до сих пор стоит перед моими глазами. С тех пор война и раскол страны для меня совсем не абстрактные понятия. Раскол и разделение Юга и Севера, в первую очередь, связаны для меня с погибшими братом и сестрой.

Их трагическая гибель от воздушного налета стала в дальнейшем, в мою бытность президентом компании «Хёндэ», главным психологическим фактором, который заставлял меня осваивать Север, бывший Советский Союз и Китай. Когда я пробивался сквозь всевозможные идеологические препоны, ставшие причиной войны, я твердо решил для себя, что надо, во что бы то ни стало, противостоять всем возможным трагедиям, происходящим из-за столкновения политических режимов и идеологий.

После того, как отец потерял работу во время войны, мы переехали в дом у подножья горы, где находился рынок. Место, где мы жили, было руинами японского храма, и поэтому его называли храмом врагов. В одной комнате, где не было даже кухни, жили вместе 15 семей. Это были люди, жившие на краю бедности, которые говорили, что им очень повезло, когда попадалась однодневная работа. С утра до ночи в комнате стояли ругань, плач от голода, предсмертные стоны.

Тихо было только в нашей семье. Потому что все должны были заниматься своими делами, чтобы выжить. Но сложно было заработать даже на пропитание.

Тогда мы питались одними зерновыми остатками после приготовления водки, это было самой дешевой едой. То есть, это были остатки от зерна, после того, как из них приготовляли алкогольный напиток. Меня как самого младшего, каждый день посылали на водочный завод. В день мы питались только два раза, и из-за не испарившегося алкоголя я всегда ходил с красным лицом.

Может, поэтому я был самым стойким в праздничных застольях, когда работал в компании, ведь я был закален с самого детства. Я думаю, что это «наследство», которое мне досталось от нашей семейной бедности.

Я не мог мечтать о том, чтобы мне с собой в школу давали еду. В обеденный перерыв, пока другие дети ели свои обеды, которые им приготовили дома, я утолял голод одной водой из-под крана. Тот, кто не испытывал такого, вообще не может себе представлять такое. Как и не сможет представить того, что, сколько бы воды ты ни выпил, голод не исчезнет никогда.

Когда отец работал на ферме в Японии, он отправлял часть своего заработка на родину брату, а остальную часть денег тратил на учебу племянника (моего двоюродного брата), которого он позвал в Японию. Но когда он вернулся на родину, и его дети пошли в школу, у отца не было денег даже на их учебу.

Часто меня выгоняли из школы домой, чтобы родители оплачивали мое обучение. Тогда я шел в горы неподалеку, гулял там, потом возвращался и говорил.

— Дома попросили подождать еще немного, они обязательно заплатят.

Я прекрасно понимал, что дома денег было взять неоткуда.

Когда я учился в старших классах начальной школы, практически не было ни одной работы, которую бы я не перепробовал. Намазывал спички серой и продавал, продавал роллы из морской капусты, за железной сеткой возле армейской роты, получал тумаков от солдат за то, что продавал якобы рисовые хлебцы, сделанные из пшеничной муки. Голодать было привычным делом, но даже голодный я ходил в школу пешком, хотя дорога туда и обратно занимала четыре часа. Я был еще маленьким, но уже в средней школе мое здоровье было на грани.

Когда я пошел в первый класс средней школы, я заболел и слег на четыре месяца. В то время мы не могли позволить себе пойти в больницу, поэтому я до сих пор не знаю, чем я тогда заболел, но по всей вероятности причиной было плохое питание. Но, благодаря молодому растущему организму, я все-таки поднялся и продолжал ходить в школу, не смотря на долгую дорогу.

Наверное, причина моего низкого роста именно в этом. Я оказался самым маленьким в семье. Все мужчины в нашей семье были высокого роста, примерно на голову выше других людей. Отец, старший брат, второй брат, все около метра восьмидесяти, только я коротышка, всего метр семьдесят три.

Но руки у меня длиннее, чем у других, примерно на 10 сантиметров. Если бы я не заболел в детстве, то смог бы вырасти, и быть, как другие братья. Но так уж вышло, что я оказался «ребенком с длинными руками».

Родственники по линии матери приняли христианство давно. Мать (Че Тхэ Вон) вышла замуж в семью Ли, выходцев из провинции Кенджу, строго соблюдавших конфуцианские традиции. Но даже после замужества она жила в своей вере, из-за чего, бывало, часто слышала критику от родственников. Но если бы не мать, то наша большая семья не смогла бы выжить в такой бедности.

Мать тоже была высокого роста, у нее было худощавое лицо, и в ее глазах всегда горел огонь. Мать говорила, что училась только в начальной школе. Но неизвестно, закончила ли она ее, наверное, не доучилась. И хотя она не получила образования, память у нее была лучше, чем у других, она всегда помнила, когда поминки у родственников, дни рождения, помнила адреса родных, праздники у соседей.

День для нашей семьи начинался в 4 утра: мать будила нас, потом водила на утреннюю молитву. Молитва матери была особенной. Сначала она молилась за то, чтобы в стране и обществе все было спокойно, потом просила у Бога здоровья родным и близким. Затем молилась за счастье соседей. Она перечисляла поименно одного за другим, кто болел, кто разорился, кто ссорился, — молилась за них и просила, чтобы все они уверовали в Иисуса Христа.

И только потом наступал черед детей. Но она никогда не говорила ни слова в молитве о самой себе. Какой бы сложной ни была наша жизнь, другие всегда были для нее на первом месте. Молитва за детей, за братьев и сестер, была долгая, а за меня напоследок, коротко, всегда одно и то же.

— Сделай так, чтобы Санг Ын стал хорошим человеком, хорошо выучился, у Санг Дыка скоро экзамены, пусть у него будут хорошие результаты… И сделай так, чтобы Менг Бак был здоров.

Короткая молитва за меня отражала мое положение в семье. Благодаря тому, что отец работал на ферме заместителя директора фонда коммерческой старшей школы Тонгджи, старший и средний братья окончили эту школу. С детства сообразительный, знающий как заработать, старший рано уехал из дома. Средний брат, очень способный, уехал в Сеул и посвятил себя учебе. А я, младший, остался в Поханге и помогал родителям заработать на учебу брата.

Утренняя молитва была для меня мучением, потому что я очень уставал от работы. Сонный, я сидел и засыпал, и просыпался только, когда слышал свое имя.

Еще более утомительной, чем утренняя молитва, была бескорыстная помощь близким. Когда я, уставший, после школы, заходил на рынок к матери, она давала мне свои «приказания».

— Мен Бак, сегодня продавец масла старшую дочь замуж выдает. Иди и помоги там.

— Но они нам даже не родственники…

— Соседи ближе родственников. Иди скорее. И я отправлялся, а мать кричала мне вслед.

— И не смей там ничего есть. Если даже будут давать еду, не бери. Понял?

Я был очень замкнутым мальчиком до окончания старшей школы. И сначала мне было сложно выполнять мамины «приказы» помогать знакомым. Я все делал молча, помогая на кухне, набирал воду, разносил еду, а когда казалось, что работа закончена, возвращался домой. И я говорил с трудом только одно: «Я пришел помогать», или «Работа закончилась, я пойду».

Также как сложно было научиться говорить это, было сложно отказываться от вкусной еды. Можно было съесть кусочек, пока никто не видит, но я всегда вспоминал слова матери. Когда заканчивалось мероприятие и заворачивали еду, я думал, что сам не буду есть, пусть родители, братья и сестренка покушают, но тут же вспоминал предупреждение матери и ничего не брал. Соседи говорили с недовольством: «Какой дерзкий, ему еду дают, а он не берет».

Такие случаи были несколько раз, и только потом я понял, почему мать наказывала мне не брать еду. Бескорыстная помощь помогает людям обрести чувство собственного достоинства.

«Семья Мен Бака совсем другая. Они бедные, но дети в их семье не теряют самоуважения. Воспитание родителей дало им то, что надо», — говорили о нас уважительно соседи.

Молитва и помощь другим — это было то, что мне всегда было тяжело делать. Но это стало для меня хорошей школой, смысл которой в том, что даже бедные и необразованные люди могут помогать близким, и даже богатым, не желая при этом ничего себе взамен.

Если бедный всю жизнь надеется на помощь богатого, то он навсегда останется бедняком. Так, незаметно, в нас, детях, росла внутренняя сила, которая помогла нам преодолеть бедность. Только годы спустя я понял, насколько были важны эти уроки жизни, которые преподала нам наша мудрая мать.

Когда я оканчивал среднюю школу Поханг, наше семейное положение было просто удручающим. Старший брат ушел служить в армию, средний закончил с отличием старшую школу Тонгджи и поступил в Корейскую военную академию, где не нужно было платить за обучение. Но потом он заболел и был вынужден бросить эту академию, и начал готовиться к поступлению в университет.

Второй брат был надеждой нашей семьи. Он учился в Сеуле и ему было не легче, чем нам. Родители, чтобы как-то ему помочь, должны были затягивать пояса потуже и работать все больше.

Конечно, я был за пределами их внимания. Когда я учился в 3 классе средней школы и пролежал больным четыре месяца дома, о больнице не могло быть и речи. Хорошо зная нашу семейную ситуацию, я думал, что в старшей школе не буду учиться никогда.

Перед окончанием средней школы у меня была беседа с преподавателем по поводу дальнейшей учебы. Обыкновенно лучшие ученики средней школы Поханг шли учиться в самую хорошую старшую школу провинции Кенгбук. Классный руководитель был уверен, что и я, всегда бывший вторым по успеваемости в классе, пойду в эту школу. И он попросил меня, чтобы родители пришли к нему на разговор.

Это было в те времена, когда мать перестала торговать фруктами, и начала выпекать хлебцы с фасолью в формочках и продавать их на углу рынка. Не существует работы, к которой не нужна подготовка. Чтобы выпекать хлебцы, нужно замешать тесто, разжечь огонь, приготовить начинку из фасоли… Я помогал маме готовить выпечку, а когда я уходил в школу, она одна пекла и продавала. Поэтому у нее не хватало времени сходить в школу. Тогда для нее самым важным было накопить денег на учебу второго брата, и она всегда тяжело вздыхала, рассказывая знакомым об этом.

Но я все-таки сказал ей, что классный руководитель вызывает ее к себе. Мать на минуту прекратила работу, и задумчиво взглянула в даль.

— Ты сам хорошо знаешь, что наше положение не позволяет отправить тебя в старшую школу. Если брат в университет не поступит, тогда может быть… А если ты очень хочешь учиться, то можешь пойти в старшую школу связи, где учеба бесплатная, но тогда я лишусь помощника. А я не могу, ты знаешь, работать одна.

Я догадывался об ее ответе, но после таких решительных слов, на глазах у меня навернулись слезы. Получалось, я всегда донашивал школьную форму и одежду братьев, а теперь и в старшую школу не мог пойти из-за них… Тогда я винил во всех своих бедах братьев и бедность.

Выслушав мое объяснение о нашей семейной ситуации, классный руководитель сказал, что не может допустить этого.

— Я думал, что если уж не в лучшую старшую школу Сеула, то в школу Кенгбук ты точно пойдешь учиться. Как жалко! А нельзя ничего придумать? Знаешь, в Поханге есть вечерняя коммерческая старшая школа Тонгджи, иди хотя бы туда. Сейчас ты еще не понимаешь этого, но потом тебе очень пригодится диплом об окончании старшей школы.

Я передал мнение классного руководителя матери, но она была непреклонна.

— Ты должен зарабатывать, помогать брату. И торгуя, можно жить хорошо.

Такое противостояние между классным руководителем и матерью длилось долго. А мне, передававшему их слова, тем более было нелегко. Мать не меняла своего мнения, она говорила, что даже в вечерней школе надо платить за учебу. Но и мой учитель не сдавался.

— Ученикам, которые набирают самый высокий балл при поступлении, предоставляется бесплатное обучение. Ты сможешь.

Наконец мать согласилась с последним предложением классного руководителя. Только потому, что для этого не требовалось денег.

— Тогда давай договоримся. Я разрешу тебе ходить в школу. Но только до тех пор, пока учеба будет бесплатной.

Я учился в старшей школе с тем условием, что мне не понадобятся деньги на обучение. И в конце концов закончил ее. Потому что 3 года подряд у меня были самые хорошие оценки среди всех учеников, учившихся на дневном и вечернем отделении.

Когда я учился в вечерней старшей школе, по дому могли помогать матери только я и сестренка Кви Бун. Я был уже старшеклассником, поэтому мог делать работу за взрослого. Продавать роллы из морской капусты, которые я делал, когда учился в средней школе, стало легче для меня. В зависимости от времени года я продавал рисовые ириски, мороженое, а зимой попкорн из риса.

Когда я поступил в старшую школу, мама рядом с аппаратом по выпечке хлебцев поставила аппарат для поп-корна из риса и продавала и то и другое. С утра приходили покупатели, и из-за суеты я сильно потел, а по лицу текла сажа.

Я продавал поп-корн в школьной форме. Потому что мне нечего было больше надеть, да и сразу после работы надо было идти в школу. Мы продавали рядом с улицей, которая вела в женскую старшую школу. Каждый день, когда девочки шли по улице и поглядывали на меня, я становился от стыда пунцовым.

Девочки насмешливо смотрели на меня, на мою школьную форму и грязь, текшую по лицу, на то, как я делаю поп-корн, и я никак не мог справиться со своим стыдом. Я был очень гордым и замкнутым. К тому же у меня был переходный возраст. Еще сложнее, чем избавиться от бедности, было для меня освободиться от страшного смущения к противоположному полу.

В конце концов, я где-то раздобыл соломенную шляпу, натянул ее на глаза, и так жарил рис. И каждый раз, когда я надевал эту шляпу, мать надо мной подтрунивала.

— Чего же ты носишь зимой соломенную шляпу?

Во втором классе старшей школы я попытался обрести «независимость». Все равно приходилось много работать, поэтому я хотел найти работу с чуть большим заработком. Конечно, одной из главных причин было желание избежать насмешливых взглядов девочек. Днем я брал фрукты, а вечером, когда приходил со школы, привозил их на тележке к кинотеатру, чтобы продавать людям по окончании киносеанса.

Мать легко разрешила мне начать новое дело. Я брал фрукты и натирал их до блеска, купил карбидную лампу. Выходя на людную дорогу перед кинотеатром, я немного переживал, как все будет, но все же был горд своим товаром. Фрукты выглядели очень красиво в свете карбидной лампы.

Заработать деньги всегда нелегко. Торговля фруктами была и выгодной и убыточной. Потому что самое главное тут правильно распределить время и цену. Если в начале начнешь продавать слишком дорого, то останется много фруктов к концу торговли, и придется отдавать остатки почти задаром. Это была своеобразная «высшая математика», в которой должны были совпадать цена продавца и возможности покупателя.

Прошло немного времени, как я начал продавать фрукты, в конце лета ночью пошел мелкий дождь. А дождь, как известно, совсем не помощник торговле.

Последняя моя надежда была на тех, кто выходил поздно, с последнего киносеанса, я стоял у выхода и ждал людей. И вдруг машина, отъезжавшая задним ходом, не заметив, сбила мою тележку. Фрукты покатились по земле. Арбузы разбились.

Ползая по земле и собирая фрукты, я услышал ругань за своей спиной.

— Ты, что, щенок! Зачем тележку здесь поставил, заградил дорогу так, что машине не проехать?! Думаешь, что дорога для того, чтобы фрукты здесь продавать? Не можешь делать, как положено?

Я в испуге извинился перед хозяином машины. А, когда машина уехала, меня охватила ярость. Ведь я ни в чем не был виноват. Я ненавидел себя за мгновенную слабость перед этим богачом. Я думал, как же это несправедливо быть жертвой только из-за своей бедности. Меня охватила тоска и ярость.

— Какой смысл так жить? И что я буду делать, хотя я окончу старшую школу? Лучше куда-нибудь сбежать!

Я посчитал деньги, которые были у меня в кармане. Этого было достаточно, чтобы добраться до Сеула. Утирая слезы, я зашел в палатку у дороги, где продавали еду. Я решил немного выпить перед тем, как отправиться в путь.

— Женщина! Дайте мне бутылку соджу (рисовой водки) и закуски.

Закричал я.

— Ты же школьник… Тебе нельзя!

Женщина, которая видела, как я продаю фрукты в школьной форме, была удивлена и переспросила.

— Давайте быстрее выпить, к чему так много слов? Не беспокойтесь, я заплачу. В этом все дело?

Я был очень раздражен. Но женщина не спешила давать мне выпить. Прошло несколько секунд. Пока я ждал заказ, в голове промелькнула мысль.

— Я уже начал продавать фрукты, а до сих пор ни разу не предложил матери попробовать.

Когда я приносил фрукты с оптового рынка, мама натирала их, чтобы они блестели, приговаривая: «Красивые какие. А какими вкусными кажутся на вид». Но поскольку в нашей торговле были «отдельные счета», я делал вид, что не слышал ее слов, чтобы заработать больше.

Мать молилась за меня каждое утро. И хотя она молилась за меня короче по сравнению с другими детьми, но все же она это делала каждое утро.

— Да, и почему я должен уйти именно сегодня? Дам хотя бы ей фруктов, которые помялись, чтобы мама вдоволь поела, а завтра уеду. Ничего не изменится, если я уеду на день позже.

Я собрал фрукты в тележку и пошел домой. Мать была дома.

— Мама, папа, кушайте фрукты. Сегодня много осталось. Мать увидела помятую тележку, разбитые арбузы, и по моему чересчур радостному голосу, она все поняла, но не сказала ни слова и легла, накрывшись одеялом. Я лег спать, но не мог думать ни о чем, кроме как о побеге из дома.

Следующим утром, как всегда, мать молилась. Но в тот день ее молитва за меня была очень искренней и долгой. Наверное, мама не спала всю ночь.

— Господь, веди Мен Бака по правильному пути, укрепи его здоровье, сделай так, чтобы все у него было хорошо…

Эта особенная молитва матери пронзила мое сердце. «Оказывается, мама так много за меня переживала». Я был приятно удивлен и благодарен, и решил отложить свой побег из дома на месяц. Так я откладывал его несколько раз, пока все не вернулось на свои места, на что понадобилось немного времени. И так проявилась сила материнской молитвы. Если бы не она, и если бы тогда в палатке женщина дала мне выпивку чуть быстрее, я бы сел на поезд и уехал в Сеул.

В период учебы в вечерней школе, у меня появился друг, которому я так благодарен и никогда не забуду. Его звали Янг Дже Вон, почти всегда мы ходили в школу вместе. Днем он работал в маленькой фирме. А после работы, по дороге в школу, он заходил за мной.

У них дома было маленькое хозяйство: один петух и две курицы, которые каждый день несли яйца. Дже Вон припрятывал всегда одно и приносил мне. Наверное, он переживал, что я могу потерять сознание из-за нехватки питательных веществ, ведь я жил на одном рисовом отваре.

Эти яйца дали мне силу, благодаря которой я выдержал в период взросления. В те времена яйца были очень дорогими, поэтому если собрать и продать несколько яиц, можно было накопить неплохие деньги. Тогда было много семей, который не могли из-за бедности приготовить своим детям школьный обед, а если ребенок приносил в школу жареное яйцо, то это означало, что он из богатой семьи.

Я кушал яйца несколько месяцев, пока моего друга не уличили в обмане родители, которые никак не могли понять, почему две курицы несут только одно яйцо в день.

После того, как мы закончили школу, наши пути разошлись, и я так и не смог отблагодарить друга. Но я всегда вспоминаю о Дже Боне с благодарностью.

Мне известно, что он тоже не без труда окончил университет, пережил немало бед, но устроил свою судьбу и живет счастливо. И если когда-нибудь ему потребуется моя помощь, я всегда ее окажу.

Когда я перешел в третий, выпускной класс, мать сделала серьезное заявление. Она сказала, что переезжает в Сеул, чтобы помогать среднему брату. А я и младшая сестренка должны оставаться в Поханге, пока я не закончу школу. Чтобы как-то устроиться в Сеуле, родители продали нашу лачугу в бывшем храме и все свое хозяйство. Затем они нашли маленькую комнату для меня с сестренкой и уехали в Сеул с обещаниями, что будут нам помогать.

Мы с сестренкой остались в Поханге, и наше существование было жалким. Мать отправляла каждый месяц нам деньги на рис. Но денег, конечно, не хватало. Поэтому и риса не хватало на месяц, мы делали жидкий отвар, который пили, а не ели. И мы всегда были голодными. Сестренка не могла терпеть голод и однажды сказала, что лучше поесть вдоволь дней десять, а остальные двадцать голодать. Но я понимал, что если мы сделаем так, то умрем.

Мы взяли бумагу и склеили 30 конвертов. Я разложил по конвертам рис в равном количестве и приказал сестренке отваривать только по одному конверту в день. До сих пор она говорит мне с грустной улыбкой: «Ты был очень суровым. И я даже хотела от тебя сбежать». Но тогда, улыбаться при таких обстоятельствах было невозможно.

Недалеко от нас жил дядя, который занимался сельским хозяйством, но мы не получали от него помощи. Я продавал дрова, которые рубил и собирал в горах, пытался продавать что-то еще, но с бедностью было справиться невозможно.

В декабре 1959 года до вручения дипломов об окончании школы я и сестренка сели на поезд в Сеул. Меня должны были наградить за отличное окончание учебы от фонда школы, но наше положение не позволяло ждать, а денег вернуться в Поханг на награждение у меня не было. Поэтому я попросил друга Ким Чанг Дэ получить за меня грамоту и диплом.

Когда я ехал в Сеул, у меня в душе была пустота. Это были очень сложные 19 лет жизни в Поханге, но что же изменится, думал я, когда приеду в Сеул. Родители тоже пока не устроились. Я старался думать, что в Сеуле меня ждут перемены к лучшему в отличие от Поханга, но надежды мои были слабыми.

Родители жили в одной комнате в трущобе Итэвона и продавали овощи на рынке. Все было так же, как и в Поханге.

Но у меня, как никогда, появилось много свободного времени. Потому что не было особых дел, как в Поханге, да и денег не было что-то начать. Поэтому я часто путешествовал на метро от одной конечной станции до другой, иногда просто бродил по Сеулу, проходя пешком от Енгдынгпо до Миари.

Не знаю, почему я так часто бывал в студенческих районах Донгсунг, Аннам или Синчон. У меня всегда трепетало сердце, когда я видел студентов в форме. Я покидал те места со словами: «Что я тут делаю, когда надо думать, как мне выжить?».

Я сохранил открытку брата, которую он отправил мне, когда я учился во втором классе старшей школы.

«Мен Бак, никогда не сдавайся и не отказывайся от университета. Не смотря на то, что ты учишься в вечерней школе, если постараешься, сможешь поступить в университет»

Но тогда основной задачей было выживание, и я не знал, когда и как мне надо «постараться».

Однажды, когда я шел пешком из Самгакгджи в Итэвон, в голову мне пришла сумасшедшая идея.

— Учитель тогда говорил, что диплом об окончании старшей школы пригодится мне больше, чем диплом об окончании средней. Так лучше будет, если я попытаюсь поступить в университет. Хотя бы экзамены попробую сдать. А если поступлю, то пусть даже не буду учиться, зато у меня будет незаконченное высшее образование.

На самом деле это была дон-кихотовская идея. Наступила весна, приехал друг Ким Чанг Дэ из Поханга. Он снял в Сеуле комнату, чтобы готовиться к вступительным экзаменам. Я тут же перебрался к нему, чтобы готовиться вместе с ним к поступлению в университет. Но я не имел никакого представления, по каким книгам мне нужно готовиться. Только что приехавший Чанг Дэ тоже ничего не знал.

Я нашел одноклассника, с которым учился вместе в средней школе в Поханге. Он окончил старшую школу Кенги и совсем недавно поступил в Сеульский Государственный Университет на юридической факультет. Я сказал ему о своем положении, на что он тут же ответил.

— Ты в университет собрался? В университет могут поступать не все, кто захочет. А после окончания старшей школы, можешь даже и не мечтать об университете.

Тогда я попросил его дать хотя бы те книги, по которым он занимался, но приятель меня не понимал, или не хотел понимать. Я вернулся ни с чем. Но на одноклассника я обижен не был. Его предупреждение полностью соответствовало действительности, он хорошо знал мое положение. Но моей целью было не окончание университета, а просто поступление.

— В магазине старых книг на Чонгечоне можно недорого купить учебники.

Услышав это от соседей, я начал копить деньги. Я накопил огромную сумму в десять тысяч хван, работая на рынке Итэвона. С этими деньгами пошел на Чонгечон. Нашел магазинчик, на котором была надпись «продажа учебников для поступления в ВУЗ». Хозяину магазина с виду было чуть больше 40 лет. Я сказал, что приехал из деревни и хочу купить книги, чтобы готовиться к экзаменам, на что он спросил, какие мне нужны.

— Дело в том, что я не знаю, по каким книгам мне нужно готовиться.

Хозяин посмотрел на меня с жалостью.

— Гуманитарные или естественные науки? Гуманитарные или естественные? Такие слова я слышал впервые, но я окончил коммерческую старшую школу, и брат учился в университете на факультете коммерции, поэтому я с уверенностью сказал.

— Я хочу поступить на коммерческий факультет.

— Ну так это гуманитарные. А в какой университет ты собрался поступать?

— Мне нет разницы, в какой. Дайте мне книги, чтобы поступить в любой.

Хозяин магазина с удивлением посмотрел на меня и стал выбирать книги на переполненных полках. Хозяин выбрал несколько томов и стал считать на счетах.

— Тридцать тысяч хван. Это я тебе очень дешево отдаю.

— Как же быть? У меня всего-то десять тысяч…

— Парень, ты сейчас в игрушки играешь с занятым человеком, да? Странный ты какой… Хозяин разозлился и начал ругаться. Ругань становилась все более яростной, я не выдержал и сказал тихо, себе под нос.

— Я разве сказал, что в университете хочу учиться? Я просто сказал, что экзамены хочу сдать…

Услышав эти слова, хозяин еще больше завелся.

— Ты что сказал!? Ненормальный какой-то. Повтори, ты что сказал?!

Я сказал, как есть.

— Чем дальше, тем не понятнее. Зачем тебе экзамены сдавать, если ты в университете не собираешься учиться?

Я продолжал оправдываться. Мне казалось, если я не успокою хозяина, то живым из этого магазинчика я не выйду. Выслушав меня, хозяин положил книги обратно на место, начал выбирать другие.

— Будешь заниматься по этим книгам, сможешь поступить в университет. Дай деньги, которые есть, и забирай книги. Остальное потом отдашь.

Я растерялся из-за резко изменившегося поведения хозяина, но он толкнул меня в спину.

— Уходи скорее, пока я не передумал, деревенщина.

Я не мог поверить, прижал книги к груди, попятился к выходу, затем побежал во весь дух. Бежал, чтобы он не смог догнать меня, если бы передумал.

Благодаря отругавшему меня хозяину магазина я достал учебники, но времени на подготовку было мало. Утром и вечером я помогал родителям на рынке, а когда оставалось время, готовился к вступительным экзаменам. По книгам, которые мне по дешевке отдал хозяин магазина, я понял, насколько ничтожными были те знания, которые мне давали последние 3 года в школе. И я усердно занимался.

В конце концов, я подал документы в Университет Коре на факультет коммерции. До этого я просмотрел условия приема на тот же факультет в разных университетах, в результате выбрал именно этот, потому что там не нужен был для поступления второй иностранный язык. Это был 1960 год, в университете Коре только создали отделение менеджмента на факультете коммерции, поэтому предполагалось, что будет большой конкурс.

В университете Коре с друзьями

До экзаменов осталось совсем мало времени, но я не мог не помогать родителям на рынке. Я уставал от тяжелой работы так, что не мог вечерами даже пошевелиться. Остался месяц до экзаменов, и я не спал ночами, пил лекарство, прогонявшее сон, которое было в те времена популярно среди учеников. И тут мой организм не выдержал, и я слег за три дня до экзамена. Дома никто не проявлял никакого интереса к моей подготовке. Домашние просто мне не запрещали, пусть попробует сдать экзамен, и не более того.

В день экзамена я вышел из дома, пошатываясь. Хорошо сдал английский и математику. Но особо не надеялся, что поступлю. Я был доволен уже тем, что сдал вступительный экзамен. Поэтому я с легким сердцем ждал результатов экзаменов.

Однако в списке поступивших оказалось и мое имя. Моя мечта сбылась! У меня теперь было незаконченное высшее образование. Знакомые на рынке Итэвон тоже радовались за меня и спрашивали, есть ли деньги на учебу. Я отвечал им, улыбаясь.

— Мне не нужны деньги. Потому что я поступил, и у меня уже есть незаконченное высшее образование.

— Что ты такое говоришь? Надо проучиться хотя бы один семестр, чтобы было незаконченное высшее. Если ты даже поступил, но не зарегистрировался, то это все равно, что ничего.

Потом я узнал, что на самом деле так и было. В тот же момент у меня потемнело в глазах. Потому что я стоял перед задачей, несравнимо более сложной, чем поступление. Где же я достану денег на учебу? Даже незаконченное высшее образование мог получить не всякий. Мне ничего не оставалось, как отказаться от этой затеи.

Но шанс все-таки появился. Знакомые, которые знали, в какой я ситуации, нашли мне работу, за что я был им очень благодарен. Это была работа мусорщика по утрам, как только разрешалось ходить по улицам. Казалось, если постараться, можно будет накопить денег на учебу. Я предполагал, что работа будет непростой, и в самом деле, сил едва хватало.

Работа моя сводилась к тому, чтобы загружать тележку мусором и отвозить его в сторону района Самгакджи, Хебангчон и Богвандонг, проходя мимо американской военной базы, а потом надо было идти еще долго, до пустыря, где весь мусор и складывался. Так я должен был сделать шесть ходок, после чего работа моя заканчивалась. Тяжелую тележку трудно было толкать в гору, но еще сложнее и опаснее было спускаться с ней с пригорка.

Я начал работать, чтобы оплатить первый семестр, но так уборкой мусора я перешел на второй курс, а на третьем решил участвовать в выборах президента студенческой ассоциации.

В 1961 году, когда я поступил в университет, произошел военный переворот 16 мая. Атмосфера в университете Коре, в котором было инициирована студенческая революция 19 апреля годом раньше, была тяжелой.

Моя жизнь не претерпела особых изменений после того, как я стал студентом. Рано на рассвете я выходил на рынок, грузил на тележку мусор и виртуозно, как акробат, проходил по пригоркам Итэвона. А после возвращения с занятий я должен был помогать матери.

Времени на учебу не хватало, только ночью со слипавшимися глазами я писал работы.

Так же и в университете. У меня было свободное время только между лекциями. Когда находились свободные минуты, я читал книги и погружался в размышления. У меня не было времени, как у других студентов, выпивать или встречаться с девушками. И соответственно у меня не было друзей.

Когда я перешел на второй курс, мама купила лавку на рынке. С этим были связаны огромные перемены.

В детстве, когда я продавал на рынке разные мелочи, или когда мы продавали с мамой хлебцы и рисовый поп-корн в Поханге, или когда я бродил по безлюдной дороге с тележкой, нагруженной фруктами, мечтой всей нашей семьи было иметь пусть маленькую, но «свою лавку» на углу рынка.

Когда мы продавали что-нибудь на дороге, перед лавками на базаре, торговцы прогоняли нас, приказывали отойти в сторону. В такие моменты я ненавидел их, и моей мечтой было выкупить эти места в будущем (когда я стал директором строительной компании «Хёндэ», я приехал на тот рынок, но той лавки уже давно не было, так как изменилась планировка города).

И вот, в конце концов, сбылась моя мечта.

Однако от того, что у нас появилась лавка, работы меньше не стало. Я работал до изнеможения. И хотя я был молод, для меня было не по силам вставать каждый день в 4 утра и убирать мусор.

Однажды я решил, что армия может стать для меня спасительным выходом. Мне казалось, что в армии намного лучше. Не надо было беспокоиться об одежде, еде и крыше над головой, следовало только привыкнуть, и на душе будет легче. Я считал, что это единственная возможность для меня как-то передохнуть в такой тяжелой жизни.

С трудом закончив первый семестр 3 курса, я добровольно пошел в армию. Я провел первую ночь в подготовительной базе Нонсан, а на следующий день был медосмотр. Все проходили его успешно, но когда очередь дошла до меня, военный врач, прикладывая к телу стетоскоп, долго возился со мной.

— Ты пришел сюда, не зная о состоянии своего здоровья?

— Я ничего не знаю.

— Да с таким здоровьем в армию не берут. Как же ты жил, что в двадцать лет у тебя такое состояние. Надо пройти тщательное обследование.

После обследования мне сообщили, что бронхи мои очень расширены. Поставили диагноз: бронхоэктаз. У меня уже давно не проходил кашель и часто была высокая температура. Каждый раз мне хотелось прилечь. Тогда это было из-за расширения бронхов. Но проблема была не только в них. Еще у меня был синусит. Военный врач сказал мне.

— Полностью излечить бронхоэктаз невозможно. У тебя при перенапряжении высоко поднимается температура, поэтому ты не сможешь пройти военную подготовку. Еще и синусит в тяжелой форме. Как же ты с таким здоровьем в армию собрался, ты, что, думал, здесь санаторий?

В конце концов, мне сказали, что я негоден и отослали меня с подготовительной базы обратно. Когда другие любыми средствами хотели избежать армии, я не мог попасть в нее из-за состояния здоровья, как бы мне этого ни хотелось. Когда я вернулся домой, пришли с проверкой из роты безопасности, не сбежал ли я оттуда.

Потом с помощью друзей я попал в больницу при государственном учреждении. Это была больница, где почти не надо было платить за лечение. Именно тогда я понял слова, что бедным хуже всего в больнице и тюрьме.

Однажды утром врачи обходили больных. Ответственный врач был с группой практикантов, он просмотрел историю моей болезни и высказал свое мнение. К тому моменту я уснул было, но, услышав разговор врачей, проснулся. Ответственный врач говорил.

— Пациенту не подходит это лекарство. Выпишите ему это (произнес на английском название) лекарство. Тогда один из практикантов сказал.

— Пациент очень бедный, поэтому это лекарство купить ему не по силам.

— Правда?

Они отошли к пациенту, который лежал возле меня. А я не мог открыть глаза. Потому что, если бы я открыл их, то они узнали бы, что я все слышал, и я оказался бы в жалком положении.

Я находился в больнице впервые, за месяц мне стало немного легче, и я выписался. А те лекарства, которые я пробовал там, хотя они и были дешевые, очень мне помогли.

Выписавшись из больницы, я снова стал ходить в университет, а по утрам убирать мусор. Но в семье произошли перемены. Когда я перешел на третий курс, брат окончил Сеульский государственный университет и устроился на работу в компанию "Колон". Сын, надежда родителей, закончив учиться, начал работать. Работа на рынке Итэвон продолжалась, но обстановка в доме стала лучше.

Ситуация в стране быстро менялась. Из-за жесткой политики военной диктатуры после событий 16 мая усилились студенческие демократические протесты против позорного корейско-японского саммита. Движение против саммита превращалось в движение против диктатуры. Студенческие протесты, стихийные во время студенческой революции 19 апреля 1960 года, обретали организованную форму. Были четко определены причины, цели и логика противостояния, студенты проявляли особенную сплоченность.

Максимальную организованность студенты показали во время событий 3 июня 1964 года. И именно 3 июня, так же как и революция 19 апреля, стало началом демократического движения, противостоявшего военной диктатуре последующие 30 с лишним лет.

В то время, при обострении студенческой политической активности, проходили выборы президента студенческой ассоциации на каждом факультете. Я решил выступить кандидатом на своем коммерческом факультете.

Я не мог участвовать в деятельности кружков, у меня не было друзей. И даже не было близких из своих одноклассников (потому что после открытия вечерней коммерческой старшей школы я был первый, кто поступил в университет). Было только несколько друзей, которые приехали из той же провинции, что и я. И почти никто из студентов не знал меня. В таких обстоятельствах я участвовал на студенческих выборах.

Вдобавок, ни разу за время учебы в средней и старшей школе я не высказывал своего мнения перед большим количеством людей. Потому что по характеру я был застенчивый и замкнутый. Но была веская причина, почему я решил участвовать в выборах.

На втором курсе каждый мой день был борьбой с жизненными обстоятельствами. Я должен был бегать с утра, чтобы заработать себе на учебу и проживание. В такой ситуации университет несколько расширил мои взгляды. Нация, демократия, процветание государства. Я начал думать об этих вопросах, и мое внимание перешло от личных проблем к общим. Корея была такая бедная страна, что выпускники, устроившиеся на работу, являлись гордостью университетов. Поскольку я родился в этой стране, я понимал, что ей нужны мой опыт, идеи и действия.

На мой взгляд, цель и логика студентов, выходивших на забастовки, была не очень ясной. За исключением нескольких лидеров, для остальных студентов забастовки были своеобразным «развлечением».

Я раньше, чем другие студенты, почувствовал жестокую реальность жизни, поэтому более зрело смотрел на студенческое движение. Разве можно было допустить, чтобы в университете, где так дорого учиться, из-за протестов останавливалась учеба? Часто студенческие забастовки были всего лишь детонатором для взрыва недовольства безработных и бездомных. Я так же, как и многие, был обеспокоен нестабильной ситуацией, как в университетах, так и во всем обществе. И считал это огромной проблемой.

К тому же я хотел изменить свой замкнутый характер. Я хотел преодолеть тот мир, в котором я был один, чтобы вырваться на свободу. Я хотел стать свободным, открытым и активным.

Я участвовал на выборах не для того, чтобы победить. А для того чтобы участвовать в них, независимо от того, выберут меня или нет. Даже если я проиграл бы, то все равно многие студенты узнали бы обо мне, и о том, что я думаю. «Я уже не тот Ли Мен Бак, что был вчера. Родился новый Ли Мён Бак. И наступает важный переломный момент в моей жизни» — с такими мыслями я начал действовать.

Но после регистрации кандидатов, я еще раз понял, в какой я находился жалкой ситуации. Хотя это были всего лишь выборы на факультете, они были такими же, как и общественные. Кандидату требовалась определенная известность, уже проявленные им лидерские качества, и больше всего — поддержка сторонников, а также финансовые ресурсы. Из этих четырех факторов у меня не было ничего.

Все равно, ни с кем не посоветовавшись, я зарегистрировался, и только после этого встретился с друзьями, выходцами из моей провинции. Когда я за кружкой рисового пива, сказал им о своем участии на выборах, никто мне не поверил.

— Что??… Ты участвуешь в выборах президента студенческой ассоциации? Ты еще не пьян, а глупости болтаешь.

Я серьезно рассказал им, что меня подтолкнуло пойти на выборы, но друзей было трудно убедить. Если тебя не устраивает так учеба, то есть же много других способов справиться с этим, — сказали они мне и ушли.

Но я не сдался из-за такой реакции друзей, напротив, стал тщательно готовиться к предвыборной кампании. Было два кандидата. Не было никого, кто бы поддерживал меня, выпускника вечерней коммерческой школы, который ни разу до этого не заявлял о своем существовании, — деревенщина, который исчезал сразу же после окончания занятий. С особым безразличием ко мне отнеслись студенты 3-го курса. А когда я начал выступать с речью, то неожиданно меня поддержали студенты 1-го и 2-го курсов.

Тогда одним из важных мероприятий предвыборной кампании являлась организация поездок на демилитаризованную зону на арендованном кандидатом автобусе. Но я, у которого не было денег даже на рисовое пиво, не мог об этом даже и мечтать.

— У меня нет возможности проявлять свою финансовую щедрость. Но если я стану президентом, я сделаю все, чтобы наш университет стал похож на настоящий университет, а студенты на настоящих студентов. Я посвящу свою деятельность целям создания такого университета, в котором студенты, которые хотят учиться, смогли бы учиться.

Моя речь была не громкой, но искренней и правдивой.

Сначала со стороны соперников на меня не обращали никакого внимания, но за два дня до выборов отправили ко мне людей. Это были друзья с моей провинции, которые отговаривали меня, когда я впервые рассказал им о своих планах. Они думали, что я откажусь, но были сильно удивлены, когда увидели, что я вступил в предвыборную гонку. И как раз тогда, из лагеря противников ко мне направили «секретного посланника».

— Тебя просят отказаться от участия, вдобавок, оплатят все расходы, которые ты затратил на выборы. Мен Бак, у тебя все равно нет шансов победить.

— Я тоже не думаю, что у меня есть шанс.

— Зачем же ты тогда собираешься продолжать до самого конца? Уже сейчас ты дал о себе знать. С твоей стороны будет мудрее взять деньги и остановиться.

Но я не отказался. Я ничего не потратил на выборы, да и не на что мне было тратить. Они предлагали мне позорную сделку с совестью. Споры продолжались до рассвета. Некоторые ушли со словами, что «нет смысла помогать тому, у кого нет шансов», а несколько человек остались и помогали мне до конца. Они собрали деньги, которые у них были, купили сигареты, и, раздавая их, просили проголосовать за меня. Сигареты друзей — это было единственным «финансированием моей предвыборной кампании».

После голосования я ждал результатов подсчета голосов. Если бы не требование отказаться от участия, то это были бы выборы без капли сожаления. Ибо, вне зависимости от количества голосов, я уже победил морально, уверенно отказавшись от «темного искушения», предложенного моими противниками. Даже если меня не выберут, сожалений не будет.

Но по результатам подсчетов, я победил с маленькой разницей в 40 голосов. С этого момента в моей жизни начались большие перемены. Я становился все более активным и уже уверенно шел навстречу всем вызовам судьбы.

После того, как я победил на выборах факультета, я хотел принять участие и в общеуниверситетских выборах президента студенческой ассоциации. Но там требовалось голосование депутатов от каждого факультета. А в тот период, для того чтобы получить голос каждого из них, нужны были немалые финансовые средства. Очевидно, в такой ситуации для меня не было смысла участвовать в этих выборах, и я решил приложить все свои усилия в качестве президента студенческой ассоциации своего факультета.

В 1964 году, когда я перешел на 4 курс, студенческое движение было почти на пике. Военной администрации, которая в своей предвыборной кампании пообещала развитие экономики, был нужен капитал. Из-за чего правительство торопилось с нормализацией официальных отношений с Японией, что осуществлялось уже со времен президента Ли Сын Мана.

Несмотря на открытую политику восстановления корейско-японских отношений, это было непростой задачей из-за традиционной неприязни корейцев к Японии. Но военная администрация все равно вела секретные дипломатические переговоры, что привело к еще большим подозрениям и протестам населения. Наконец, оппозиционная партия и общественные организации создали «Общенародный комитет по борьбе с позорной дипломатией в отношении Японии» и начали объезжать регионы.

Даже на фоне таких протестов спикер Республиканской партии Ким Джонг Пиль 24 марта поехал в Японию для завершения переговоров, и тогда в центре Сеула на улицы вышло 5 тысяч студентов.

В начавшейся в Сеульском университете 24 марта забастовке были жертвы, после чего протесты распространились по всей стране. Были ранены 81 студент, а 288 человек задержаны. В тот день в 3 часа дня в университете Коре собралась тысяча человек, студенты приняли «манифест против позорной, не объективной дипломатии в отношении Японии» и вышли на улицы.

Из-за жесткого подавления военной администрацией забастовки 24 марта выступления поутихли, но недовольства сохранялись. После этого на протяжении трех месяцев время от времени проходили акции протеста, но их содержание изменилось. От протестов против позорной дипломатии в отношении Японии движение перешло к требованиям «свержения военной администрации».

Но в университете Коре президент студенческой ассоциации занимал пассивную позицию, поэтому проявлять какие-либо организованные действия было сложно. Для обсуждения этой ситуации собрались студенческие президенты всех факультетов, после чего решили наделить обязанностями заместителя президента меня и лидера юридического факультета Ли Кенг У.

По мнению студентов было неприемлемым сохранять национальные противоречия между странами, прикрывая их простой экономической логикой. Если вспоминать нашу историю, то действительно с нормализацией корейско-японских отношений торопиться не стоило. И, конечно, Япония должна была прийти с извинениями к нам, а никак не Корея — на секретные переговоры к японцам с протянутой рукой, что просто подрывало честь и достоинство корейской нации.

Итак, военная администрация рассматривала восстановление корейско-японских отношений из реальной необходимости, а студенты и большая часть народа — как неразрешенный вопрос в истории народа и страны. Поэтому намерения военной администрации было поспешными и необдуманными.

Я много думал о том, как бы студенческие демонстрации не повредили участникам переговоров от корейского правительства. Мне не нравилось, что не имеющие политического опыта военные так упорно продвигались к корейско-японскому саммиту. Но раз уж переговоры начались, я желал, чтобы наша сторона добилась более эффективного результата, используя в переговорах студенческие протесты (в дальнейшем я настаивал на этом и как представитель студентов сообщил свое мнение высокому государственному чиновнику, но узнать о результатах мне так и не довелось. Тогда зачинщики забастовки 3 июня были обвинены по статье «подстрекательство к мятежу», поэтому можно сделать вывод, что мои слова остались без всякого внимания).

Итак, на меня были возложены обязанности заместителя президента студенческой ассоциации университета Коре, и я со всеми своими идеями приступил к подготовке масштабного студенческого выступления. Было запланировано, что в полдень 3 июня 1964 года студенты выйдут на улицы Сеула и будут участвовать в массовой демонстрации против корейско-японского саммита. При подготовке этой акции следовало остерегаться служб государственной безопасности, поэтому все проводилось строго секретно, и я находился в самом центре событий.

По плану в полдень 3 июня 12 тысяч студентов вышли на улицы Сеула и активно участвовали в демонстрации. Масштаб выступлений был не меньше, чем в студенческой революции 19 апреля. Перепуганные власти с 8 часов вечера того же дня объявили военное положение. Полиция вычислила зачинщиков событий и выписала ордер на арест Ким Джунг Тхэ, Хен Сынг Иля, Ким До Хена из Сеульского государственного университета, и Ли Мён Бака, Ли Генг У, Пак Джонг Хуна из университета Коре. Начались долгие, мучительные дни, когда я скрывался от властей.

Скрываясь от полиции, я и Ли Генг У (президент юридического факультета) пришли к нам домой. У меня был документ со списком тех, кто участвовал в подготовке демонстрации 3 июня с подписью «сохранить в тайне все, что было здесь сказано». Если бы меня поймали с этим документом, то это было бы равносильно раскрытию всех основных участников. Я спрятал дома этот документ и, уставший, прилег на кровать, не снимая кроссовок.

Потом, как мы и предполагали, домой пришли сыщики, а мы успели сбежать через забор. Тогда мы решили найти другое место для укрытия. Я прятался в городе и до обеда позвонил брату в офис. Брат быстро сказал мне идти к его другу. Это был его однокурсник и коллега по работе, который совсем недавно женился. Я переночевал у молодоженов в районе Вонхеро один день, а потом ушел, чтобы не причинять им лишних беспокойств. Ведь военная администрация объявила, что наказаны будут и те, кто укрывает беглецов.

Я вышел от друга брата и пошел по мосту через реку Хан. Брат сказал, что можно укрыться в Пусане, и я отправился на юг страны.

До Пусана было добраться нелегко. Я ехал на поезде, если что-то казалось подозрительным, пересаживался на автобус. На дорогу до Пусана ушло несколько дней. Но и в том доме в Пусане, где я скрывался, долго оставаться мне было нельзя. Однажды хозяин пришел с газетой и сказал.

— Студент, посмотри. Наказывают и тех, кто укрывает. Мне не хочется это говорить, но тебя ведь все равно когда-то поймают. Тогда раскроется, что ты скрывался в нашем доме, и мне тоже придется отвечать. Так что ты уж решай, как быть…

Мне больше негде было прятаться. И совсем не осталось денег. Я думал, как это несправедливо. И что я сделал плохого?

После слов хозяина, я, озабоченный, вышел на улицу подышать свежим воздухом, и тут мне в глаза бросился плакат с изображениями особо опасных преступников. Я подошел поближе, стал рассматривать фотографии на плакате. И там, в одном ряду с преступниками, было и мое фото. То есть, я был все равно, что совершивший тяжкое преступление. Ноги у меня стали ватными. Я тут же позвонил брату. Брат очень за меня переживал. И спросил, что я собираюсь делать.

— Я сам к ним пойду. Хотя это не признание своей вины.

— Говорят, что если признаешь вину, то смягчают наказание. В городской полиции работает мой знакомый, который из нашей провинции. Хватит мучиться, возвращайся в Сеул и иди к нему.

— Брат, я не могу признать вины. Какое я преступление совершил? Я просто сам к ним приду.

— Да, правильно ты решил. Но будь осторожен, чтобы тебя по дороге не поймали.

Возвращаться в Сеул было еще сложнее, чем убегать в Пусан. Надо было не попасться в ловушки. В конце концов, я встретился с тем самым знакомым брата, после чего «заявился» в городскую полицию. Но потом я узнал, что этот знакомый был отмечен как сыщик, который меня поймал. И даже получил за меня вознаграждение.

Я удивился, когда пришел в полицию, что там знали не только все места, где мы планировали провести демонстрацию 3 июня, но у них даже был подробный список тех, кто помогал нам в организации. То, что среди членов студенческой ассоциации оказался «стукач» из центрального информационного ведомства, я узнал некоторое время спустя. Через 10 лет я услышал, что он стал сотрудником спецслужбы.

Я проходил расследование в военном департаменте, который относился к столичному управлению обороны в районе Пильдонг. Можно сказать, что тогда, в военной ситуации, допрос проходил, как пытки. Следователь, видя, что я ничего ему не говорю, шантажировал меня как мог. А спать мне вообще не давали.

— Есть разные способы заставить тебя говорить. Мы можем засунуть тебя в морозильник, а можем привязать к твоей шее камень и выбросить в море в Инчоне. В общем, отправить тебя в мир иной, это совсем не сложно. Говори, сволочь, пока по-хорошему, если не хочешь погибнуть, как пострадавший от несчастного случая.

Но я все равно молчал. Потому что я должен быть сдержать обещание, которое мы дали с товарищами. Следователь, видимо, решил, что не стоит терять времени зря, и дал мне список мест, где планировалась демонстрация, и список участников. Это была информация, которую передал их шпион.

Расследование закончилось. В то время, пока шел суд, военное положение было отменено, и право окончательного решения перешло в суд гражданский. Но это не означало, что наказание будет более легким. Я был приговорен к 5 годам лишения свободы, другие «зачинщики» получили столько же, нас перевезли в тюрьму Содэмун.

Среди обвиненных по делу 3 июня скрылся только Пак Джонг Хун, а все остальные, Ким Джунг Тхэ, Хен Сынг Иль, Ким До Хен, Ли Генг У и я, были заключены в обычные тюремные камеры. Старосты в камерах не воспринимали нас, как преступников. А сами преступники хорошо относились к студентам, которых посадили за борьбу против диктатуры.

В камере, куда меня посадили, были осужденные за изнасилование, убийство, мошенничество, воровство и другие тяжкие преступления. В свободное время они рассказывали о своих «геройствах».

Осужденные студенты превратили тюрьму в еще одно место борьбы и объявили голодовку. Бойцовский дух демократического движения еще более укрепился в тюрьме. На суд приходили политики оппозиционных партий, религиозные деятели, юристы, представители культуры, и горячую поддержку выражали сами студенты. Казалось, что мы стали героями.

Действительно, общественные деятели, которые боролись против диктатуры, сделали из нас героев и не скрывали своих помыслов, воспользовавшись случаем, изменить политическую ситуацию. В тюрьму, чтобы подбодрить нас, приходили даже знаменитые политики, бывший президент Юн Бо Сон и другие. И студенты в тюрьме считали естественной такую поддержку общества.

Но я прекрасно понимал, что мы не сделали ничего, чтобы сравнивать себя с умершими в этой тюрьме патриотами и борцами за независимость. Протест против позорной дипломатии правительства был ничтожным по сравнению с деяниями борцов прошлого. Ибо не все, кто критикует страну, являются патриотами. Это было просто обязанностью молодого поколения, которое любит свою родину. И это не стоило того, чтобы возвеличивать себя до уровня национальных героев.

Осмыслив все это в тюрьме, я понял, что должен делать. Я стал отдавать все свои силы учебе, которую оставил без внимания, когда был президентом студенческой ассоциации факультета или заместителем президента университетской ассоциации. Я читал книги и не только по специальности, много думал. Я задумался о прожитых 20-и годах, когда я не жил, а просто выживал, размышлял о предназначении человека и общества.

В тюрьме у меня появилась «свобода», которой у меня, по сути, никогда не было. И я считал, что мне повезло.

В тюрьме я стал оптимистом. До этого я думал, что жизнь моя невыносима, что это просто жизнь «на дне». Я думал, что отчаяние никогда меня не оставит.

Но когда я попал в тюрьму, я понял, что пессимизм и оптимизм — относительные вещи. Тот, кто находится внизу, и постоянно сравнивает себя с теми, кто выше него, — пессимист. А тот, кто считает свое положение высоким по сравнению со многими другими, — оптимист. Если с позиции свободного человека посмотреть на жизнь в тюрьме, то она покажется безнадежной, но такая жизнь является чистой и искренней для человека, которого ведут на смертную казнь. Когда я каждый день смотрел на заключенных, которые в пяти метрах от меня ходили вдоль заборов и считали оставшиеся им дни, я смог изменить свое отношение к прошлому — с отчаяния на осознание его ценности.

В суде по делам студенческой забастовки 3-го июня 1964 г.

И еще я на себе испытал, какая безграничная возможность выживания заложена в человеке. По началу, несколькими каплями воды, которую давали утром для умывания, я не мог обмыть даже руки. Но не прошло и месяца, как я спокойно ею умывался.

Едой была ячменная каша с несколькими горошинами, которые казались мне просто издевательством. Но несколько дней давали кашу без гороха. И когда я делал зарядку (в день дают 10 минут на разминку), я почувствовал, что у меня просто нет сил. Настолько ценны были для жизни и одна капля воды и одна горошина. Тогда я понял, чтобы человеку выжить, не нужно многого.

После этого и до сих пор я ни разу не пил укрепляющих средств «для поддержания здоровья». И не позволял себе роскоши съесть что-то «полезное для здоровья». Если это делается чрезмерно, то нарушает законы самой природы, и зачастую, напротив, вредит здоровью.

В тюрьме я четко обозначил для себя границы студенческого движения. Студенческое движение должно оставаться делом, которое зарождается на основе искреннего порыва, но если попытаться осуществить его, то это может привести к неприятностям. Конечно, у студентов есть право поднять какой-то вопрос, но его разрешение — совсем другое дело.

В тюрьме я понял, что студенческое движение не должно становиться профессией. Я не мог принять студенческие протесты как «опыт» для того, чтобы стать политиком.

Может быть, мои взгляды о разделении ролей между студенческим движением и старшим поколением были идеалистичными и далекими от реальности. Но не всегда идеализм не реален.

Хорошим примером может стать беседа родителей с детьми. Несчастна та семья, где родители и дети не общаются друг с другом. И несчастны те родители, которых игнорируют дети. Равно, и дети несчастны, на которых давят родители. Но не счастлива и та семья, где беседа ведется без души, только ради беседы. Общение возможно тогда, когда дети остаются детьми, а родители — родителями, когда между ними царит уважение и доверие. Но в моей молодости «настоящих отцов» в обществе было не очень много.

Жизнь в тюрьме Содэмун, куда меня привезли в июне 1964-го, закончилась в октябре того же года. В верховном суде вместо 2 лет заключения мне изменили наказание на 3 года условного освобождения. Я вышел на свободу и обнаружил, что за этот короткий срок стал знаменитым. Задержание, арест, суд, заключение, каждый раз об этом сообщалось на страницах газет.

Было и такое. Родственники со стороны матери жили в Банъяволе недалеко от Тэгу, они выращивали фрукты. Мы были такими бедными, что редко ездили к ним. С их стороны тоже почти не было вестей. И вдруг эти родственники отправили мне коробку яблок, но мне запомнились не это, а адрес на посылке.

«Город Сеул. Район Енгсан. Ли Мён Баку».

Позже я узнал, что они прочитали статью в газете про меня, им стало жаль меня, и они отправили мне яблоки, не зная, какой у нас адрес. Они знали только то, что мы уехали из Поханга и живем в Сеуле, где-то в районе Енгсана, поэтому так и написали: «Сеул, Енгсан, Ли Мён Баку». Я был настолько знаменит, что коробка с яблоками все равно дошла до нашего захудалого жилища в районе Хечанг.

Когда я восстановился в университете, мне, с учетом моего «опыта», сказали, что я могу окончить, не сдавая выпускных экзаменов. Конечно, я был этому благодарен, но все же мне была не по душе политика университета поскорей избавиться от проблемного студента. Я не мог допустить, чтобы ко мне так относились. Тем более что в тюрьме я много занимался по специальности.

Я сказал, что мне не нужны оценки ни за что, я подходил к каждому профессору и говорил, что буду сдавать экзамен. В университете удивлялись, говоря, что в первый раз видят студента, который отказывается от оценок, которые ему ставят автоматом. Преподаватели должны были из-за меня еще раз составлять экзаменационные вопросы, принимать экзамен, проверять работы, тратить свое время, но никто из них не выказывал раздражения. Я ходил по кабинетам профессоров и сдавал экзамены. В тюрьме я, можно сказать, готовился к экзаменам, поэтому и оценки были хорошие.

Выбор в президенты студенческой ассоциации и события 3 июня, побег и время в тюрьме — за этот год я пережил многое, и чувствовал себя как та куколка, у которой появились крылья.

Были изменения и у нас дома. Как только я перешел на 4 курс, второй брат нашел двухкомнатный домик в районе Хечанг, и наша жизнь в комнатушке на Итэвоне закончилась. Может, потому что мать поняла, что теперь я могу подняться сам, она, являвшаяся главной опорой в моей жизни, решила позволить мне жить самостоятельно. За те 20 лет, с тех пор, как мать вернулась из Японии, у нее не было ни одного спокойного дня, и здоровье ее было подорванным. Какой же диагноз получила бы она, если бы, как я в армии, она прошла медосмотр? Весь ее организм ослаб, особенно сердце было больное из-за постоянных переживаний и тяжелого труда.

Мать пришла ко мне на свидание в тюрьму только один раз. В конце сентября 1964 года. Я не мог появиться перед матерью в одежде заключенного, она итак страдала из-за того, что ее младшего сына осудили. Я попросил у тюремщика разрешения переодеться в гражданскую одежду и вышел в комнату для свиданий.

Мать была в белой траурной одежде. У нее наверняка была и другая, почему же она оделась именно так? Если бы не эта одежда, душа моя болела бы не так сильно. А больная мать изо всех своих сил старалась делать вид, что здорова. Я просто не мог найти себе места. Она посмотрела на мою щетину, а затем в глаза.

— Мен Бак, я думала, что из тебя не будет толку. Но, на самом деле, ты лучше всех. И сейчас я думаю, что ты действовал правильно. Действуй всегда согласно своему убеждению, а я за тебя буду молиться.

Это было все, что сказала мне мать на свидании. И это было впервые, когда она была на моей стороне. Между нами повисла свинцовая тишина, казалось, тяжелее, чем тюремные решетки. Но эта тишина была полна доверия к сыну, а также трепетного чувства благодарности. Мать еще раз посмотрела на меня и отвернулась без слов.

— Еще осталось время.

Тюремщик сообщил, что осталось еще 5 минут, такой сухой показалась ему встреча матери и сына, или ему стало жаль нас.

— Увидела и хватит.

Мать была таким человеком.

Когда она в детстве заставляла меня идти помогать родственникам, с ее стороны не было долгих разъяснений. Достаточно было короткого и четкого указания. Но на свидании, наверное, и матери было сложно сдерживать свои чувства. Она бы просто разрыдалась, если бы дольше смотрела на сына в тюрьме. После этой встречи я навсегда запомнил ее слова «действуй всегда согласно своему убеждению».

Я вышел из тюрьмы, когда мать тяжело болела. Состояние ее ухудшалось. Мать родила семерых детей, двоих похоронила, младшего сына тоже чуть было не потеряла, и казалось, что она успокоилась только когда меня, наконец, освободили.

Как было уже сказано, у матери не было ни одной спокойной минуты, пока она не поставила всех на ноги; она никогда не тратила на себя время и деньги; у нее не было ничего своего, — 15 декабря этого же года мамы не стало. Сразу же после того, как средний брат заключил договор на покупку дома в районе Имун.

Она умерла именно в тот момент, когда сбылась ее мечта иметь «свой дом». Отец и мать выжили после кораблекрушения, возвращаясь на родину, пожертвовали всем ради семьи, работая на рынке Поханга и Итэвона. Как же тосклива была ее смерть в чужом доме! Все родные плакали, когда мама уходила на небеса, и плакали в тот день, когда переезжали в новый дом.

Мама, о которой думали дети, и жена, о которой думал отец, это совсем разные образы. Отец провел оставшиеся годы в Ичоне провинции Кенги. Старший брат купил для него небольшое хозяйство. Как только он переехал, он перенес могилу матери с собой. И сам сделал надпись на ее надгробье.

«Завершив свои жизненные мучения, ты так и не смогла увидеть успеха детей, теперь покоишься здесь, — прости, что я без тебя наслаждаюсь жизнью».

Отец умер в 1981 году, когда я был директором строительной компании «Хёндэ». Он умер в декабре, так же, как и мать.